Снежные хроники. Тайны имен. Книга первая

— У меня это было без десяти три, — сказал Вадим.

— У меня где-то в половине третьего, — сказала Вера.

— У меня в столовой в четырнадцать сорок, — сообщил Даня. — Я посмотрел специально. После того как меня превратили в «мальчика».

— У нас на истории тоже около этого, — кивнул Илья.

Натан, который времени не засёк, честно сказал:

— Но уже после компота.

— Очень ценные научные данные, — заметила Вера.

— Я стараюсь.

Они замолчали.

За забором проехала машина. На реке за школой кто-то крикнул чайкам что-то бессмысленное, но очень эмоциональное. В обычный день всё это казалось бы просто фоном. Сегодня же звук каждого чужого голоса почему-то напоминал, что свой можно потерять.

— Значит, так, — сказала Вера, потому что кто-то должен был говорить первым, а молчание ей сегодня совершенно не нравилось. — Завтра между двумя и тремя все следим. Записываем. Что именно происходит, с кем, где, во сколько.

— Эксперимент, — обрадовался Даня.

— Да.

— Настоящий?

— Почти.

— Тогда я беру блокнот.

— А я часы, — сказал Вадим.

— А я увеличительное стекло, — немедленно вставил Натан.

— Зачем? — устало спросила Вера.

— Вдруг имя станет маленьким.

Никто не нашёлся, что на это ответить. Что было, пожалуй, самым тревожным.

На следующий день время с двух до трёх тянулось, как жвачка, приклеившаяся к подошве. Вроде и идёшь, а ощущение такое, что тебя кто-то нарочно задерживает.

После второго урока Вера уже смотрела на часы чаще, чем в тетрадь. После третьего — чаще, чем на учителя. После четвёртого ей стало казаться, что стрелки двигаются медленнее обычного. Хотя, возможно, это была уже не мистика, а простая человеческая нервозность, тоже штука малоприятная.

В четырнадцать двадцать семь её отправили отнести журнал в учительскую.

Разумеется.

Когда в жизни начинается что-то странное, судьба немедленно решает, что для полноты картины тебя надо оставить одного в длинном школьном коридоре.

Коридор был пуст. Не совсем пуст, конечно: где-то далеко хлопнула дверь, этажом ниже кто-то засмеялся, из кабинета труда тянуло клеем и древесной стружкой. Но здесь, на этом пролёте, воздух стоял неподвижно. Даже шаги Веры звучали не так — глуше, словно пол под ней слушал и не хотел отвечать.

Она шла мимо стенда с расписанием, мимо фотографий отличников, мимо списка учеников, вывешенного к какому-то школьному мероприятию.

И вдруг остановилась.

Список дрогнул.

Нет — не сам листок. Не бумага. Имя.

Её имя.

Вера Котова стояло в середине, обычное, чёрное, скучное, как все школьные списки. А потом буквы словно пошли рябью. Не исчезли сразу — сначала потускнели, как будто кто-то смотрел на них сквозь воду. Потом мигнули.

И пропали.

На одно мгновение.

На крошечную, невозможную, ледяную секунду.

У Веры внутри всё ухнуло вниз, как в лифте, который вдруг передумал быть надёжным.

Она шагнула ближе.

Имя вернулось.

Но вместе с этим вернулось и нечто другое.

Её позвали.

Не голосом.

Не шёпотом.

Вообще не звуком.

Это было так, будто из мира вдруг вынули один маленький кусочек тишины, и на его месте образовалась пустота, точно по форме её имени. И эта пустота тянулась к ней.

Ве…

Нет. Даже не так. Без звука, без буквы, без дыхания. Просто отсутствие всего остального, которое почему-то знало, кто она.

Вера застыла, прижимая журнал к груди.

Коридор словно вытянулся. Свет на стенах побледнел. Дверная ручка в конце коридора дрогнула, хотя к ней никто не прикасался.

— Нет, — сказала Вера вслух, сама не зная кому.

Слово прозвучало слишком громко.

Мир тут же собрался обратно.

Из кабинета слева донёсся кашель. Где-то внизу пробежали дети. На стенде висел список, и её имя было на месте — самое обычное, будто оно никогда никуда и не девалось.

Но пальцы у Веры дрожали так, будто только что держались за край чего-то очень глубокого.

Домой она шла быстро. Не бежала — это было бы слишком похоже на панику, а Вера не собиралась признавать панику хотя бы из принципа. Но шла так, что ветер цеплялся за рукава и едва поспевал.

Дома уже были Вадим и Даня. Илья пришёл через пять минут. Натан — через семь, с лицом человека, который явно хочет говорить сразу всё.

Домино лежал на спинке дивана и делал вид, что его совершенно не интересуют человеческие дела. Но левое ухо у него было повёрнуто в сторону двери. Это выдавало его с головой.

Вера рассказала всё по порядку.

Про перекличку. Про список. Про то, как имя исчезло. Про зов, который был не звуком, а его дырой.

Когда она закончила, в комнате стало тихо.

Не страшно тихо. Просто по-настоящему тихо — как бывает только между людьми, которые одновременно поняли что-то важное и не очень хорошее.

Первым заговорил Вадим.

— Это проверка, — сказал он.

— Чья? — спросил Даня.

— Не знаю. Но если сначала ошибаются учителя, потом исчезают подписи, а потом имя пропадает со списка… значит, кто-то учится. Сначала пробует на краях.

— Учится стирать? — очень тихо спросил Натан.

Вадим посмотрел на него и не стал врать.

— Да.

Даня сел прямо на пол, скрестив ноги.

— Прекрасно, — сказал он. — То есть у нас завёлся кто-то, кто тренируется делать людей… без людей.

— Очень коряво сказал, — заметила Вера.

— Зато точно.

Илья, который до этого молчал, вдруг сказал:

— Если оно учится, значит, пока не умеет как следует.

Все повернулись к нему.

Он пожал плечами.

— Иначе не промахивалось бы. Не путало имена. Не делало это только на секунду.

Это было разумно. И, как всякая разумная мысль, чуть-чуть утешало.

Чуть-чуть.

— Значит, у нас есть время, — сказала Вера.

— Или оно делает вид, что у нас есть время, — возразил Вадим.

— Спасибо, — сказала она. — С тобой рядом тревожность просто расцветает.

— Я стараюсь быть полезным.

— У тебя получается.

Домино спрыгнул со спинки дивана, подошёл к Вере и ткнулся лбом ей в колено. Не ласково. Утвердительно. Будто ставил печать.

Вера машинально погладила его.

Правила

Ночь тихо вплыла в комнату Веры, разрисовав потолок тенями от фонарей и оставив загадочные узоры на стенах. Девочка удобно устроилась в постели, уже почти погружаясь в сон, когда почувствовала лёгкое шевеление рядом. Домино, важный и пушистый, залез на подушку и, недовольно повертевшись, устроился рядом, прижавшись тёплым боком. Ночью Вере приснился сон.

Сначала — ничего особенного. Белёсый двор, слишком светлый, слишком пустой. Дом без окон. Деревья слишком черные, и воздух, от которого хотелось оглянуться ещё до того, как поймёшь почему.

Потом появился Домино.

Он сидел на заборе, аккуратно обернув хвост вокруг лап, и смотрел на Веру так, как смотрят учителя на ученика, который наконец-то догадался открыть нужную страницу, но уже потерял пол-урока.

— Ну наконец-то, — сказал он.

Вера остановилась.

Ни удивиться, ни испугаться как следует она не успела. Во сне всегда немного поздно для правильных чувств.

— Ты… — начала она.

— Да-да, ты во сне, а я говорю, — отмахнулся Домино. — Не делай из этого событие века. У нас есть дела поважнее твоего изумления.

— Коты не разговаривают.

— Во-первых, обидно. Во-вторых, ещё как разговаривают, просто редко снисходят. В-третьих, слушай внимательно.

Он спрыгнул с забора. Во сне он двигался иначе, чем днём: не просто мягко, а так, будто сам воздух под ним заранее понимал, куда надо лечь.

— Те, кто трогают имена, пока слабые, — сказал Домино. — Но они учатся. А всё, что учится, рано или поздно становится хуже воспитанным.

— Кто они?

Кот дёрнул ухом.

— Они, он, она, оно, я не в курсе. А вот тебе это и предстоит узнать. Если, конечно, хватит ума не влезть в первую же неприятность с разбега.

— Спасибо за веру в меня.

— Я кот, а не благотворительный фонд.

Он подошёл ближе. Глаза у него были жёлтые, ясные и совсем не кошачьи — слишком понимающие, что ли.

— Если хочешь разобраться, — сказал он уже тише, — тебе придётся увидеть их мир.

Вокруг стало ещё светлее. Или, наоборот, темнее — с такими снами никогда не поймёшь.

— Какой мир? — шепнула Вера.

Домино посмотрел куда-то ей за плечо.

И в пустом воздухе, там, где только что ничего не было, на миг заколыхалось что-то похожее на снег.

Только снег этот не падал.

Дверь

Снег висел в воздухе прямо посреди двора — не белый, не серый, а какой-то светящийся изнутри, словно каждая снежинка проглотила по крошечной звезде и теперь стеснялась это признать. Он не кружился, как обычный снег, и не падал. Он просто был. И от этого становилось не по себе.

— Это и есть их мир? — шёпотом спросила Вера.

— Пока только край, — ответил Домино. — Миры, как приличные коты, не выскакивают целиком в первую секунду. Их надо уметь увидеть.

— А если я не умею?

— Тогда научишься. Люди вообще удивительно живучи. Особенно когда припрет.

Он пошёл вперёд, и Вера, конечно, пошла за ним. Во сне спорить с говорящим котом было примерно так же бесполезно, как спорить с поездом, который уже едет: он всё равно окажется правее просто потому, что тяжелее.

Двор стал странно вытягиваться. Забор, на котором секунду назад сидел Домино, ушёл в сторону. Деревья отступили, освобождая место чему-то большему. Воздух дрожал, как вода над горячими камнями, и сквозь эту дрожь всё привычное начинало выглядеть не то чтобы чужим — скорее, недодуманным.

— Слушай внимательно, — сказал Домино, не оборачиваясь. — Второй раз объяснять не люблю, третий — не стану из принципа.

— Очень вдохновляюще.

— Я не вдохновляю. Я предупреждаю. Чтобы войти в Мир Смыслов, нужно выполнить три вещи.

— Какие?

Домино остановился.

Обернулся.

И посмотрел на неё с тем ужасно серьёзным видом, который у котов бывает редко и потому выглядит особенно тревожно.

— Во-первых, ты должна помнить своё имя.

— Это я как раз умею.

— Не спеши хвастаться. Большинство людей уверены, что умеют помнить себя, пока их не попросят сделать это по-настоящему.

Вера хотела возразить, но Домино уже продолжал:

— Во-вторых, ты должна найти дверь там, где её нет.

— Очень удобно.

— Миры не обязаны быть удобными. Они и так терпят людей больше, чем те заслуживают.

— А в-третьих?

Кот слегка прищурился.

— Не отдать себя страху раньше, чем сделаешь шаг.

Это прозвучало не как загадка. Как правило.

И оттого не понравилось Вере ещё сильнее.

— И всё? — спросила она с тем деланным равнодушием, которое у детей появляется именно тогда, когда им вовсе не равнодушно.

— Для начала — да, — сказал Домино. — Потом будет хуже.

— Спасибо. Ты удивительно умеешь поддержать.

— Это у вас, людей, болезнь — ждать от правды комплиментов.

Он снова двинулся вперёд. Снежное свечение становилось ярче, и Вера вдруг заметила, что под ногами больше нет ни дорожки, ни старых плиток двора. Там было что-то гладкое и зыбкое, как тонкий лёд над очень глубокой водой.

И тут она услышала шорох.

Не за спиной. Не справа и не слева.

Сразу отовсюду.

Она резко обернулась — и сердце сжалось в ледяной кулак.

У края двора стояли фигуры.

Сначала Вера решила, что это люди. Потом — что тени. Потом — что, возможно, лучше бы ей вообще ничего не решать, потому что правильный ответ всё равно окажется хуже.

Их было трое. Или пятеро. Или семь. На таких существах взгляд скользил, как по стеклу под дождём: сосчитать можно, а поверить — нет. Они были похожи на людей, у которых забыли дорисовать лица. Гладкие, пустые, безглазые головы слегка наклонялись, будто они прислушивались к чему-то внутри неё.

— Домино, — очень тихо сказала Вера. — Это кто?

— Безликие, — ответил кот так спокойно, что от этого стало ещё страшнее. — Не разговаривай с ними, они конечно не укусят, но объятия с ними, боюсь тебе не понравятся.

— Я и не собиралась!

— Прекрасно. Хоть одна разумная мысль за ночь.

Безликие шагнули ближе.

Не быстро. Но так бывает во сне: иногда существо не бежит, не прыгает, не бросается — просто оказывается ближе, чем секунду назад. И от этого хочется не кричать, а проснуться. К сожалению, самое неприятное в таких снах состоит в том, что они прекрасно знают о вашем желании проснуться и относятся к нему без должного уважения.

Вера попятилась.

— Что им нужно?

— То же, что всем пустым существам, — ответил Домино, распушая хвост. — Чужое имя. Чужая форма. Чужая жизнь. У них, бедняг, ничего своего.

Одна из фигур подняла руку.

На пальцах не было ногтей. Да и пальцы, если честно, выглядели так, будто рука сама ещё не до конца решила, быть ей рукой или дурной мыслью.

— Вера… — сказал кто-то.

Но это не было голосом.

Скорее, намёком на голос.

Как если бы само её имя попытались вспомнить в комнате, где уже давно никто никого не зовёт.

Вера почувствовала, как холод пробирается под кожу.

— Они знают моё имя?

— Пока только нюхают его, — коротко сказал Домино. — А теперь — вспоминай.

— Что вспоминать?!

— Себя, разумеется! Не Пифагора же.

Он резко прыгнул вперёд, встал между ней и Безликими и зашипел так, что воздух затрещал. Не по-настоящему — по-сонному, а это, надо сказать, иной раз даже хуже.

— Имя, Вера! — бросил он. — Держи его! Не как слово. Как себя!

Это было ужасно неудобное указание.

Потому что пока всё спокойно, помнить себя легко. Ты — это ты, и спасибо большое. Но стоит появиться безликим теням, странному снегу и коту, который командует, как генерал на нервной службе, — и вдруг оказывается, что собственное имя вовсе не лежит у тебя в кармане аккуратной бумажкой.

— Я… я Вера, — сказала она.

Одна из фигур дрогнула.

— Громче, — процедил Домино.

— Я Вера!

Теперь уже все Безликие вздрогнули, словно её слова обожгли их. Но не отступили.

Зато снег впереди шевельнулся.

В этом сияющем воздухе обозначилось что-то прямое. Вертикальное. Тонкая светлая грань, потом ещё одна. Как будто кто-то осторожно начертил на пустоте очертания двери.

— Вижу! — выдохнула Вера.

— Мало увидеть, — сказал Домино, всё ещё не сводя глаз с теней. — Нужно поверить, что она твоя.

— Она и так моя!

— Сомневаешься.

— Не сомневаюсь!

— Уже сомневаешься в том, что не сомневаешься.

— Какая же ты вредная помощь!

— Зато эффективная!

Безликие снова двинулись.

Теперь быстрее.

Им не нужно было бежать — пустота умеет приближаться очень экономно.

Вера рванулась к двери. Светлая ручка вспыхнула, когда её пальцы коснулись её, — холодная, гладкая, настоящая. Самое странное было именно это: во сне, полном невозможного, она вдруг оказалась самым настоящим предметом.

Вера дёрнула.

Дверь не открылась.

За спиной раздался шорох, от которого в животе всё перевернулось.

— Домино!

— Не открывается? — рявкнул кот, всё ещё шипя на Безликих.

— Не знаю!

— Знаешь. Боишься.

И, что хуже всего, он был прав.

Она боялась не двери. Не неизвестности. Даже не Безликих. А того, что шагнёт — и перестанет быть собой. Что имя останется снаружи. Что там, за дверью, её никто не узнает, включая её саму.

Безликие были уже совсем рядом.

Она не видела их лиц — потому что лиц у них не было, — но чувствовала их жадное внимание так ясно, будто каждая их пустая голова была протянутой рукой.

Тогда Вера зажмурилась.

И начала вспоминать.

Не буквы.

Не строчку на обложке тетради.

А всё то, что делало её именно Верой.

Как папа однажды сказал, что она упрямая, и это, кажется, был комплимент.

Как мама смеётся, когда совсем устала и уже не знает, сердиться ей или обнять.

Как Вадим делает вид, что ему всё равно, а потом первым приходит на помощь.

Как Даня врёт вдохновенно, но недолго, потому что сам же начинает смеяться.

Как Натан рассказывает о великих тайнах мира с видом человека, которому доверили управление Вселенной, но пока только до ужина.

Как Домино приходит ночью на подушку, когда страшно, и делает вид, что это он просто случайно проходил мимо.

Имя стало тёплым.

Настоящим.

Её.

Вера распахнула глаза и повернула ручку снова.

Дверь открылась.

За ней не было комнаты.

Не было лестницы, коридора или ещё чего-нибудь порядочного и понятного.

За ней был снег, как будто открываешь дверь во время метели.

Бесконечный.

Сияющий.

Живой.

И она шагнула в прекрасную светящуюся пургу.

— Домино! — крикнула Вера, уже падая вперёд, потому что во сне двери иногда не открываются, а исчезают под тобой из чистого хулиганства.

— Не беспокойся обо мне! — донёсся его голос, стремительно удаляясь. — Я кот! Я вечно выкручиваюсь! Главное — не забудь себя!

И она упала.

Сначала ей показалось, что это просто полёт.

Потом — что это вовсе не полёт, а превращение.

Её руки стали легче воздуха. Волосы рассыпались светом. Пальцы распались на тысячи крошечных холодных искр — и, вместо того чтобы испугаться, Вера вдруг поняла, что каждая из этих искр — тоже она.

Снег

Она стала снегом.

Не мёртвым, не зимним, не тем, что тает на варежках грязной кашей.

А другим.

Светящимся.

Живым.

Бесконечно падающим и в то же время бесконечно существующим.

Она была каждой снежинкой сразу.

И каждая снежинка помнила о ней.

Внизу раскрывался мир.

Не сразу — медленно, как открывается шкатулка с секретом, если кто-то очень хитрый решил помучить вас красивой тайной.

Сначала Вера увидела свет.

Он шёл не от солнца — солнца здесь не было. Небо над ней было глубоким, как космос, но не чёрным, а переливчатым, будто в нём растворили звёзды, северное сияние и все разноцветные стёкла старых ёлочных игрушек. Свет рождался из самого снега: миллиарды сверкающих частиц плыли, кружились, оседали, и каждая несла свой оттенок — голубой, золотой, лиловый, розовый, зелёный, такой чистый, что от него щемило в груди.

Потом проступили очертания земли.

Но это была не совсем земля.

Под ней лежали светящиеся равнины, где снег собирался в мягкие переливчатые дюны. Между ними текли реки света — не вода, а будто прозрачное сияние, живое и текучее, как если бы кто-то заставил свет научиться быть рекой. На берегах этих рек стояли деревья с ветвями из тончайшего инея, и на каждой ветке звенели маленькие огни.

Дальше поднимались города.

Не похожие на её город с набережной, но почему-то родные, словно это были его сны, его воспоминания и тайные отражения. Башни там были высокими, хрупкими на вид и невероятно прочными, словно их вырастили не каменщики, а сама мысль. У каждой был светящийся контур, тонкий и яркий, как росчерк молнии. Между башнями тянулись мосты из света, дуги, площадки, висячие галереи — всё это дрожало, переливалось, менялось, но не разрушалось.

В одном месте снег шёл особенно густо, и там город сиял так ярко, будто в нём сразу тысяча праздников решила случиться одновременно. В другом месте света было меньше, и улицы казались тихими, задумчивыми, почти прозрачными. А ещё дальше виднелись целые области, где снег ложился редкими огнями и всё выглядело более старым, приглушённым, как забытая песня, которую ещё можно вспомнить, если очень постараться.

И всё это не было похоже на обычный мир.

И всё же было на него похоже до странной боли.

Потому что здесь тоже были площади, тропы, сады, башни, мосты, тени, огни.

Только всё оказалось красивее.

Словно реальность однажды легла спать и увидела во сне себя — такой, какой ей всегда хотелось быть.

Вера падала и не понимала, сколько уже длится это падение.

Секунду.

Час.

Сто лет.

В этом свете время вела себя неприлично и распущенно: не шло, не стояло, а просто не считало нужным объясняться.

Она пролетела над долиной, где снег сиял мягким янтарным светом, и ей почудилось, будто оттуда поднимается смех. Над серебристым лесом, где на ветвях вспыхивали и гасли крохотные созвездия. Над тёмным провалом, в котором не было почти никакого света, только редкие холодные искры — и оттого хотелось пролететь мимо как можно быстрее.

Потом ветер — если это был ветер — закружил её сильнее.

Снежинки, которыми она была, стали сближаться.

Сначала нехотя.

Потом всё быстрее.

Словно каждая крошечная часть Веры вдруг вспомнила, что она не одна, что где-то рядом есть другие её части, и вместе они — не просто снег, а кто-то целый.

Она почувствовала это очень ясно: мир вокруг был прекрасен, огромен, ослепителен — но если она забудет, кто она, он с радостью оставит её кружиться в нём вечно.

И от этой мысли, такой красивой и такой страшной, падение стало ещё глубже.

Внизу уже поднималась сияющая поверхность — мягкая, снежная, пульсирующая светом.

Вера поняла, что сейчас ударится.

Потом поняла, что у снега нет костей и ему нечем особенно ударяться.

Потом поняла, что думать такими глупостями поздно.

И в следующий миг она плавно приземлилась каждой снежинкой.

Не как девочка.

Как целая светящаяся лужица снега, рассыпавшаяся по мерцающей земле.

Некоторое время Вера лежала и пыталась понять сразу три вещи.

Во-первых, жива ли она.

Во-вторых, где у неё теперь руки.

И, в-третьих, сколько вообще можно быть снежной лужей, не начиная нервничать.

Ответ на первый вопрос, по счастью, был скорее «да», чем «нет». Ответ на второй — удручающе туманным. А третий, как выяснилось, местные законы мироздания просто игнорировали.

Она была везде — если говорить красиво и совершенно бесполезно. И нигде конкретно — если честно. Она чувствовала себя сразу каждой снежинкой, которая составляла эту светящуюся кучку, и это было бы даже интересно, не будь так неудобно.

— Очень смешно, — сказала Вера.

Получилось тихое мерцание.

Не голос. Даже не шёпот. Просто несколько снежинок вздрогнули с таким возмущением, что смысл, кажется, стал понятен даже воздуху.

Над ней простиралось странное небо — бесконечное, глубинное, без солнца и луны. Свет не падал сверху, как у них дома, где свет вообще предпочитал люстры и иногда холодильник. Здесь свет рождался везде сразу. В каждой снежинке, в каждом холме, в каждой тонкой башне на горизонте. Мир сиял, будто кто-то очень щедрый рассыпал по нему миллионы цветных секретов.

И всё-таки Вере было не до восторгов.

Потому что где-то там оставались мама, Вадим, Даня, папа…

И чем яснее она вспоминала их, тем сильнее внутри неё что-то собиралось. Не в переносном смысле. В самом прямом. Снежинки дрожали, тянулись друг к другу, сбивались плотнее.