Подруга, любовница, Маша и один мертвый бывший

Она поежилась, попробовала стряхнуть с себя депрессивные, тяжелые мысли. Так и бывает: не уйдешь спать вовремя — и накрывает. Стоит этой темноте почувствовать твою усталость, как она врывается в душу, отравляя собой кусочек за кусочком.

Маша обнаружила себя у зеркала в коридоре. А задерживаться у зеркала ночью, после бессонных ночей, дешевого кофе и не то бублика, не то сушки на обед — плохая примета, во всех смыслах. Призраков не увидишь, но однозначно увидишь, что тебе уже не двадцать. Ну ни под каким углом.

В зеркале — молодая женщина в непонятном промежутке от тридцати пяти до сорока пяти. Не толстая, не худая. С ровными зубами, спасибо генетике. Спина сутулая, конечно, но это не генетика, а работа и лень. Работа и сотни бессонных ночей в медицинских палатах. Здесь Ева уронила на себя кружку с горячим кофе, а здесь порезала себе руку листом метала на даче.

Сложно с ребенком, который не видит взаимосвязи между действием и результатом. И не может, даже если и хочет, управлять своим телом в пространстве. С другой стороны, с этим плохо и у многих абсолютно нейротипичных взрослых. Какие тогда могут быть вопросы к ребенку, с некоторыми отличиями в работе клапанов клеток головного мозга? Смотрим дальше.

Длинные руки, пальцы — самые обычные, маленькая грудь. Ничего ни особо привлекательного, ни отталкивающего. А глаза интересные. Здесь повезло. Редко встретишь людей с насыщенным серым цветом глаз, не бледно-голубым, а именно серым, стальным.

Волосы крашеные, каштановые, ниже плеч, собираются в красивый плотный хвост. Может, в блонд покраситься? Или обстричь их полностью, чтобы прям каре до середины щеки? Классно подчеркнет и глаза, и скулы, имеющиеся в наличии.

Хотя о том, чтобы подстричь волосы, Маша абсолютно систематически думала лет так с двадцати. Сначала сама не решалась, а потом Руслан так ее волосами восхищался. А потом стало категорически не до этого. В общем, как так получилось, что давно уже не двадцать, а волосы все те же: и по длине, и по цвету?

Вообще, Маша часто задумывалась о том, что в двадцать тебе кажется: старение — это отсутствие должного ухода за собой, лень и глупость. Ну, как говорится, осуждаешь кого-то за то, что ты никогда бы не сделала — ставь таймер, дорогая, Вселенная, Бог или случай, во что ты там веришь, все тебе скоро разъяснят.

Ну и Маша поняла, естественно. Поняла, что старение — это не только биологические процессы. Это в первую очередь перенесенные боль, усталость, потери. Как спину скручивает от горя — бессистемного и терзающего. Как тяжело бывает научиться улыбаться после нескольких месяцев слез. Ты-то, может, научишься, но уголки губ уже уверенно смотрят вниз. Ничего ты здесь не попишешь.

Вспомнила свою заносчивость бестолковую и рассмеялась. Надо же быть такой дурой, господи. Хотя, когда еще быть дурой, если не в двадцать?

Ну ничего, мать. Когда улыбаешься, то очень даже ничего.

Она нечасто размышляла о себе, своем возрасте и теле. Просто в этот раз и ночь, и внезапное отключение чертового света, ну и разглядеть себя в зеркало под подмигивания новогодней гирлянды, которую все руки не доходят снять и убрать в кладовку вслед за пластиковой сборной елкой — отличный повод взглянуть на все под другим углом. Ну, взглянула и хватит.

Завтра долгий день.

3

Сообщение о его смерти пришло неожиданно — если такие вещи вообще можно ожидать. Некогда общая подруга позвонила, напряженным голосом спросила, как дела, не выслушала ответа и попросила присесть. Довольно глупая по своей сути просьба, вынесенная скорее не из логики мирового порядка, а из киношной необходимости понагнать драмы в кадр. Сердце застучало так, что Маша уже подумала: сейчас оно через глотку наружу вырвется.

— Лиза, но он был в порядке. Молодой мужчина, тридцать семь лет, откуда могла взяться… смерть?

В ситуациях, вроде этой, люди либо молчат, либо говорят довольно глупые вещи. Мозг бьется о черепную коробку, не в состоянии сложить один плюс один. Все сложные механизмы этого биологического суперкомпьютера словно отключаются, оставляя место белому шуму и пустоте.

Удивительно даже не это, пожалуй, а то, что смерть людей неновых случается так же часто, как и рождение людей новых, — однако за столько тысячелетий эволюции мы так и не научились быть к этому хоть немного подготовленными.

— Я не знаю, что тебе сказать. Для нас всех это стало неожиданностью. Судя по всему, он болел последние несколько месяцев. Мы списывались, но он ничего не говорил о своем здоровье. А ты же не спрашиваешь друзей, с которыми общаешься раз в два месяца, не умирают ли они от внезапно открывшейся болезни. Я еще не говорила нормально с Аней — сама понимаешь, ей вообще максимально не до меня сейчас. Двумя словами перекинулись и все пока что.

Да, Аня. Аня — новая жена Руслана. Ну как новая, четыре года, как они уже вместе. Живут в Испании (иронично, не правда ли), или, правильнее сказать, жили. Он пытался их как-то познакомить даже, но Маша так и не смогла понять, зачем бы ей подобное могло быть вообще нужно. Для Евы отца уже не было слишком долго. Объяснять ребенку с неустойчивой психикой, что папа ушел, потому что ребенок не такой, как ожидалось, мама ребенка не такая, как ожидалась и вообще в происходящем ожидалось, что будет сказка, а получилась просто Маша, было слишком рано. Да и вряд ли когда-нибудь уместно. Объяснять, что какой-то малознакомый мужчина, будет приезжать раз в год, задаривать подарками, расшатывать нервы обещаниями, а потом опять уезжать — оставляя Машу снова самостоятельно расхлебывать последствия — хотелось еще меньше.

— Не понимаю. Он был сволочью, конечно, но сволочью здоровой. Может, его новая жена отравила просто? За что я ее, конечно, не осуждаю и в чем полностью поддерживаю. — Маша прыснула. Смех был громкий, наполненный, искренний.

Злости было так много — даже в этот момент. А может быть, именно в этот момент. Маша удивилась себе: поводов считать бывшего мужа плохим человеком было предостаточно, но с ней-то, что сейчас происходило? В районе груди сжало, появилось ощущение, что ее снова бросили, заочно. «Вы расстались много лет назад, и было ли тебе вообще до него хоть какое-то дело все эти годы? Нет, Маша, тебе забот и дел хватало по горло — хоть в вагоны грузи и отправляй -хватит на целые города людей. Тогда чего же ты злишься? Что, у людей тромбы не отрывались никогда? Сердце ни у кого не останавливалось, что ли? Вон отец Руслана как раз от инсульта же повторного ушел в совершенно неадекватном для молодого мужчины возрасте. А если прикоснуться к теме рака — там вообще не по себе становится. Эта мерзость сметает всех: от младенцев до стариков, всех подчистую — быстро, резко и мучительно».

— Он там какое-то завещание написал, что-то тебе оставил, я так поняла. Аня просила меня связаться с тобой и сказать, что тебя ждет их адвокат. Ей самой, видимо, неловко тебе звонить, хотя ситуация не та, чтобы испытывать смущение, как по мне. Но, люди разные…

Интересно получается все-таки. Кем угодно можешь быть при жизни: творить все, что хочешь, и разбрасывать вокруг себя боль и страдания, обманывать, лгать, подставлять тех, кто рассчитывает на тебя, — и вообще, рассчитывать во всем мире может только на тебя. А потом все равно по тебе плакать будут. Здесь, как говорится, главное — вовремя умереть, и все.

«Ой, Маша-Маша, ты очерствела окончательно, получается. Шипы выставила во все стороны, кольчугу, надела, щитки сверху — чтоб точно никогда и никому не пробить было — и вперед, да Маш? Тебе говорят, что умер человек, которого ты давно когда-то любила, а ты не то что не плачешь о нем — ты злишься, что не сама этого говнюка придушила. Добрались, Маш, дожили. Ничего не скажешь»

— Мари? Ты как? — Лиза в третий раз попыталась получить от Маши хоть какой-то ответ. Хотелось быть уверенной, в конце концов, что она там не сошла с ума на другом конце провода.

— Какой еще адвокат?

4

Прошло больше месяца с тех пор, как вечерним телефонным звонком Маша оказалась втянута в непонятную историю с наследством и внезапной смертью бывшего мужа. Который, к слову, за жизнь и три копейки в стопку сложить не мог, не то чтобы накопить то, что можно было бы назвать гордым словом «Наследство».

Еще и оставил что-то из этого ей — Маше, которая сама его вещи выставляла за порог, блокировала везде, где только можно и называла словами нелитературными, смачными и крайне неприятными.

И не просто оставил наследство какое-то, а оставил его где-то в Испании, куда Маше теперь, конечно, придется ехать.

Столько лет она никуда не выезжала — считала себя не то чтобы обязанной быть здесь и сидеть, как собака, на поводке у обстоятельств, скорее не понимала, как вообще теперь можно организовать какую-то поездку. У Евы плотный график реабилитационных занятий, у нее — работа, которая тянет в том числе и расходы на эти занятия, а главное — где найти просто само желание куда-то поехать. Все это странно.

Вопросы подготовки документов, визы и попытки выпроситься с работы хотя бы на пару недель для решения семейных вопросов, отняли много сил. Но все это не шло ни в какое сравнение с тем, что ей предстояло пройти в рамках собственного дома — в попытках объяснить маме, почему важно, чтобы Ева осталась с ней на этот период.

Если на работе еще можно было помахать отсутствием нормального отпуска на протяжении двух лет, инвалидностью ребенка и — вообще-то — простыми человеческими чувствами совести и долга, то решение этих же задач внутри семьи утопает в ссорах и обидах, больше похожих на болотистую жижу — вязкую и гадкую, которая неизбежно затягивает и медленно высасывает из тебя всю радость существования. Чем больше Маша барахталась, взбивая лапками все вокруг, чтобы выбраться, тем быстрее и жизненная сила, и само желание жить из нее уходили. И так было уже слишком давно, чтобы поверить, что сейчас может что-то измениться.

Откровенно говоря, отношения с мамой у Маши были натянуто отстраненные: желание общаться хоть на одно слово больше необходимого отсутствовало, но и справиться без нее в сложившейся ситуации было почти невозможно. Еве нельзя было прерывать реабилитацию больше, чем на неделю — от этого напрямую зависели и ее результаты, и шансы на нормальную жизнь в дальнейшем. Маша это понимала, и готова была пойти на разговор с матерью, лишь бы точно знать, что от ее действий сейчас не пострадает Ева в будущем.

В свое время Елена громче всем кричала о том, как же она будет сидеть с ребенком, и как же важно, чтобы ей скорее подарили внука. Но после рождения, как это часто бывает, она изобретательнее всех находила причины, по которым остаться с Евой больше чем на два часа, просто не представляется возможным. Доводы всегда были логичными: она всегда выжидала немного времени от просьбы до ответа, чтобы построить стройную теорию о том, почему именно в этот раз — это, конечно, ты и сама видишь, — невозможно. На этом разговор и заканчивался.

Машу это все страшно обижало и бесило. Она никак не могла понять, что сложного в том, чтобы посидеть со своей единственной внучкой хотя бы один выходной день, особенно если ты каждой встречной подруге, знакомой, продавщице в ларьке по полчаса расплетаешь о том, как ты внучку любишь, и как же ты рада, быть счастливой бабушкой.

Нет времени? Ну так собери его из подобных часовых бесед с малознакомыми людьми — и оно появится. Или второй вариант: прямо скажи, что сидеть с ней не будешь, не хочешь, и вообще сейчас такая стадия жизни, когда ты заслуживаешь того, чтобы посвятить все время себе самой — ты так много работала и все свои обязанности по воспитанию детей тоже уже выполнила. Это было бы честно. Немного удивительно, да, но совершенно понятно, Маша бы поняла, приняла и жила дальше с чётким осознанием, что бабушка будет видеться с ребенком редко — и только когда сама этого захочет. Как будто бабушка где-нибудь в Антарктиду на ледоколе плывет или в индийском ашраме — почему бы нет? Но и этого не происходило. Она всегда обещала, что будет помогать, а когда дело доходило до реальных ситуаций — действовала по вышеуказанному протоколу.

Но все это было до диагноза. Позже стало еще хуже. «Ты и так с мужем развелась, еще и дочь хочешь оставить на меня? Зачем тебе к психиатру? Может, уже хватит себя жалеть и подумаешь о ребенке хоть немного?» — и так далее и так далее и так далее.

Неоднократно Елена обвиняла Машу в происходящем с Евой. Говорила, что если бы та не бегала на работу с самолета, да обратно, а спокойно сидела дома с ребенком, и время ей уделяла, то все было бы иначе. Здесь Машу обычно срывало на крик и проклятия в адрес матери — она обвиняла ее во всех обидах — и детских, и взрослых, и неизменно напоминала ей о ценности советов по семейному счастью от женщины, которая сама не смогла найти нормального мужчину, а родила не пойми от кого вообще.

Ситуация накалялась, они не общались неделями. Потом, постепенно, все приходило в норму. Ну, если подобные взаимоотношения вообще можно назвать нормой. В общем, поддержки ждать не приходилось. А поддержка, как назло, именно сейчас была очень нужна.

Сложно сказать, какой была Елена в молодости. Кажется, Маша впервые задумалась, что ее мама тоже была юной — только тогда, когда стала подрастать Ева. В такие моменты ты обычно и начинаешь постепенно понимать своих родителей. Осознаешь с немалым удивлением, что они хоть и старше, но вряд ли все знают и точно понимают, как надо жить эту жизнь. А уж когда ты был мал и тебе казались их знания и опыт совершенно недостижимыми — именно тогда они и были максимально растеряны, местами бестолковы, и именно тогда совершали отведенное на жизнь количество глупостей. Но и в счастье они тогда верили совсем иначе и стремились к нему еще с полностью открытым сердцем.

Маша — ребенок поздний: Елене было тридцать девять, когда она родилась. Но, несмотря на распространенную практику в подобных ситуациях, залюбленной — в общепринятом понимании слова — дочкой, Маша не стала.

У Елены крайне сложно складывались отношения с мужчинами: они ее любили, но все как один — недолго. Можно было бы списать это на судьбу, особое для страны время или профессиональную семейную непригодность мужского пола в целом — если бы не сложный, волевой характер этой женщины, которая категорически не готова была жить с мужчиной, слабее ее.

Мужчины же, которые нравились ей, которые были ее сильнее, в свою очередь, категорически не хотели жить с ней. Вечный парадокс одиночества — и она выбирала быть одной, но не пытаться удерживаться в отношениях с компромиссными вариантами.

С отцом Маши Елена сошлась за три года до беременности. Отношения были на удивление крепкие. Что важно — там точно была любовь. Но роды, быт и возраст никого не делают привлекательнее, а орущий круглосуточно младенец и вечный запах продуктов детской жизнедеятельности, не способствуют сближению. А дальше по классике, настолько примитивно и пошло, что даже не верится, что так и бывает: сначала стал задерживаться на работе, осознал, что был не готов к детям и семья — это не для него. В общем, ушел к бухгалтерше, от которой буквально через год заимел еще ребенка, а потом и еще одного. Она, судя по всему, была посмиренней, или просто больше верила в то, что мужчина для счастья ей категорически нужен.

Елена же, в свою очередь, четко понимала всегда: мужчина нужен только тот, с которым ей будет лучше, чем без него. Таких как-то на пути не попадалось, о чем она, по большому счету не жалела.

Елена всегда была строга и к себе, и к людям, ее окружавшим, а к дочери, тем более. Будучи женщиной от природы привлекательной и, может быть, даже красивой, она себя к этой категории никогда не относила и внешность свою подчеркнуто игнорировала. Не желающая — или попросту не умеющая — проявлять свою женственность, неспособная вовремя мило улыбнуться, сгладив тем самым углы любой ссоры, она всегда делала акцент на развитие ума, укрепление духа и дисциплины во всем.

Она жестко осуждала женщин, впадавших в зависимость от косметологических процедур, косметики и шмоток, считала их откровенно дурами и пустышками. Всегда говорила Маше: возраст меняется у всех, и у всех — в одну сторону. Ставить все на внешность глупо, ведь ты точно знаешь, что ставка не сыграет. Постареют все. И эти дурочки, которые обкалывают себя всем, чем можно — моложе-то не выглядят, зато выглядят глупее и дешевле. А от тонкого налета жалости юных девиц это все равно их не спасет. Дескать, что же вы, женщины, такие умные и с деньгами, а состарились все равно.

Сейчас Маша уже понимала, чем была вызвана такая категоричность мамы в вопросах внешнего вида — она как будто не принимала женское внутри себя, возможно, не чувствовала себя достаточно красивой для счастливых отношений. Оттого так яростно ненавидела женщин, которые это в себе принимали и развивали, несмотря ни на что.

А может, и не понимала Маша ничего.

— Никто не становится моложе с возрастом, — говорила Елена. — Зато умнее, мудрее, сильнее и стабильнее стать точно можно. Для этого важно поставить фокус на учебе, саморазвитии и бесконечном стремлении стать лучшей версией себя. Ну и на зарабатывании денег, разумеется. Невозможно переоценить чувство уверенности в завтрашнем дне, которое дают деньги. Это был ее принцип: она жила по нему и Машу дрессировала жить так же.

На самом деле — это была яркая, сложная, авторитарная женщина, с судьбой, которую никому не пожелаешь. Хотя именно на бесконечных переломах жизни, говорят, и расцветает личность. Как бы там ни было, ни один человек самостоятельно не выбрал бы путь такого расцвета, вместо простого человеческого счастья: ни для себя, ни для своих детей тем более. Но жизнь никогда не спрашивает мнения человека по этому поводу.

Что такое быть матерью-одиночкой в конце 80-х — начале 90-х в разваливающейся стране и с двухлеткой на руках? Это значит точно научиться выживать, плакать — только ночью, в одиночестве, на кухне. Не чураться никакой работы — в самом прямом понимании этой фразы.

Мать Елены умерла, когда той только исполнилось тридцать, с родней связи не было. Тогда еще большинство мужчин, уходя от женщины, считали себя вправе уйти и от ребенка — вроде как прошлое — зачем же его тянуть в свою новую жизнь? Там новая женщина и новый ребенок. Сейчас такая логика, конечно, маргинальна, но тогда Елена осталась одна. Две работы, которые периодически перетекали и в три, и в четыре одновременно. Друзья и хоть какие-то детские сады спасали.

Любила ли она дочь? Больше всех на свете. Могла ли она дать дочери заботу, нежность и любовь в том количестве, в котором нуждается ребенок, в тех жизненных условиях, в которых она была? Вряд ли.

Это сейчас мы все прекрасно понимаем, как важно ребенка поддерживать, как важно хвалить и поощрять, как важно слышать и слушать, — помогать ему выражать свои эмоции, учиться называть собственные чувства и не отрицать их. Тогда же, в своем детстве, Маша слышала от матери чаще: «Подружки твои тебя хвалить будут, а я лучше скажу, в чем ты сплоховала».

Сейчас мы называем это токсичностью, но разве это честно — рассматривать поведение человека в отрыве от контекста истории, среды, культурных традиций того периода времени, в котором человек формировался?

В конце концов, в подобном общении Елена видела единственную возможность вырастить из дочери сильного, самодостаточного человека — и хотя бы частично избавиться от сводящей с ума тревоги за будущее ее ребенка.

Миллионы раз за детство Маше доводилось слышать: «Мужик есть — хорошо. Но рассчитывать на них нельзя. Собираешься родить — сама на ногах стой уверенно, пожалуйста. Нет, не обязательно он изменять тебе будет или бить — зачем сразу думать о плохом? Он ведь может просто умереть».

Елена никогда не копалась в себе, не пыталась разобраться — в чем она была права, а что могла бы сделать иначе. Сложно увидеть в этой перспективе, но одно она точно знала всегда: все, что она делала и делает именно так лишь потому, что Маша была и остается ее самым близким, единственным важным человеком в жизни.

Взросление ребенка не дается легко. Пока он совсем маленький ты вечно переживаешь: а вовремя ли сядет, нормально ли ест, хорошо ли спит, заговорит ли так, как другие дети? Потом начинаешь удивляться тому, в каком опасном мире мы живем — ведь для ребенка от трех до шести лет мир буквально полон опасностей. Даже если этот мир ограничивается пределами одной комнаты. Окна в многоэтажных домах — это вообще отдельная тема.

Когда, наконец, ребенок обретает зачаточное представление о том, как прожить день не самоубившись — начинается школа. Казалось бы — выдыхай. Но здесь-то и начинается самый сложный период. Одноклассники не принимают, травят. Подруга появляется в классе, а спустя год решает общаться с другой девочкой, полностью игнорируя Машу. А потом приходит первая любовь — и постоянно сердце рвет так, что в груди зажимает, оттого и спина с возрастом ссутулилась. Тело будто помогает контейнировать боль, от которой ты не можешь оградить своего ребенка. А очень бы хотела. Господи, как хотела бы.

Видеть Машины боль, обиду и слезы для Елены было мучительно настолько, что приходилось себе губы до крови кусать, лишь бы не заплакать вместе с ребенком. Вставала, шла в школу и устраивала такой разнос всем, вплоть до директора. Такие эпитеты использовала в своей речи, описывая Машиных обидчиков, какие завуч до того только в туалетах школьных на стене видела. Угрожала полицией, обещала лично уничтожить жизнь Сереже — гаденышу из шестого Б и его родителям, если он не найдет способ извиниться перед Машей так, чтобы та посчитала нужным его простить. Дочери о таких походах она, конечно, никогда не сообщала. А Маше, приходя домой, объясняла: нечего ныть, никто по голове гладить не будет и проблемы решать в ее взрослой жизни не будет тоже. Что если обидели — значит, ищи причину в своем поведении и исключай ее. Или исключай из жизни людей, неспособных хорошо к тебе относиться.

Маше в такие моменты казалось, что мама вообще не способна воспринимать ее. Что ей безразличны Машины страдания. Что мама — не более чем жестокий диктатор, пытающийся всеми силами, выбить из нее чувственность и человечность. А Елена всего лишь понимала: жизнь — штука очень сложная, рассчитывать в ней абсолютно не на кого. Однажды Маша останется с этой жизнью наедине, без мамы рядом, и здесь она просто обязана быть сильной настолько, чтобы справиться. Она обязана стать сильнее, чтобы быть способной выдерживать ту боль, с которой пришлось когда-то столкнуться Елене. Выдержать и не сломаться. Выстоять. И пойти вперед.

5

— Откаты в ее случае — неизбежны. Это нормально, привыкайте.

Последние полгода Маша постоянно возвращалась к подлой мысли, что завидует родителям детей с инвалидностью физической, будь то отсутствие глаза у ребенка или нарушение работы опорно-двигательного аппарата. Она видела таких людей на улице, все видели, и их матери получали понимание и сочувствие, которого Маша была лишена.

Детей с особенностями ментального развития опасались, избегали, на их матерей косились и в лучшем случае делали вид, что не замечают, а в худшем — лезли с рекомендациями, что именно должна делать мать, чтобы «лучше воспитывать» своего неудобного капризного ребенка.

Детей на костылях пропускали в школу, придерживая дверь, помогали спуститься по лестнице или, с выражением сочувствия на лице, подавали откатившийся на дорогу мяч, — с ними было очень легко почувствовать себя хорошим человеком, а всем так нравится быть хорошими людьми. Особенно если цена такой добродетели — всего лишь дверцу придержать, а не, упаси боже, признать, что чужое несовершенство, это не сбой системы, а ее норма.

Над ребенком с аутизмом в школе в лучшем случае смеются. В худшем -родительский комитет организовывает травлю под эгидой: «Наши умненькие мальчики и девочки не должны страдать оттого, что мамаша решила притащить своего умственно отсталого ребенка в обычную школу». В подавляющем большинстве случаев никто не вникает в терминологию, не делает различий между умственной отсталостью, аутизмом или тяжелыми формами СДВГ, — другие диагнозы тоже, в разговоре, превращаются в покручивание пальцем у виска вкупе с презрительной усмешкой.

Ева не пойдет в школу — так сказал врач, — но реабилитация и ежедневные многочасовые занятия с ребенком дают удивительные результаты. В обычной беседе, находясь дома, болтая с Евой перед сном, рассказывая ей сказку или при совместном просмотре мультика, Маша систематически забывала, что она отличается.