Подруга, любовница, Маша и один мертвый бывший

Однако стоило выйти на улицу, стоило посмотреть на то, как глупо, неправильно, в нарушение всех социальных протоколов Ева пытается с кем-то подружиться, как громко и неуместно кричит невпопад, как очередная мама утаскивает очередного ребенка с площадки, косясь на Машу так, будто та на площадке голая с бутылкой водки стоит, как Маша все вспоминала.

Как только ей становилось полегче, как только начинало казаться, что она справляется — ее снова прибивало к Земле, снова кидало в жар того первого дня в клинике, когда даже морозный воздух не мог охладить ее полыхающую в адском пламени душу.

— Это ад, мой персональный ад. Нет, не ее диагноз, не сложность реабилитации, не ежедневные слезы от попыток заучить самые простые, самые базовые правила поведения, а то, что моя психика зачем-то каждый раз забывает: Ева другая, всегда была и всегда будет другой.

Спустя несколько лет, когда Ева уже освоит базовую речь, она будет сидеть с ней у своей коллеги в гостях, дети будут играть в соседней комнате, и Маша снова забудет о том, что это все не по-настоящему. Дочка коллеги откроет дверь и скажет, что соседские дети позвали ее гулять во двор. Маша, улыбаясь, посмотрит на веселую, раскрасневшуюся в пылу игры Еву, натягивающую ботинок и готовую спускаться на улицу. Заметит растерянный взгляд дочери коллеги и ее нетвердое:

— Нет, Ева, я не могу тебя взять. Ну, то есть могу, если ты сможешь вести себя по-другому. Не так, как ты…

Она окончательно запутается и засмущается. Коллега улыбнется дочке и скажет, чтобы та шла и ни о чем не переживала. Они начнут болтать о том, что надеть на улицу и во сколько вернуться домой, а Маша отвернется к стене, не в силах выдержать взгляд дочери, которая никак не может понять, что же именно ей нужно сделать, чтобы ее взяли к другим детям. Маша закроет глаза и почувствует, как нож снова и снова вонзается чуть ниже пупка, врезается в ее плоть и медленно прокручивается там, наматывая и разрезая кишки.

Дочь коллеги, нормальная, обычная дочь коллеги, убежит на улицу, а Ева так и останется сидеть на полу в прихожей в одном ботинке, постепенно, как-то по-своему, но абсолютно верно понимая, что именно сейчас произошло. Она не заплачет, просто угрюмо замолчит, теребя шнурок в руке. Губы ее сожмутся — впервые не от слез, не от нежелания выполнять указания врачей, а от осознания себя другой.

Маша была бы готова руку себе отрезать, вырвать глаза — что угодно сделать, вообще все что угодно, лишь бы ее дочь никогда не поняла, что никогда не будет такой, как эта девочка. И что такие — «эти девочки» — никогда ее не примут. Что ее, открытую этому миру, чуть отличающуюся душу, будут пинать снова и снова, отвергать, унижать и снова отвергать. Пока она не начнет вести себя ну… по-другому, не так, как она… а по-другому она не сможет. В этом и были вся суть и весь ужас тех слов, сказанных несколько лет назад в кабинете реабилитационного центра.

6

Ехать решено было через Стамбул: так и билеты дешевле, и с подругой встретиться можно. Маша неоднократно бывала за границей, но в основном это касалось прибрежных отелей, прямых трансферов из аэропорта и полностью организованного отдыха: со страховками, детскими горками и очередями за свежими блинами в ресторанах у бассейна. Да и ездила она всегда только с Русланом и Евой, пока та была мелкая. А потом началась реабилитация, развод и этот бесконечный день сурка, от маленьких побед до больших провалов, и так раз за разом.

При мысли от Турции у Маши сжималось сердце — как бы ни было банально, но именно с этой страной были связаны чуть ли не самые счастливые воспоминания ее жизни. Каждый раз, с момента их первой поездки сюда, это были дни, наполненные радостью, вкусной едой и бесконечным контактом с Русланом и Евой. Здесь они как будто прилипали друг к другу, обнимались постоянно, прикасались к телу: то кремом намазать, то панаму поправить, то в бассейне носить друг друга на руках. И говорили — очень много, шумно и не о чем, но хорошо говорили. В этой стране Маше всегда было чертовски легко, солнечно до запаха горелой кожи на плечах, и всегда невероятно вкусно. Из этих поездок Маша возвращалась с облезшим носом и парой-тройкой наеденных килограмм, ни о чем не жалела, однако. Сразу по приезде начинала планировать новое путешествие.

«Один из способов проживания разводов, — говорят психологи, — создавать новые воспоминания, в том числе и в местах, напрямую связанных с бывшим партнером, с прошлой жизнью». Для Маши эта тема была просто закрыта: денег на это не было, и где их взять, она представляла слабо. Конечно, после всего произошедшего она вернулась на работу и даже выпросила повышение заработной платы — несмотря на постоянные прогулы по болезни ребенка и необходимости отгулов для реабилитационных мероприятий. Однако даже при ее уже неплохой по средним меркам зарплаты, даже при оформленной инвалидности, ей приходилось очень много тратить.

Вообще, если целью является достижение результата в терапии, ты не будешь довольствоваться государственными клиниками, очередями на электрофорез, и тратить время на выбивание бесплатных лекарств. Ты будешь искать частных высококвалифицированных специалистов, будешь водить ребенка не к доступному, а к лучшему логопеду-дефектологу, ты из кожи вон вылезешь, но будешь оплачивать и бассейн два раза в неделю с тренером, и иппотерапию по субботам. Постоянно будешь пробовать новые методы лечения — а все это не покрывается той суммой, которой государство помогает матерям детей с дополнительными потребностями.

Даже если бы деньги были, то думать о путешествии, допустить возможность счастья снова — было странно, немыслимо. Казалось, стоит ей улыбнуться, чуть расслабиться и поверить в то, что все будет хорошо, — как жизнь со всего маху ударит ее лицом об асфальт. Не лучше ли в этой ситуации перестать пытаться жить и верить в то, что бывает иначе? Просто делать то, что должна делать для Евы, жить, работать, стараться с мамой слишком сильно не ссориться. В конце концов, ведь иллюзия возможности достижения абсолютного счастья сломала судьбу не одному человеку — зачем ей быть в их числе?

Оборачивая чемодан в прозрачную синюю пленку в аэропорту, Маша осознала, что не помнит, когда она в последний раз по-настоящему чего-то прямо хотела. Хотела именно так, чтобы задуматься, замечтаться — и хорошо так, хотя бы даже просто в голове. Разучилась. Антидепрессанты принимала долго — они выровняли состояние, жить стало легче, прошла апатия, но самого желания жить больше не стало. Все, что было в ее жизни, будто сводилось к ощущению долга: перед Евой — быть достойной, сильной матерью, перед коллегами — надежным и трудолюбивым сотрудником, и перед мамой — хорошей дочерью. В последнем пункте, правда, по факту рождения Маша уже провалилась, но с остальными шансы еще оставались — и плюс-минус даже удавалось скакать на этих двух конях в разные стороны одновременно.

А здесь снова. С удивлением Маша поймала себя на чувстве предвкушения. И внутри словно мурашки по желудку бегают. «Это что же получается, я теперь Стамбул увижу? Не на заставке рабочего компьютера, а вживую? Постою у Босфора, попрыгаю по мостам с одного берега на другой, и выпью приличное количество турецкого вина под вкусную еду на закате?»

Мысли радовали. Но больше радовало то, что такие мысли вообще вызывали хоть какие-то чувства. Как будто из прошлой жизни что-то.

Поспать в самолете не удалось: нервное напряжение стучало в висках, сердце билось в венах, то ли любопытство, то ли тревога, то ли все вместе категорически прогоняли необходимый, но не очень-то настойчивый сон. Да и дети орали страшно, а еще и турбулентность эта несчастная. Как вообще можно спать спокойно, когда твой самолет крыльями машет? Он не птица и не должен ими махать, но нет, черт побери, этот боковой ветер и турбулентность.

С учетом дороги до аэропорта, очереди на таможенный контроль, ожидания посадки и этих часов в небе, Маша была без Евы уже девять часов. Она пыталась вспомнить, когда в последний раз они расставались так надолго, и не смогла.

Пока дочь была маленькой, ее не особо оставляли с кем-то — Ева всегда очень капризничала и долго плакала, если мама пропадала из поля зрения хоть ненадолго. А Маша знала, что она будет капризничать и плакать, так что старалась особо из поля зрения не пропадать. Она всегда говорила себе, что пройдет совсем немного времени, дочь подрастет и перестанет настолько в ней нуждаться. А там уже можно будет — и на день и даже на выходные оставить с бабушками. Потом и на неделю вдвоем с Русланом слетать куда-нибудь. Чуть-чуть подождать, и Ева перестанет в ней нуждаться. Кто же знал.

— Это всего лишь воздушные ямы — как на дороге выбоины, только в воздухе. Не волнуйтесь вы так. — Крупный мужчина с пушистой бородой в соседнем кресле ободряюще улыбался, глядя то на Машу, то на руку, которой она впивалась в общий подлокотник в моменты, когда кочки на дороге становились очень уж некомфортными. Маша попробовала улыбнуться в ответ, но, судя по тому, что мужчина поспешил от нее отвернуться, улыбка, вероятнее всего, больше походила на оскал дикого зверя у своей берлоги, чем на приветливое полушутливое общение двух случайных соседей.

В этом ведь и проблема: они в воздухе. На какой-то очень большой высоте (Это как раз не так важно, точно выше, чем пятиэтажка). А не на дороге, где земля все же под ногами, пусть даже на большой скорости. Не сказать, чтоб Маша прямо аэрофобом была, во всяком случае до этого момента.

В детстве жили они просто, и о том, что бывают путешествия с родителями, Маша знала только из кино — да еще благодаря соседской девочке Алисе. Та жила на пятом этаже, прямо над ней.

В очередной день Маша поднялась к Алисе, чтобы вытащить ее на улицу — было лето, жарко и дома сидеть не было никаких сил. Дверь открыла тетя Таня — загорелая, темноволосая, красивая женщина лет эдак под шестьдесят, как тогда казалось Маше. Сейчас-то она понимала, что ей было не больше тридцати пяти. Она улыбнулась и позвала дочь. Та, махнув хилой белой косичкой, забавно контрастирующей с мамиными густыми темными волосами, вылетела к Маше, держа в руках какую-то статуэтку.

— А мы из Греции вернулись! Мы отдыхали на море, а еще ездили в Афины! Это оттуда, — она протянула Маше маленькую аляповатую статуэтку: на сером каменистом основании стояли белые неровные колонны, за ними было море (почему-то), а наверху плясал безвкусный желтый шарик, а-ля солнце. Надпись внизу на камне гласила: Athens. — ты знаешь Афины?

Маша знала. На восьмилетие мама подарила ей энциклопедию по Географии известного детского издательства — с красивыми плотными листами и огромным количеством картинок. Внутри помимо подробного разбора почвы, атмосферы планеты и всяких жуков, были страницы с чудесами света: там был и белоснежный Тадж-Махал, и удивительные пирамиды Хеопса, и Акрополь в Афинах тоже был. Маша тогда смотрела на Алису и не могла понять, как это возможно вообще, чтобы вот эта девочка была вон там, внутри вот этой статуэтки — буквально ходила, по страницам Машиной энциклопедии. Для Маши Акрополь Афин был таким же великим, недостижимым и почти выдуманным, как какой-нибудь Марс из энциклопедии про космос, которую она видела как-то у своего одноклассника дома. Все это было нереальным и с ее жизнью, конечно, несовместимым.

Нет, она не страдала и даже не понимала, почему вообще она должна была бы страдать. Она тоже загорела — еще похлеще белокожей Алисы. Тогда все лето они с мамой ухаживали за огородом. Добираться до дачи на электричке, а потом еще и на дачном автобусе было долго, но Маша любила это еженедельное приключение. Там был небольшой дачный домик, и после того, как несколько часов Маша копала, сажала или полола, она обливалась прохладной водой из большого алюминиевого таза и шла отдыхать в маленькой комнатке. Там всегда были книги, и Маша по третьему разу читала или «Путешествия Алисы», или «Динку», или смешную и добрую «Папа, мама, бабушка, восемь детей и грузовик». Куст сирени, росший вплотную к одной из стен дома, буквально падал ветвями на стол у окна, стоило только ставни раскрыть. Было счастливо и радостно, но без Афин и Пирамид Гизы.

Впервые Маша полетела в отпуск уже с Русланом, в их свадебное путешествие. И там, если самолету и случалось потрястись, рядом был любимый муж, а внутри — приличное количество выпитого вина, так что страху места не оставалось совсем. А потом все прекратилось.

Турбулентность, ненадолго отпустившая самолет, снова подключилась максимально. Капитан снова включил табло «пристегните ремни» и объявил, что самолет приступает к снижению. Планируемое время прибытия в Международный аэропорт Стамбула — семь часов утра, погода солнечная, температура — двадцать шесть градусов выше нуля.

Первое, что увидела Маша, выйдя из подземки — площадь с фонтаном в центре. Толпа кошек и пара мужчин с тележками, в которых продавались сдобные булочки и кофе. Старый прекрасный Султанахмет.

Погода стояла теплая, нежаркая. Турецкие мужчины улыбались, зазывая в многочисленные уютные кафе вокруг. Бегали кошки. Много кошек — они и правда были повсюду, — как и пишут в информационных туристических статьях про Стамбул -вальяжные, разноцветные, очевидно, более чем довольные своей сегодняшней жизнью. Но во взгляде сохранялся тот самый налет османского, величественного пренебрежения.

Как-то парадоксально быстро накрыло ощущением счастья. Ноги сами понесли к тележке с кофе и горячим сладким тестом. Здесь пахло дрожжами и пережжённым сахаром. Интересно тоже, стоит это все не так уж и дорого, а радости приносит на миллионы долларов. Если попадает в нужное время и в нужное состояние. И состояние, и время для Маши сейчас были самыми что ни на есть, подходящими.

Прошлась немного по площади — чемодан, как ни странно, не мешал. Вдохнула пересохшим после самолетного воздуха носом ароматы старого города, и села на каменную скамеечку под большим пушистым деревом. Кофе не обжигал, но приятной горечью обволакивал язык — это точно то, что нужно после ночи турбулентности. Отличный способ утвердиться в сознании того, что ты все еще жива.

Маша посмотрела на дома чуть дальше по улице, двух — трехэтажные, цветные, из камня и дерева. Они столпились словно стая бездомных кошек (опять кошки, но куда без них в Стамбуле?) и смотрели не то на Машу, не то на Босфор. Интересно, в каком веке они были построены? При каких царях, султанах? Сколько всего пережили эти стены. Сколько поколений младенцев кричали здесь своим первым криком, сколько этих младенцев потом выросло и в этих же стенах собирали уже свои собственные семьи, рожали своих собственных детей. Смогли ли эти дома запомнить тех стариков, что всю жизнь с самого детства, выглядывали из этих окон, ходили по этим узким лестницам, и закрывали глаза в этих спальнях в свой последний раз. Маша надеялась, что дома помнили. Нельзя же, чтобы целая человеческая жизнь прошла бесследно и не оставила ни рисунка детского где-то под лестницей, ни сколотого косяка двери от бурной ссоры юных влюбленных.

«А ведь кто-то в подобном доме родился, жил, да и сейчас еще живет. Вон на первом этаже держит ресторан, а сам на втором жену обнимает, а на третий детей спать укладывать уходит под вечер. Хоть один из этих людей понимает, в каком уникальном, красивом и чертовски необыкновенном месте он родился? Осознает? Или это всеобщая участь — не замечать перед носом тех сокровищ, которые даны тебе просто по факту рождения? И все мечтать… мечтать о чем-то далеком и несбыточном и верить, что там-то точно лучше».

Все еще нестерпимо пахло выпечкой и чесноком, утро было мягким и прохладным, но солнце начинало припекать щеки, нос. Приятное чувство. Пора было двигаться в сторону залива — примерно через час ее ждала встреча с подругой в небольшом кафе, прямо на набережной, у моста. Город шумел, потягивался, просыпался, как толстый полосатый кот, расположившийся на столе уличного кафе между соусами и приборами. Шумели ставни открываемых лавочек, сигналили автомобили, истошно орали чайки. Жирные, белые, будто из мрамора вырезанные, птицы, тысячами парили над заливом. Эти ребята наверняка ощущали себя хозяевами города, только коты, пожалуй, поспорили бы.

Когда Маша приняла решение лететь через Стамбул, она немедленно сообщила об этом Алле — подруге времен университетской скамьи, в прошлом заядлой тусовщице, а теперь — полупрофессиональному гиду по руинам Стамбула и собственной послеразводной жизни.

Алла жила в Турции уже больше года. Предпринимала героические и абсолютно бесплодные попытки все-таки устроить как-то личную жизнь, а в остальное время водила туристов по самым интересным, хоть и не всегда самым популярным точкам города. Судя по тому, что желающих слушать ее истории про Стамбул всегда было много, — даже в низкий сезон, когда остальные гиды сидели без работы, — экскурсоводом она была действительно отличным. Много болтала, разбавляя глубокие и важные истории смешными и абсурдными сценами, шутливо поправляла шляпы туристам и в то же время казалась человеком, который так и не может понять, что же он делает в этом городе вообще.

Алла была девушкой выдающейся не только в плане внешности, хотя и здесь было что отметить. Вся она была какая-то крупная: не толстая, ни в коем случае, именно крупная. Глаза голубые, ясные, большие, как будто чуть на выкате, маленький — но как будто круглый — нос и с детства пухлые, розовые, вечно чуть подсохшие и в трещинках губы. Про таких говорят: баба что надо, и коня на скаку остановит и в горящую избу войдет. Но только кони все не бежали, избы все не горели. Однако эта внутренняя уверенность в том, что все под контролем и идет как надо, с легкостью передавалась всем когда-либо окружавшим ее людям, дополняя и без того приятное впечатление от внешности. И уже не казалось таким уж важным то, что как надо, все, конечно, никогда не шло.

Маша часто задумывалась о том, а смогла бы она так же? Сорваться с насиженного и комфортного места, пусть даже не очень — то любимого, но такого привычного, и умчать в закат в другую страну, чтобы жить совсем другую жизнь.

Маша жила в квартире, которую дали по ордеру еще ее маме. Потом приватизация, раз в десять лет ремонт. Удобная транспортная развязка, спецшкола совсем рядом по удачному стечению обстоятельств, парк, в котором Маша гуляла еще ребенком, а потом и с Евой, голуби как будто все те же — столпившиеся у скамеек с бабушками и их крошками хлебными.

Нет, все же Маша это не любила, но и как можно по-другому никогда не удосуживалась вообразить. Не в мечтах о доме в Португалии и винодельне под окном, а по-настоящему, в ее настоящей сегодняшней жизни. А Алла взяла и сделала, хотя, возможно, тоже никогда себе этого не воображала.

Изначально Алла не была важным в ее жизни человеком, в университете близки не были, да и после почти не общались, только на общих встречах с друзьями и знакомыми. Маша всегда была скорее замкнутой и, выйдя замуж, обрадовалась возможности, теперь под официальными предлогами ни с кем не видеться и не общаться. Вроде как замужняя, вроде как все с пониманием относятся к твоему отсутствию. Алла же, наоборот, всегда была центром компании, мужского внимания и веселья. Она обожала людей, и те отвечали ей взаимностью. Парадоксально то, что при этих вводных данных, именно она сейчас так сильно страдала от одиночества, хотя в ее жизни действительно были классные отношения с хорошим, понимающим и адекватным парнем. Но это отдельная история, и была она уже давно.

В чем сила так называемого сестринства и что может дать поддержка подруги, Маша впервые поняла, столкнувшись с диагнозом Евы и одновременным ухудшением отношений с мужем. Алла тогда просто пришла, без лишних слов, вздохов и охов, обняла и сказала.

— Со всем ты справишься. Я девчонок сильнее тебя не встречала. С Евой все будет хорошо, а кто считает иначе — пусть к черту идут.

И с того момента как-то и завязалась дружба, если, конечно, это слово применимо к отношениям, в которых одна сторона безвозмездно отдает, а вторая едва на плаву держится. Всё-таки в дружбе предполагается и получать, и отдавать в плюс-минус равной степени — такой выгодный двум взрослым людям обмен, которого и близко не было в первый период этих отношений.

Весь тот первый год, Маша почти всегда молчала. Выдавала какие-то базовые бытовые вещи в паре предложений и то по крайней необходимости. Степень усталости после целого дня реабилитационных занятий с ребенком, попыток заниматься удаленно работой, за которую хотя бы деньги платят (а деньги улетали просто бешено, Руслан при этом как-то просто испарился) была просто сумасшедшей. Периодически он писал ей сообщения из серии «Если вдруг тебе что-то нужно я, конечно, постараюсь помочь, я сейчас выставил машину на продажу, и прямо сейчас денег нет, но потом если вдруг что, ты, конечно, пиши, правда, я переезжаю, скорее всего, и там столько денег, если честно, надо, но, в общем, надеюсь, у вас все хорошо, не теряйтесь». Но это только злило и отнимало еще больше энергии. А ведь еще надо было собрать в себе силы маме отвечать на каждый звонок и сообщение, где к Машиному собственному отчаянию и тревоге примешивалось пассивно агрессивное требование немедленно успокоить тревогу и отчаяние другого взрослого человека. Все это выжимало из нее те остатки сил, какие чудом восстановились после того полета в кабинете у детского психиатра.

При этом Алла все время буквально дежурила у Маши дома, приходила после работы, делала уборку, если надо, готовила еду, даже если было не надо, наливала вино и неизменно выдавала:

— С Евой все будет хорошо. А Руслан просто идиот, если такую девушку бросает.

или

— Ты любишь Еву, а значит, вы справитесь. Нет сильнее топлива, чем любовь, а ее у вас дома в избытке. Здесь никакая тьма не устоит.

И здесь крылось то, чем Маша ни разу и ни с кем не делилась. Если бы ее спросили прямо: «Любишь ли ты Еву?» — она бы ответила: «Да, конечно, она ведь моя дочь». По правде же говоря, она испытывала нечто смежное между любовью и нелюбовью.

Оба эти чувства были равносильны и равно натянуты, словно один большой канат, протянутый через всю душу Маши, а огромный узел на нем смещался то в одну, то в другую сторону.

Любовь — как нечто огромное, выросшее изначально из самой ее биологической структуры и неотделимое, словно само сердце или мозг. И нелюбовь, как социальный механизм, постоянно напоминающий: «Она мешает. Она испортила тебе жизнь. Если бы не она, ты была бы счастлива, здорова и красива». Бесконечно жужжащий, разрывающий на части, этот голос всегда был где-то рядом. Пока сознание оставалось ясным, Маша отлично глушила этот мотор, но стоило ей просто устать — все это выползало и заполняло собой всю черепную коробку.

Алла не знала об этих мыслях — или что было куда более вероятным и в сотни раз более ценным, — делала вид, что не знала.

В общем, чем бы это ни было в начале, это точно стало дружбой в итоге — настоящей, взрослой дружбой.

Жизнь в Турции для Аллы могла бы стать сказкой. Количество мужчин, которым казалась невероятно привлекательной высокая молодая женщина с большими голубыми глазами, светлыми густыми волосами и белоснежной кожей, превышало все мыслимые и немыслимые пределы. Но с серьезными отношениями здесь как-то не складывалось. Уместно было бы сказать, что у нее и правда были высокие требования к мужчинам. Хотя под категорией «высокие требования» подразумевались совсем не капризы. Адекватность, например, хорошее чувство юмора, психологическая зрелость, ну и щепотка стремления к саморазвитию. Требования, как упорно демонстрировал жизненный опыт, граничащие с невыполнимыми.

На самом деле проблема была скорее в том, что сами по себе серьезные отношения — это очень сложно. Всегда. Нужно бесконечно находить в себе силы не просто любить, но и постоянно подстраиваться в каких-то вопросах под другого человека, слушать и слышать, и не через крик доносить собственные мысли. Сколько браков распадается по причине базового непонимания между партнерами — а это они ведь на одном языке говорят, а в случае с мужчинами другой культуры здесь еще такое разное прошлое: традиции, обычаи, шутки. У вас такие разные слова ассоциируются с детством, счастьем, войной. Когда вам было по шесть, вы бегали по слишком разным улицам, ваши мамы варили вам слишком разную еду, и в карманы курточек, ваши бабушки совали вам совсем разное печенье. Но это все переживается и проживается, если есть желание с двух сторон работать над отношениями и вкладываться в общее «мы». Неприятная правда была в том, что желания строить это самое «мы» у Аллы давно ни с кем не возникало.