Снежные хроники. Тайны имен. Книга первая

— Мама, — подумала Вера.

Слева что-то мягко вспыхнуло.

— Вадим.

Ещё несколько искр потянулись вверх и сцепились.

— Илья. Натан. Папа. Домино, вредный хвостатый предатель…

Светлая лужица вздрогнула. Где-то внутри неё появилось ощущение плеч. Потом головы. Потом очень смутное, но уже родное чувство: я — это я. А это всего лишь сон.

Это было обнадёживающе.

И очень, очень странно.

Через минуту — или час — или сколько тут вообще полагалось одной минуте — Вера уже была похожа не на лужу, а на неудачно слепленного снеговика с амбициями человека. Верхняя часть собралась неплохо. Руки имелись. Голова тоже. Волосы, правда, пока напоминали светящийся сугроб, который задумался о причёске, но не довёл дело до конца.

Ног не было.

Точнее, они где-то были, но глубоко внизу, словно мир решил припрятать их до лучших времён.

Просто

— Помогите! — крикнула Вера.

На этот раз вышло уже вполне по-человечески.

Голос разошёлся по воздуху светлыми кругами, как бывает на воде, если бросить камешек. Только вместо воды здесь был снег, и вместо камешка — паника.

— Помогите! — крикнула она ещё раз. — Кто-нибудь! Я тут застряла! И это, между прочим, не метафора!

Никто не ответил.

Где-то далеко серебристо переливались башни. Над низкими холмами проносились лёгкие светящиеся существа, похожие то ли на птиц, то ли на мысли, которым срочно надо куда-то успеть. Но возле Веры было пусто.

Она уже набрала воздуха для третьего крика — возможно, самого драматического в своей карьере, — когда прямо над её головой кто-то сказал:

— Она шумит.

Второй голос ответил:

— Она не шумит. Она объявляет бедствие. Это другое.

Вера задрала голову.

Над ней висели два существа. Не очень большие. Не страшные. Но настолько странные, что первые три секунды хотелось просто моргать и ждать, пока мир исправится сам.

Первое было тонкое, вытянутое, с мягким белёсым светом внутри, будто его собрали из утреннего инея и одного очень осторожного вздоха. Очертания у него всё время слегка менялись: то становились чётче, то расплывались, как рисунок на запотевшем стекле. Глаза — если это были глаза — были тёмные, круглые и удивлённые.

Второе чудо выглядело ярче, резче, угловатее. По его золотисто-оранжевому телу всё время перебегали искры, словно оно не ходило, не стояло и даже не существовало спокойно, а постоянно слегка спорило с собственными границами. У него было выражение существа, которое за один день успело встрять в пять разговоров, три спора и одно недоразумение — и собирается продолжать.

— Вы кто? — спросила Вера.

— Она спрашивает! — оживлённо воскликнуло яркое существо. — Значит, соображает. Это хорошо. Или плохо. Не решил.

— Сначала ответь, — мягко сказало белёсое. Потом повернулось к Вере. — Мы Инь и Ян.

— Я Ян, — быстро добавило золотистое. — А это Инь. Она думает медленно, зато слишком много.

— А Ян думает быстро, — сказала Инь, — и потому не всегда тем местом.

— Прелестно, — сказала Вера. — Очень рада знакомству, я Вера. А теперь, может быть, вы объясните, почему я выгляжу как недоделанная снежная катастрофа?

Оба существа наклонились ниже.

Ян облетел её кругом.

— Потому что ты недособралась.

— Очень полезное наблюдение.

— Я стараюсь.

Инь присела прямо в воздухе — если можно присесть, не имея ни стула, ни пола, ни, кажется, твёрдого убеждения в необходимости анатомии.

— Ты упала свежей, — сказала она. — Новые всегда рассыпаются. Особенно если долго падают и по пути много думают.

— А если не думают?

— Тогда падают быстрее, — оживился Ян. — Но и теряются чаще. Ты, кстати, неплохо держишься для лужи.

— Спасибо, — сказала Вера сквозь зубы. — Я всегда хотела услышать это о себе.

Ян присмотрелся.

— А она язвит.

— Значит, точно живая, — кивнула Инь.

Это прозвучало так буднично, что Вера даже не сразу возмутилась.

— Конечно, я живая!

— Вопрос философский, — заметил Ян. — Здесь многие живые, пока их помнят. А некоторые очень бодрые, пока на них кто-нибудь смотрит.

— Где здесь? — быстро спросила Вера. — Что это за место? Почему я упала снегом? Почему у меня не было ног? Почему всё светится? Почему вы вообще… такие?

— Сразу много, — сказала Инь.

— Люблю таких, — сказал Ян. — Только появились, а уже хотят объяснение мира в трёх словах и желательно до обеда.

— У нас нет обеда, — напомнила Инь.

— Вот поэтому все такие нервные.

Вера уставилась на них.

— Вы можете отвечать по-человечески?

— Можем, — сказал Ян. — Но иногда не хотим.

Инь вздохнула тем видом, каким существа вздыхают, когда рядом с ними уже давно и, вероятно, надолго поселилась чужая неугомонность.

— Это Снежный Мир Смыслов, — сказала она. — Здесь всё, что было когда-то названо, подумано, сказано, почувствовано, оставляет след. Всё это собирается, падает снегом, ложится слоями и становится частью мира.

Вера замолчала.

Сказано было просто. Но в этих простых словах что-то было слишком большое.

Она огляделась.

Теперь, когда страх чуть отступил, мир действительно выглядел именно так — как место, сотканное не из камня и дерева, а из чего-то более тонкого и упрямого. Из памяти. Из мыслей. Из разговоров. Из всего, что люди обычно считают невидимым, пока оно не исчезнет.

— А почему снег? — спросила она.

— Потому что падение из вашего мира — самый честный способ появления, — ответила Инь.

— И потому что так красивее, — добавил Ян. — Миры, знаешь ли, любят наряжаться.

— Новый снег падает сверху, — продолжила Инь, — свежий, лёгкий, яркий. Старый уходит глубже. Там он становится плотнее, тяжелее, тише.

— Сверху всё быстрое, — вставил Ян. — Шумное, сияющее, переменчивое. Там города вспыхивают и меняются так часто, что не успеваешь к ним привыкнуть. А глубже всё медленнее. Стариннее. Упрямее.

— Как школа и библиотека? — спросила Вера, сама не зная почему именно так.

— Немного, — кивнула Инь. — Только не совсем. Здесь ничто не копирует ваш мир прямо. Это его отражение, но отражение во сне. Или в реке. Или в памяти того, кто очень любил и немного ошибался.

Вера посмотрела вдаль.

Теперь она замечала, что в одном месте башни были лёгкими, почти воздушными, с яркими линиями и быстрыми мостами между ними. В другом — виднелись более тёмные, спокойные холмы, будто там снег лежал давно и успел стать серьёзным. А ещё дальше что-то мерцало так слабо, что казалось то ли городом, то ли воспоминанием о городе.

— А кто здесь живёт? — спросила она.

— Кто только не живет, — оживился Ян. — Простые. Сложные. Старые. Новые. Те, кого произнесли тысячу раз. Те, кого помнят двое, но крепко. Те, кто родился вчера. Те, кто почти забыт. Те, кто вообще не должен был получиться, но очень старался.

— Мы простые, — пояснила Инь. — Самые маленькие из устойчивых. Можем собирать, соединять, держать форму, если та не слишком капризная.

— А ты, — добавил Ян, ткнув в Веру светящимся пальцем, — сейчас очень капризная форма.

— У меня нет ног.

— Это, наверное, влияет на настроение.

Вера невольно фыркнула.

И тут же воспользовалась моментом:

— Тогда соберите меня.

Инь и Ян переглянулись.

— Вот так сразу? — спросил Ян.

— А что, у вас запись по четвергам?

— Вообще-то, — сказал Ян, — мы не обязаны…

— Но можем, — мягко вставила Инь.

— Но не обязаны, — упрямо повторил он.

— Но можем.

— Но…

Инь просто посмотрела на него.

Ян замолчал. Повисел в воздухе, всем своим сияющим видом изображая величайшую несправедливость, какую только видел этот мир.

— Ладно, — буркнул он. — Соберём. Но если у неё окажется ужасный характер, ответственность на тебе.

— Характер уже есть и он ужасный, — заметила Вера. — И я с ним вполне справляюсь.

— Она мне нравится, — неожиданно сказал Ян.

— Не привыкай, — ответила Вера.

Инь протянула руки.

Из её пальцев потянулись тонкие светлые нити — не верёвки, не лучи, а что-то среднее между движением и намерением. Они коснулись снежного света у Вериных боков, подхватили его, потянули вверх. Ян тут же присоединился — его нити были ярче, резче, и работали с той бесцеремонной уверенностью, с какой опытные люди хватают падающую кастрюлю: не потому, что это красиво, а потому, что кто-то должен.

Вера почувствовала, как под ней что-то собирается.

Сначала смутно.

Потом яснее.

Колени. Голени. Ступни.

Это было довольно неприятно. Не больно — именно неприятно. Как если бы ноги вспоминали, что они ноги, после очень долгой и неудачной попытки побыть облаком.

— Ай! — сказала Вера.

— Прекрасный знак, — заметил Ян. — Значит, материал возвращается к здоровой вредности.

— Тише, — сказала Инь. — Она ещё не скрепилась.

— Я всё слышу, — напомнила Вера.

— Это тоже хороший знак, — сказал Ян.

Через несколько мгновений — или, как подозревала Вера, здесь это могли быть и целые полгода, — она уже стояла. Немного шатко. Немного светясь. Но стояла.

Это было так прекрасно, что ей захотелось сразу побежать куда-нибудь далеко, задавая по дороге ещё сто вопросов.

Она ограничилась десятью.

— Значит, если о ком-то забыли, он исчезает?

— Не сразу, — сказала Инь.

— Сначала тускнеет, — добавил Ян. — Потом слабеет. Потом уходит глубже. Или распадается. Или становится тенью себя.

— А если помнят?

— Тогда держится, — сказала Инь. — Иногда очень крепко. Даже удивительно.

— Имя правда так важно? — спросила Вера.

Теперь оба ответили сразу:

— Да.

Инь продолжила:

— Имя — это то, что собирает тебя в целое. Здесь без имени трудно удержаться. Можно быть сильным, ярким, древним. Но если имя уходит, форма начинает спорить сама с собой.

— А спорящая форма — это всегда некрасиво, — подхватил Ян. — Иногда даже взрывоопасно.

— А вы? — спросила Вера. — Вы тоже… из имён?

— Мы простые, — сказала Инь. — Нас зовут как функции. Нам хватает.

— Я бы предпочёл что-нибудь величественнее, — признался Ян. — Например, «Повелитель Блистательных Решений».

— Ты не умеешь принимать решения, — заметила Инь.

— Вот потому и величественно. Никто не догадается, что не умею.

Вера рассмеялась.

И, смеясь, вдруг снова почувствовала этот мир: сияющий, глубокий, странный, не похожий ни на что, что ей доводилось видеть, и всё-таки до жути родной.

Снежный Мир дышал вокруг неё тихим разноцветным светом. Где-то вдали переливались города. Над одним из холмов проплывало длинное создание, похожее на ленту из света. Небо без солнца сверкало так, будто каждая звезда решила заглянуть сюда лично.

И всё бы, наверное, было почти прекрасно, если бы Вера не вспомнила самое главное.

— Подождите, — сказала она. — А как мне вернуться домой?

Инь и Ян снова переглянулись.

И почему-то на этот раз Вере совсем не понравилось, как долго они молчали.

Инь и Ян переглянулись так, как переглядываются существа, которые знают ответ, но очень не хотят портить им настроение.

— Что? — быстро спросила Вера. — Почему вы молчите вот этим вашим ужасным молчанием?

— Мы не ужасно молчим, — обиделся Ян. — Мы содержательно выдерживаем паузу.

— Это почти всегда плохой знак, — сказала Вера.

— Не всегда, — возразила Инь мягко. — Иногда пауза нужна, чтобы не сказать сразу всё самое неприятное.

— Спасибо, — сказала Вера. — Утешили так утешили.

Шорохи

Она уже открыла рот, чтобы потребовать немедленного ответа, но тут Инь вдруг вскинула голову.

Ян перестал искрить по-обычному и как будто собрался внутрь себя.

А воздух вокруг — тот самый дивный, светящийся, снежный воздух — сделался чуть тяжелее.

Вера это почувствовала сразу.

Не как звук.

И не как движение.

Скорее как чужое внимание.

Как если бы в прекрасный зал, полный музыки и огней, вдруг вошёл кто-то, кто не умеет слушать музыку, но очень хорошо умеет считать чужие ложки.

— Что? — шёпотом спросила Вера.

Ян медленно повернулся к ней.

— А вот и ответ на вопрос, почему не надо было так орать.

— Я не орала! Я звала на помощь!

— Для местных охотников это одно и то же, — мрачно сказал он.

Сначала Вера ничего не увидела.

Только на дальнем склоне светящийся снег вдруг лёг не так. Как шерсть на спине у испуганного зверя. Потом там дрогнула тень — длинная, быстрая и слишком гладкая для чего-то хорошего. Потом ещё одна.

И ещё.

Они выходили из сияния так, как некоторые мысли выходят из головы ночью: бесшумно, дурно и не ко времени.

— Кто это? — спросила Вера, уже заранее понимая, что ответ ей не понравится.

— Шорохи, — тихо сказала Инь.

И, надо признать, название подошло им идеально.

Они были похожи на волков лишь в той степени, в какой страшный сон похож на собаку: общее направление угадывается, но душа отказывается подписывать сходство. Длинные, гибкие, сизо-серебристые, они скользили по снегу так, будто не ступали, а вычерпывали из него свет. Шерсть у них не пушилась и не лежала — она текла, как дым по воде. Морды были узкие, слишком вытянутые, а вместо глаз в них темнели пустые впадины, в которых то и дело проскакивали бледные отблески — будто чужие забытые имена всё ещё метались там и не могли выбраться.

Но самое неприятное были не морды.

А то, как они слушали.

Шорохи остановились полукругом, и Вера вдруг поняла: они не смотрят на неё. Они прислушиваются к ней. К тому, как она собрана. К тому, как в ней держится имя.

Как голодные существа, которые не едят мясо, не пьют кровь, не грызут кости.

Они едят смысл.

— Почему они так на меня уставились? — очень тихо спросила Вера.

— Потому что ты свежая, — ответил Ян.

— И цельная, — добавила Инь.

— И громкая, — закончил Ян. — Что, извини, было стратегической ошибкой.

Один из Шорохов двинулся вперёд.

Снег под его лапами не приминался. Он тускнел.

Там, где существо проходило, разноцветные искры на миг гасли, словно кто-то проводил по миру мокрой серой ладонью.

— Что им нужно? — спросила Вера.

— Откусить кусочек, — сказал Ян с отвратительным спокойствием.

— Какой ещё кусочек?!

— Ну, например, воспоминание. Или имя. Или чувство. Обычно начинают с самого вкусного.

— А что у меня самое вкусное?!

— Судя по выражению их морд, — ответил Ян, — всё.

— Ян, — сказала Инь.

— Я стараюсь быть честным!

Шорохи приближались.

Теперь Вера слышала их лучше. Они не рычали. Не сопели. Не скалились по-волчьи.

Они шуршали.

Тихо, сухо, настойчиво — как страницы книги, которую листают в пустой комнате, хотя там никого нет. От этого звука мурашки у Веры побежали по спине так дружно, будто репетировали заранее.

Она отступила на шаг.

Потом ещё.

— Мы можем убежать? — спросила она.

— Можем, — сказал Ян.

— Успеем? — быстро спросила Вера.

— Нет, — сказал Ян.

— Прекрасно.

— У меня вообще талант к ясности, — заметил он.

Инь сделала шаг вперёд.

Вернее, не шаг — просто оказалась чуть впереди, как вода, которая успевает лечь между берегом и падающим камнем.

— За мной, — сказала она Вере.

— А за мной — если хочешь жить чуть веселее, — добавил Ян.

Они вскинули руки.

Свет вокруг дрогнул.

Снежный Мир Смыслов, до сих пор тихий и прекрасный, вдруг начал перестраиваться прямо на глазах. Холм слева изогнулся и стал выше. За спиной выросла светящаяся гряда. Тонкие серебряные деревья мгновенно вытянулись в плотный сверкающий лес. Дальняя башня рассыпалась туманным сиянием и возникла совсем в другом месте.

— Что вы делаете?! — ахнула Вера.

— Путаем след, — коротко сказала Инь.

— Мы простые, — крикнул Ян, и золотые искры с его рук брызнули в воздух. — Но очень полезные! Я умею смешивать близкое, она — удерживать форму! Вместе мы — страшная бюрократия для любой погони!

Первый Шорох прыгнул.

Вера даже не успела вскрикнуть.

Прямо перед её лицом вспыхнула тонкая белая дуга, и тварь врезалась в неё с сухим, неприятным звуком — не как зверь в стену, а как нож в лёд. Шорох отшатнулся. Из его пустых глазниц посыпались серые искры.

— Бежим! — рявкнул Ян.

Они бросились вниз по склону.

Точнее, Вера бросилась вниз по склону, стараясь не смотреть назад и одновременно ужасно желая посмотреть назад, что, как известно, очень мешает достойному бегу. Инь и Ян скользили рядом с ней, не столько бежали, сколько направляли саму местность: под ногами вспыхивали светлые дорожки, камни уходили в сторону, сугробы сдвигались, образуя проходы.

Позади шуршала стая.

Шорохи неслись без рыка, без воя, без всякого приличного предупреждения. Только сухое, жадное шшш-шшш-шшш по снегу, от которого в горле становилось пусто.

Один из них вынырнул справа — так быстро, что Вера заметила его только тогда, когда серый силуэт уже тянулся к её плечу.

— Осторожно! — крикнула Инь.

Но Ян оказался быстрее.

Он хлопнул в ладоши — резко, зло, с неожиданной для такого вертлявого существа точностью. В воздухе вспыхнуло золотое кольцо. Пространство перед Шорохом дёрнулось, сложилось, будто лист бумаги, и зверь вместо Веры врезался в собственную тень.

Вера никогда раньше не видела, чтобы тень визжала.

Оказалось — неприятно.

— Ничего себе! — выдохнула она на бегу.

— Я же говорил, что я полезный! — крикнул Ян, явно польщённый.

— Позже похвалишься! — отрезала Инь.

Они вылетели на открытую площадку между двумя высокими светящимися утёсами.

Здесь снег шёл гуще. Ярче. Воздух был так насыщен сиянием, что всё вокруг казалось нарисованным молнией.

И это было плохо.

Потому что Шорохам тоже было видно их прекрасно.

Они окружали быстро, грамотно и с тем пугающим терпением, какое бывает у существ, слишком давно делающих одно и то же дело.

— Они нас режут от пути, — сказал Ян.

— Я вижу, — ответила Инь.

— Что значит режут от пути? — спросила Вера, тяжело дыша.

— То и значит. Сейчас нас будут аккуратно делить на части.

— Что за ужасная манера всё объяснять?!

— Зато понятно!

Один из Шорохов присел, готовясь к прыжку.

И тут Вера увидела, как в его пустой глазнице на короткий миг мелькнуло что-то знакомое.

Не лицо.

Не слово.

Ощущение.

Тёплое лето. Смех. Чья-то рука в её ладони. Секунда — и всё исчезло.

Она похолодела.

— Они что… уже что-то съели?

— Много чего, — тихо сказала Инь.

И в этот момент Шорох прыгнул.

Вера отшатнулась, закрывая голову руками, хотя прекрасно понимала, что против существ, которые едят воспоминания, локти — слабая защита.

Но удара не последовало.

Вместо него мир раскололся громом.

Не метафорически.

Не красиво.

По-настоящему.

Небо — это глубокое странное небо без солнца — вспыхнуло бело-золотой трещиной. По снегу прокатился удар, от которого Шорохи разом пригнулись, а у Веры в груди всё подпрыгнуло так, будто её сердце тоже решило срочно убегать отдельно.

На площадку сверху рухнула тень.

Огромная.

Кошачья.

— Только, — сказал голос, от которого воздух вокруг немедленно вспомнил о дисциплине, — попробуйте ещё раз тронуть мою девочку.

Вера подняла голову.

И на секунду забыла, как дышать.

Перед ней стоял Домино.

И не стоял тоже — потому что слово стоял годилось для обычных котов, которые лежат на батарее и лениво презирают человечество. Этот Домино возвышался над площадкой, как гроза, которая решила принять форму кота исключительно для удобства и личного вкуса. Его шерсть была чернее ночной воды и белее свежего снега одновременно; по бокам перекатывались тонкие молнии; усы сверкали, как серебряные нити, а над головой — хочешь верь, хочешь нет — сияла корона. Настоящая. Скошенная немного набок, потому что иначе это был бы уже не Домино, а что-то чересчур официальное.

Хвост его медленно качнулся.

И от этого движения по снегу пробежал свет.

Шорохи попятились.

— Домино? — выдохнула Вера.

Громадный кот скосил на неё один жёлтый глаз.

— А ты ожидала кого? — прогремел он. — Комитет по безопасности с извинениями?

Один из Шорохов, видимо, был либо особенно голоден, либо особенно глуп. А нередко, увы, это одно и то же. Он прыгнул прямо Домино в грудь.

Кот даже не шевельнулся.

Только посмотрел.

И тварь в воздухе развалилась на полосы тусклого серого дыма, которые ветер мгновенно унёс в темноту между холмами.

— Я предупреждал, — сказал Домино почти лениво.

Остальные отпрянули ещё дальше.

Молнии вдоль его шерсти вспыхнули ярче. Корона дрогнула и стала выше.

— Слушайте внимательно, вы, шелестящая мелочь, — сказал он, и в голосе его было столько ледяного достоинства, что даже снег, кажется, лёг ровнее. — Людей можно путать. Людей можно раздражать. Людей можно слегка воспитывать. Но только котам! А трогать мою подданную без моего разрешения — это совсем хамство.

Вера, несмотря на ужас, чуть не фыркнула.

Даже в виде небесного кошачьего божества Домино умудрялся говорить так, будто скандалит из-за неубранной миски.

Шорохи кружили по краю площадки. Они не нападали. Не убегали. Просто ждали момент, когда страх даст слабину.

И Домино это видел.

Он шагнул вперёд.

Один шаг — и снег под лапой взорвался белым пламенем.

— Вон, — сказал он.

Второй шаг — и между ним и стаей пробежала изломанная молния, осветив всё так ярко, что Вера зажмурилась.

— Отсюда.

Третий шаг Домино не сделал.

Он только распушил шерсть, и над площадкой пронёсся такой раскат грома, что у Шорохов наконец сдали нервы — если, конечно, у таких существ вообще бывает что сдавать.

Стая сорвалась с места и рассыпалась по склонам, тая в сияющем снегу. Через несколько секунд остался только их сухой, обиженный шорох, уходящий всё дальше, дальше, дальше…

Потом исчез и он.

Стало тихо.

Только снег по-прежнему мягко светился. Только воздух ещё пах грозой — если гроза могла пахнуть льдом, звоном и слегка подгоревшей гордостью.

Грозовой кот стоял, гордо подняв подбородок, пока всё вокруг не стихло. Только тогда повернулся к Вере. Она сидела на снегу, ещё дрожала, но смотрела на него с тем самым выражением, от которого у него внутри что-то странно щекотало.

— Ты… пришёл, — прошептала она.

Домино фыркнул. Посмотрел в сторону. Потом снова на неё. Подошёл ближе. Сел рядом. Долго молчал.

— Конечно, пришёл, — буркнул он наконец. — Кого же ещё спасать, как не тебя?

Она обняла его грозовую лапу. По-настоящему. Он замер, как будто его пронзило.

— Эй, — тихо сказал он. — Только не плачь на мех. Он не водостойкий.

— Мне было страшно, — прошептала она. — Я подумала, что никогда больше их не увижу… ни маму, ни папу, ни братьев…