Подруга, любовница, Маша и один мертвый бывший

Конечно, дело здесь было не в Турции, в итоге. И даже не в мужчинах, ее там окружавших. Но пока что она об этом не догадывалась.

Сейчас Алла пришла на встречу в прекрасном голубом платье, легких кроссовках и очках на пол-лица. Некогда совершенно белоснежная кожа загорела — выступили родинки и веснушки, а зубы казались такими белыми, будто все свои деньги она спускала на стоматологов. Они крепко обнялись, рассмотрели друг друга, улыбаясь, заговорили — словно продолжая разговор с того места, где он закончился больше года назад, — в момент отъезда Аллы из страны. Алла взяла меню и ткнула в несколько картинок пальцем, тут же улыбнулась подошедшему официанту, продолжая разговор с Машей, попивая кофе и доставая салфетку из сумки одновременно.

— Пришло время вина, я считаю.

— Алла, времени — завтрак, ну обед максимум, не рановато ли?

— Ну а кто виноват, что у нас с тобой здесь всего сутки, и успеть мне с тобой надо буквально все за эти часы? Но нам предстоит еще гулять идти, так что вино — только под плотную хорошую закуску. Ты ведь голодна?

— Вообще-то, я съела рогалик какой-то из теста…

— Голодная, это хорошо. Сейчас такое тебе здесь устрою, ты не представляешь, — Алла махнула рукой и что-то крикнула на турецком высунувшемуся из окна молодому кудрявому официанту.

Принесли вино в графине — ароматное, цвета чистого рубина — и разлили по бокалам. Машу повело от одного запаха. Вся турбулентность, все переживания дня: кошки, чайки, Алла, Стамбул и она здесь одна. Ей улыбается красивый мужчина из ресторана напротив — ну и что, что ему от силы двадцать — улыбается же. Она не помнила, когда в последний раз в ее жизни случалось подобное. Без Евы она не ходила никуда, а стоило ей прийти с Евой в кафе или, не дай бог, ресторан, то в лучшем случае со стороны мужчин она видела жалость, в худшем — — раздражение. А здесь словно не было этого всего, как будто это другая, ненастоящая реальность. Или все же та реальность ненастоящая? Но, как бы там ни было, Маша почувствовала, что улыбается. Щеками почувствовала и удивилась. Надо же.

А дальше ей в нос ударили запахи, как будто и без того ее мозг уже не сходил с ума от избытка всего. На стол полетели блюда — одно за одним — на больших белых тарелках. Принесли горячие лепешки.

— Это Менемен, душа моя, — с поддельным дурацким акцентом протянула Алла. — Это не еда, это утренний поцелуй турецкого солнца! Помидоры здесь сладкие, словно августовские ночи в деревне, а яйцо — нежное, словно руки бабушки, обнимающей тебя перед сном.

Маша засмеялась, макнула хлеб в сочный соус, съела, запивая вином и любуясь подругой, сияющей, роскошной в своем голубом платье и дурацком смешном амплуа, выбранном для этой игры.

— Да погоди ты, попробуй это. Это, моя хорошая, Его Величество Лахмаджун. Тонкое письмо любви, написанное тестом и специями. Прочти же его мятные строки, позволь развратному, горячему дыханию кориандра совратить тебя и вкуси наконец его томат. — Вместе со смехом вырвались слюни, не дожёванная лепешка и что-то по цвету весьма томатное. Люди на соседних столиках зашевелились, делая вид, что ничего не произошло. Маша смеялась, Алла тоже. Было очень, очень хорошо в душе. А еду тем временем все приносили.

— Душенька моя, богиня женской красоты, Афродита моего сердца, хочу представить тебе настоящий Кюнефе, а не ту ерунду, что вам подавали в вашем «все включено» отеле. Настоящий Кюнефе — это невеста: юная, страстная, до утра танцующая с распущенными волосами. Хруст, который ты почувствуешь — долгожданный и нетерпеливый, словно первая брачная ночь, а сыр внутри — это блаженство, поджидающее влюбленных на их вечном пути страсти и любви.

Маша улыбнулась, положила в рот кусочек горячего десерта и почувствовала мурашки блаженства, сначала будто бы собравшиеся стаей у груди, и тут же быстро, врассыпную, рванувшие по рукам к кончикам пальцев.

Есть люди, очень чувствительные к сенсорным ощущениям и для них подобное чуть ли не ежедневная роскошь. Маша была из толстокожих, и в этом смысле подобными впечатлениями совсем не избалована. Такое бывало чисто на физиологическом уровне, но, чтобы так напрямую коррелировало с состоянием внутреннего блаженства… Разве что, когда она с Русланом была. И не в моменты секса или сильного возбуждения, хотя и такое бывало — не в моменты первой близости или ожидания звонка в первые месяцы отношений, а позже, когда они уже съехались. Бывало, поздно вечером, уставшая после работы, она падала лицом в подушку — поднывая и ругаясь на всех и вся. А он садился рядом, брал в одну руку книгу, а другой — легонько, едва касаясь, гладил ее по спине. Гладил и гладил, пока дыхание не становилось окончательно ровным, и негатив целого дня не уступал место спокойному, комфортному счастью.

Тогда она не понимала, что это оно и есть — просто чувствовала, что ей хорошо. Тело блаженствовало, душа успокаивалась, хотелось давать нежность и любовь в ответ. Но, если бы спросили, счастлива ли она, — вряд ли смогла бы сказать, что да. На работе было сложно, денег не хватало ни на что, с мамой — скандал на скандале. А жизнь с Русланом — ну, она просто ведь… была.

«Интересно получается: именно сейчас, под мурашки от кюнефе, понять, что в моей жизни было большое настоящее счастье. Пусть и недолго».

Маша с трудом сглотнула вино, резко вставшее в горле.

— Руслан умер. Я здесь потому, что мне нужно в Испанию — к его адвокату. И на его могилу, наверное. — Постепенно набирая темп, Маша рассказала подруге все: начиная с того звонка вечером месяц назад, закончив своими глубокими сомнениями в адекватности происходящего.

Алла выслушала Машу внимательно, отпила кофе и сказала:

— Поеду с тобой, пожалуй. К черту эту Турцию — ловить мне здесь нечего. А обсудить с тобой все, что я хочу успеть обсудить до твоего вылета, не представляется возможным — тем более шенген у меня все еще есть. Помнишь, полгода назад я моталась в Грецию? Поездка была бестолковая, зато визу на два года дали.

Маша пила кофе, снова улыбалась, слушала Аллу, и внутри растекалось что-то тихое и теплое. Нет, решение подруги не вызвало в ней ни грамма удивления. Она поймала себя на мысли, что почувствовала бы его скорее, если бы та ехать не решилась. Принятие быстрых решений было как раз максимально в ее духе.

Маша вдруг осознала, что за время общения текстовыми сообщениями, умудрилась забыть, какой у Аллы голос. А голос у нее был смуглый, приземистый, бесстыдно громкий. Если бы можно было звуком описать изобилие — то голос Аллы подошел бы безупречно для этой цели.

— Я должна предупредить, что не совсем понимаю, ни что там произошло, ни на сколько это затянется все. Да я вообще не до конца уверена, что знаю, зачем я туда еду. Ну какое у него могло быть наследство, прости господи? Этот человек джинсы три года одни и те же носил, пока я ему другие не купила. Ну кого смешить — то?

— Странно это все. Но мы не должны забывать, что именно так и начинаются самые интересные истории в жизни. Так что я еду с тобой. Надеюсь, авиабилет есть на твой рейс не за очень много денег.

Алла достала телефон и погрузилась в вопрос покупки билета, Маша в это время смотрела на нее и думала только о том, как ей хотелось бы уметь жить так — легко и дерзко.

— Я устала, Маш. — Неожиданно. На экране телефона висел оформленный билет, ожидающий оплаты. Первый раз за эти часы Маша удивилась и, кажется, поняла, что воспринимает Аллу иначе — возможно, чуть более поверхностно. Она как будто привыкла, что проблемы у нее, а Алла она, — другая совсем. У нее все легко, даже когда все очень сложно. Но сейчас, в этих двух словах, она увидела тотальную внутреннюю опустошенность и усталость живого, загнанного и, кажется, не очень счастливого человека.

— Я так много работала этот год, что, кажется, забыла зачем. Зачем уехала в Турцию? Зачем живу у моря? Зачем эта работа, в конце концов?

В эту минуту Алла наверняка почти забыла, почему же она уехала.

— Я думала, ты любишь эту работу. И эти путешествия, — это ведь мечта, недостижимая и недоступная большинству людей. Ты уверена, что происходящее с тобой — не просто выгорание временное? Я не имею в виду, что тебе в Турции остаться надо, нет. И я не хочу, чтобы ты подумала, что я как-то обесцениваю… и я очень рада, конечно, что ты едешь со мной, да блин… ну ты поняла. — Маша растерянно лопотала что-то из правильного. Того, что хорошая подруга скажет расстроенной подруге в такой момент. Но и мысль свою старалась не терять, а в итоге получился бред полный. Аллу это как будто не трогало.

— Просто мне… мне, твоя жизнь казалась идеальной. Ну почти. И я просто удивлена.

— Ну, мне она в какой-то момент тоже такой казалась. Но, если честно, я устала от того, что люди смотрят и не видят, ждут чудес каких-то от меня — чаек, перелетающих через дельфинов, — а красота, история и религия их не касаются.

Знаешь, я тут сидела на крыше одного отеля в Султанахмете вечером, пила горячий чай. Ветер с Босфора знатно продувал спину, так что я попросила плед. Сижу я, укутавшись в этот плед, мне приносят мясо на горячей сковородке, кружка вкусного чая в руке, а передо мной — два мировых столпа архитектуры и религии. Слева — подсвеченная огнями, голубая Мечеть. Одна из главных мечетей мусульманского мира, место паломничества. Красивое, статное, вечное сооружение. А буквально в нескольких десятках метрах от нее, на той же площади — Великолепная Ай София. Монументальная, величественная, построенная полторы тысячи лет назад, и все еще стоящая здесь.

Вся наша русская православная культура, все наши церкви деревенские и великолепные соборы — все отсюда, в каком-то смысле. Из Константинополя. Из Ай Софии.

И стоят они друг с другом рядом — два мировых столпа таких разных религий — и не ссорятся. И вроде бы разное их наполняет: здесь ислам, там христианство, тонкие минареты и пухлые округлые купола, в одном сегодня азан, в другом, когда-то раньше, литургия. И вроде разные они сами по себе, а вроде бы одно и то же. И то и другое — продукт вдохновенной, чистой любви человека к Богу. Смотрят на нас, наверное, и смеются между собой, дескать, вон опять пришли, опять что-то делят. Столько поколений людей и встретили, и проводили. И православных, и католиков, и мусульман через свои двери запускали. Слушали их радости и боли — в основном боли, конечно. Что им, этим зданиям, глубоко наплевать, кем их там сейчас считают. Они-то точно знают: все пройдет. И это тоже.

Я вчера проводила экскурсию здесь. Все это рассказываю, значит, и прошу задавать вопросы. И знаешь, какой единственный вопрос мне задал турист? Правильно. Где здесь проституток найти?

Как тебе?

Остальная группа похихикала тоже. Мне в итоге даже чаевые приятные оставили. А домой пришла вечером, легла лицом к стене и пролежала так часа четыре, мне кажется. Стойкое ощущение, что меня помоями облили. Понимаешь?

— Знаешь, он идиот. Я не представляю, как ты столько времени работаешь с людьми каждый день — еще и с разными. Это безумие. Я в своей-то работе, сталкиваясь в основном с другими юристами — как правило, с одними и теми же — периодически хочу, чтобы все закончились просто, хотя бы на день. А в твоем случае другое совсем.

Маша глотнула еще вина, посмотрела на тучи, внезапно набежавшие со стороны Босфора — еще не дождевые, но крупные, кустистые.

— Уверена, что не любишь больше эту работу? Я бы тебя слушала и слушала, только бы кофе обновляла в кружке. А люди, ты сама прекрасно знаешь, — многого требовать от них не приходится. Может, он потому у тебя про женщин продажных спрашивал, что, столкнувшись со всем величием, описанным тобой, просто не смог справиться с ощущением собственной ничтожности?

— Да понимаю я, все понимаю. Я могу только давать это все — а люди решают брать или нет. Все чаще не берут. И мне от этого грустно. Как будто показываю любимую игрушку взрослым, жду от них такого же восторга, который сама испытываю, а вместо этого от меня отмахиваются и говорят идти уроки делать, а не фигней маяться.

— Неприятный мир взрослых. А Хасан как отнесется к твоему внезапному отъезду? Есть ощущение, что это ему может не очень-то понравиться, а я точно не хочу, чтобы из-за моих проблем у моей подруги рушилось ясное и светлое будущее.

— А Хасан, полагаю, не отнесется никак просто потому, что он об этом не узнает. Он несколько недель назад написал мне сообщение. Сказал, что понимает, как это некрасиво с его стороны и как он не прав. Любить он меня, конечно, любит, больше всего на свете, и вообще никогда в его жизни не было такой девушки, как я. Но вместе нам быть просто не суждено. Там еще про семью было — что ему она нужна, а жениться на мне он не может, потому что это решение не примут в его семье. И про то, что я должна понять — со мной ему было очень хорошо, ему жаль и дальше по тексту. Сообщение. У него даже не хватило смелости встретиться и лично в глаза мне сказать.

— Это просто ужасно. Гадко. Мне казалось, что у вас изначально все было как-то эмоционально, но ты вроде бы получала удовольствие от этих отношений. Есть вероятность, что после такого излияния чувств он все же на коленях будет ползать перед тобой и умолять вернуться?

— Во-первых, даже если бы после этого он решил объявиться снова, то был бы послан далеко и надолго. А во-вторых — что-то мне подсказывает, что он не захочет. У него свадьба на днях. Меньше, чем через месяц после «разрыва».

Маша молчала. Щеки покраснели, она плотно сжимала побледневшие губы. Ее ноздри крыльями то раздувались, то снова опускались на место. Создавалась впечатление — не такое уж и ошибочное — что она просто боится открыть рот, чтобы не сказать ничего лишнего в момент накрывшей ее ярости. Она сделала последний глоток вина, пытаясь протолкнуть застрявшие слова обратно внутрь, прокашлялась и, наконец, сказала сдержанно и спокойно:

— А знаешь что? Пошел бы он. Что там по билетам?

7

— Женщина, а чего это девочка у вас так мычит? Вам бы к врачу обратиться -ненормально это. Маша, запыхавшаяся, залетевшая в лифт с упирающейся и явно не желающей прекращать трехчасовую прогулку Евой, судорожно пыталась расстегнуть заевший замок, беспощадно зажевавший часть шарфа. Одной рукой удерживая куртку, другой пытаясь обнять Еву так, чтобы та не выбежала из закрывающегося лифта обратно, она в недоумении посмотрела на женщину лет шестидесяти, презрительно, сверху вниз, наблюдавшую всю разворачивающуюся в другом углу лифта картину.

Сегодня была хорошая прогулка. Дети на площадке, которые помладше, даже немного поиграли вместе с Евой — отчего та пришла в абсолютный восторг. В обычные дни дело заканчивалось тем, что Ева бежала к детям, пыталась играть с ними, а те смеялись, толкали ее с горки и выкрикивали тяжелые обидные слова. Ева их не понимала, смеялась вместе с ними, а Маша, пытаясь удержать разрывающую боль внутри живота, тихонько брала ее за руку и пыталась увести с площадки. Ева упиралась, плакала, кричала громко, дети смеялись, однако достаточно быстро теряли к ней интерес и бежали заниматься своими делами. Это случалось настолько часто, что Маша поймала себя на том, что пытается найти любые поводы, не ходить с ней гулять: то боль головная, то погода не подходящая, то подготовка к следующему занятию у логопеда-дефектолога. Но и психотерапевт, и невролог хором говорили: прогулки очень важны для коррекционной работы, — они напрямую влияют на состояние нервной системы и могут достаточно сильно помочь и в запуске речи, и в поведенческой терапии. Поэтому Маша гуляла. Каждый день. Старалась выбирать те площадки в их районе, где бывало меньше детей.

— У нее сенсорно-моторная алалия. Поэтому она так говорит. — Маша отчеканила это на автомате. Зачастую в день ей приходилось повторять это по нескольку раз, ведь неравнодушные взрослые стремились напомнить ей о том, что с ребенком что-то не так, как будто она сама этого не видела.

— Ну так заниматься надо ребенком и не будет ничего. В наше время ни у кого ничего не было, а сейчас напридумывали себе диагнозов. Не лениться надо просто, а то в телефоны уткнуться…

Лифт остановился на пятом этаже. Маша покрепче сжала Евину ладошку в своей и резко постучала в нужную квартиру еще до того, как створки лифта раскрылись до конца. Дверь открыла Алла — в пижаме и очках, которые носила только дома. Она была такой уютной, от нее исходил такой комфорт и душевное равновесие, что Маша, не в состоянии выдавить ни слова, просто упала в руки, раскрытые для объятий, после чего сползла на пуфик в прихожей. Глухо зарыдала, все еще стараясь сдавить боль внутри, проглотить ее, чтобы не разнесло весь окружающий мир потоком этого страдания. А Ева, не понимая, что происходит, неловко карабкалась к ней на колени — миниатюрная в скользящих штанишках она обнимала свою маму, вдруг ставшую какой-то маленькой и грустной, неровно вытирала рукавом курточки слезы с ее щек и пыталась поймать взгляд, спрятанный глубоко в ладошки. Теплая шапка на Евиной головке нелепо перекосилась, закрыв один глаз. Грязный снег на ее ботинках быстро растаял, превратив светлые зимние штаны Маши в нечто, напоминающее шахтерскую робу. Маша с силой надавила на веки, одним движением грубо вытерла остатки слез и встретилась наконец глазами с Евой.