Груманланы: В страну мрака. Крещение огнём

Из снаряжения и менового товара, наверное, было на судне многое, что обычно берут поморы-промышленники с собою, отправляясь в Сибирь. (Я уже перечислял сборы на промысел в первой книге о груманланах.) Мужики, что успели, «варзаясь» по пояс в студеной воде, вытаскали на неведомый островок, скидали в промысловые карбаса.

Лишь кто бывал в подобных обстоятельствах, поймет немилостивую беду, в которой оказались промышленные люди в Ледяном океане, когда на тысячи верст лукоморья ни одной живой души. Хотя сердцем и были готовы к испытаниям, но смерть обычно поджидает, когда её не ждут.

* * *

На следы древнего крушения на островах Фаддея и на становье в заливе Симса гидрографы наткнулись в 1940 году совсем случайно и начались гадания на кофейной гуще, откуда и куда шли несчастные, оказавшись в самом сердце Арктики у полуострова Таймыр в какие годы случилась беда и какая нелегкая занесла их на каменный пуп, покрытый чахлой тундрой; на восток попадали христовенькие, или в запад? Откуда взялось столько денег и пушнины, всякой дорогови, украшений, одежды, мехов, богатого платья, иностранных портищ, английских сукон, которые на востоке в подъясачных землях юкагиров, ламутов и якутов некому было бы сбыть, – вещи ценные, видимо, людей прожиточных, а может, и знатного роду? Все ученые, что разбирались в редкой находке, сошлись на том, что походники плыли вдоль Таймыра в начале семнадцатого века, на триста лет раньше шведа Норденшельда, – для исторической науки открытие ошеломляющее.

Неразрешимых вопросов возникло множество, и объяснить их так и не смогли. Если двигались на восток промышленники Мангазеи, откуда столько пушнины оказалось на коче? Сами промыслили иль взяли ясаком у самодинов Енисея? Песец в ту пору ещё мало занимал поморов-охотников и купцов, а соболь водился южнее диких отрогов Быррагана и спускаться к берегам океана, где бродили лишь стада диких оленей и семьи ошкуев, не было нужды. Но если попадали на запад от Лены мимо Таймыра, зачем тащиться с риском потерять в океане не только свою голову, но и меховую казну от якутских подъясачных. В Мангазее соболей огромные сборы в государевы кладовые от березовских самодинов и остяков, а в Восточной Сибири по заимкам и зимовьям сидят под казачьей охраною приёмщики– целовальники, куда служилые везут пушной ясак с Индигирки, Олекмы и Анадыри.

В находке на одном из островов Фаддея и в становье на заливе Симса были обнаружены более трёх тысяч серебряных монет времен матери государя Иоанна Грозного Елены Глинской, первого царя Иоанна Васильевича, сына его Феодора Ивановича, Бориса Годунова, компасы, солнечные часы, морской кортик с костяной ручкой, в оправленных медью ножнах из кожи, старинные нательные серебряные кресты эпохи великого князя Ивана Третьего, изящной ювелирной ковки с финифтью и драгоценными каменьями, медные котлы и ещё многое из тех жалких останков сопревшего походного скарба, что сохранились под сугробами окатной морской гальки и плитами донной лещади, не вытлело окончательно от дождей, снегов, студеных ветров-заморозников и солёной океанской волны, и, к счастью для науки, клад был пограблен частично азартными людьми, угодившими на место крушения раньше гидрографической экспедиции.

Академик А.П. Окладников с первого взгляда оценил бесценную находку как благословенный дар судьбы редкостного исторического значения, единственно сохранившийся осколок русской истории народного быта, который дожидался новых людей, его можно пощупать, подержать в руках. Что-то знали ученые-толковники по архивным спискам и редким рисункам арабских путешественников, а тут как бы по мановению Христовой длани и волшебству вдруг всплыло из земли свидетельство в нетленном виде, как явленная живописная страница навсегда минувшей арктической жизни.

Особенную ценность представляли два ножа, найденных в заливе Симса, в крохотной хиже, рубленной из плавника. Рукояти были покрыты тончайшим резным узором и надписями славянской вязью. За триста лет письмо поистерлось, древние слова так и не могли разобрать ученые, как ни бились над разгадкою имён владельцев: то ли путники с Мурмана, то ли уроженцы Мурома из села Карачарова, принадлежащего тобольскому воеводе Сулешову. Были найдены на островах Фаддея компасы, солнечные часы и шахматы, искусно сработанные из мамонтовой (заморной) кости. Стоит упомянуть, что поморы на зверобойке, коротая полярную ночь в четыре месяца, увлекались шахматами. Их находили на станах Груманта, Матки, в зимовьях Мангазеи, Березова, полуострова Ямал, где в глубокой древности жил народ сиртя.

Ученые никак не могли взять в толк странного поведения неведомых путешественников, которые, не торгуя и не промышляя, добыли много соболей и везут украдкою с востока на запад, чтобы миновать таможни Мангазеи и Пустозерска, Окладниковой слободки и Холмогор, и весь меновой товар, который взят был в путь для торговли с юкагирами и якутами, отчего-то везут обратно в свои чуланы и лари. Но куда-то делось судно – или в разбой попало и затонуло, или двинулось дальше, оставив на крохотном островке деньги и прибыльную гобину, которую можно обменять с кочевыми самодинами, избежавшими царских служивых. И вот всё небрежно кинуто, сопнуто ногою чуженина иль спрятано по расселинам, пригружено сверху окатной галькой и каменными плитами.

Но привлекла особенное внимание ученых круглая бляха – литое бронзовое зеркало с изображением Кентавра (Китовраса). Об этом, наверное, стоит поразмышлять подробнее, ибо эта медаль вскрывает целые пласты мировой (и русской) истории. Подобная бляха с разным качеством литья в девятнадцатом веке встречалась в низовьях Оби, в раскопах захоронений хантов, остяков, самоедов, тунгусов, эвенков, ламутов, юкагиров, якутов, бурят, в могилах тех народов, которые не занимались литьём, они не знали долгое время меди, олова и железа. Олово привозили русские торговцы в обмен на пушнину. Но не находилось подобных зеркал у чукчей, коряков и амурских племен. Ковку по бронзе работали древняя чудь, скифы и сиртя, народы позднее куда-то пропавшие, оставившие в память по себе лишь «звериное» литьё и мелкую пластику. Столетия они копали медь по рекам Усть-Цильме, Пёзе, Печоре, Оби, на Урале, на Матке и на Канине, всю свою жизнь посвящали искусству, художественному (религиозному) образу, небесным божествам, сохраняя и охраняя духовный сосуд свой…

Кентавр на бронзовой медали, каким-то образом оказавшийся на островах Фаддея в семнадцатом веке, – это мифологическое, легендарное существо Древней Греции и Рима, перекочевавшее в культуру России и ставшее своим «парнем» в северной стране, погрузившейся в непролазные таёжные дебри. Особенно мифический зверь полюбился в Поморье, на моей родине. Его вышивали на полотенцах, скатертях, вязали на рукавицах и носках рядом с матерью-роженицей и свастикой, называли его Китоврасом. Каргопольская старушка Ульяна Бабкина лепила Китовраса из глины, обжигала в печи и вместе со свистульками продавала на ярмарках – и этим кормилась; никто из крестьян и архангельских мещан Китоврасу не дивился, а принимали за своего мужика. «Подумаешь, – говорили они, – каких только людей в миру не бывает… С такими-то ногами ему дивья бегать куда хошь». Я знавал Ульяну Бабкину, но не хватило тогда у меня ума спросить, откуда она переняла сказочного чудного зверя. Её игрушки живут в музеях страны до сих пор, есть и новые рукодельницы, стряпают, вроде бы, тех же самых «китоврасов», но по чувству уже другие, с холодком сляпаны. Ульяна Бабкина мне напоминала видом и складом былинщицу-распевщицу Марьюшку Кривополенову, маленькую пригорблую певунью с Пинеги из-под Кевролы. Вот как бы две сестры, из одного помола, одного теста. Только Ульяна жила на сорок лет позже Марьюшки, которую так высоко чтил за певческие таланты и великую национальную память словотворец из Нёноксы Борис Викторович Шергин, хранитель национального духа…

Помню тёмную изобку в три окна. Топится, потрескивая, русская печь, выскакивают на шесток березовые угольки, как зверушки, взлетают на бревенчатые стены блики багрового пламени, лисьими хвостами подметают темень по-за углы, а старушка в белом повойничке на крохотной головенке кудесит над куском глины… и хриплым голосом подгуживает сама себе: «Когда девчонке лет шашнадцать, то всяк старается обнять…»

Откуда кентавр оказался в глухой деревушке под Каргополем? Пути Господни неисповедимы. Но мы ведь тоже не знали, что тысячи лет тому назад на моей родине у моря Студеного паслись огромные стада мамонтов и их скрадывали саблезубые тигры. Выходит, что вся история человечества проходит мимо как волшебный сон, и она порою является к нам в сновидениях чарующими картинами.

В тринадцатом веке святитель Василий Новгородец навесил в Софийском соборе медные вызолоченные Васильевские ворота. На них были изображены сказочные полузвери-китоврасы. (Днем на свету это обычные люди и живут по-людски, а ночью – странные животные с телом жеребца, но головою человека.) Подобные китоврасы были и на паникадилах Софийского собора. Китоврас поселился в красном углу под православными образами как русский национальный герой, противник царя Соломона. Об извечной борьбе рассказывает легендарная история:

«…Мудрый царь Соломон, желая отстроить вечный храм так, чтобы гранитного камня не касались железные орудия, посылает своего мудрого боярина к своему брату Китоврасу. Доставленный Китоврас удивляет царя Соломона мудрыми прозорливыми речами. Соломон молвил прибывшим гостям: “Ныне видел, яко сила наша человеческа и ваша сила боле нашей силы, яка аз яхт я”. Китоврас отвечает царю: “Аще хощеши видети силу мою, да соими с меня оружье сие и дажде ми жюковину (перстень) свою с рукы, да видиши силу мою”». Когда просьба Китовраса была исполнена, «он простер крило своё, ударил Соломона и заверже на конец земли обетованная» (в ад).

В другой повести семнадцатого века царь Китоврас похищает жену Соломона.

«Бысть во Иерусалиме царь Соломон и во граде Лукоморье царствуе царь Китоврас; во дни царствует над людьми, а в нощи обращается зверем Китоврасом и царствует над зверьми, а по родству брат царю Соломону.

Посланец Китовраса некий волхв похищает жену Соломона, когда же Соломон является за нею в царство Китовраса, тот велит повесить своего брата. Повесть кончается победой Соломона над нечестивцем. Соломон приказывает повесить Китовраса в красную петлю, его жену в желтую, а волхва в лычную, людей Китоврасовых побить, а царство его огнем выпалить».

Бородатый кентавр на воротах Софийского собора, вскинувший одной рукою человечка с короною на голове – и есть царь Китоврас, готовый забросить своего брата Соломона за край земли (в ад).

Нет братцы, той картины не передать, «талану» не хватит. Того небрежного удара кистью, отчего весь текст взволнуется и обворожит самую немую душу.

* * *

Становище в заливе Симса нашли не сразу, наткнулись на зимовьё случайно, когда гидрологи с транспорта «Якутия», потерпевшего крушение, собирали на берегу океана плавник на грядущее зимование, ещё не догадываясь, что их ждет впереди. В безлесной тундре эти изглоданные, измочаленные древесные трупья, единственные спасительные будущие дровишки, сплывшие в море по рекам и речушкам из диких суземков. Зимовьё походило на бугорок из морской обкатанной гальки, и, лишь когда вплотную подошли, собирая по заплеску дрова, вдруг увидели торчащие из камней трухлявые бревешки. Избенка изрядно истлела, сохранились лишь нижние окладные венцы, рубленые в угол, и останки каменной печуры. Это оказалось древнее охотничье зимовьё, ставленное второпях, из сырого плавника, и даже по виду хижины можно было представить в какую трагедию угодили неведомые путники. Сруб был не мошон, хотя болото рядом и мха полно: значит, зимовать не думали, а для лета и такой избенки достанет, чтобы спастись от ветра и дождя.

В житье за три века изрядно и, наверное, многажды хозяйничали белые медведи, любители пошариться в чужом поместье в поисках еды, песцы-крестоватики, тундряные мыши; но видно, что хижа срублена людьми «знаткими», рукастыми морскими ходоками, наверное, плававшими на Грумант, Матку и Ямал: стояла избёнка на высокой галечной косе, чтобы не заметало снегами, отвернувшись входом от океана на северо-восток, спасаясь от студеных шквалистых ветров, дувших в зиму чаще всего с юго– запада. И поближе к плавнику, тлевшему по краю моря уже сотни лет. Крохотное охотничье становье, где в зимний сезон обычно обитали охотники и зверобои, топилось по-черному, дым выходил в душник в стене и в распахнутую дверь; самое обычное промысловое житьишко в шесть квадратов, где можно привычному к походной нужде человеку растянуть ноги; одни нары на двоих, в углу каменица, сложенная из тяжелых гранитных плит, снаружи по нижнему венцу избенка засыпана мелкой серой галькой, занесенной на хрящеватый берег высокой прибойной волною, чтобы зимою не задувало от земли и напрасно не выносило тепло. В стороне от зимовья обломки нарт – полозья и копылья, медные котлы, резные кресты с древними титлами. Печура была без трубы, топилась по-черному (кушная), как и все избы в деревнях Помезенья того времени, ибо хранили тепло, берегли дровишки (каждое полено) и потому закрывали вьюшку рано, оттого часто угорали, хватив «смертельного винца». Помню, что с такой же экономией топили баню по-черному, щелястым полом и закопченным низким потолком. Подобная баенка была и в нашем огороде. Истопка на северах давалась очень тяжело, но каждую субботу обязательно мылись. Мезенки были «чистюли», это южнее (начиная от Вологды) своих баенок не имели, а мылись в русской печи, гольем забираясь в жаркое нутро, а после, вылезши на белый свет, сидели в бочке-сельдянке, иль тресковке, и отмокали бабы, вытурив мужиков вон из избы…

Возле лавки, на которой спали, видимо, двое путников, гидрографы в 1945 году нашли множество сопревших обрывков одежды, окуток, лоскутьев от рубах и утиральников, лучковое сверло-коловорот, православные нагрудные кресты с резьбою по дереву, бусы. По тому, как всё было просто и экономно построено, понятно, что рубили хижу знатоки, бывальцы поморы-промышленники, знавшие топор и долото, не раз зимовавшие на островах и умевшие приготовиться, пострадать в долгую полярную ночь, но чтобы не околеть. Но, видимо, старуха-цинга подобрала хватких походников и с помощью сестер-навадниц уволокла в ямку…

Избенка поставлена с таким расчетом, чтобы и подальше от «матеры», и не шибко закидало обвальными снегами, и поближе к плавнику на заплесках – спасительному в обжорную зиму. Значит, нацелились коротать до весны, не убоявшись хватких морозов.

Михайло Ломоносов с отрочества ходил с батькою по Гандвику (Белому морю), порой сам набирал артель и плавал за звериным промыслом к ближним островам (Медвежьему, Колгуеву, Соловецкому), не убоясь своенравного Скифского океана, – небольшого опыта прикопил, который после и пригодился, когда сбивал Большую арктическую экспедицию адмирала Чичагова. Ломоносов был видом детина ражий, «важливый», просторный в плечах, настоящий груманланин с пудовыми кулаками. Ломоносов писал о земляках: дескать, если помор попадает в трудные обстоятельства, а обратный путь в родные домы далёк и уже заосенело, зима близко, то промышленник выбирал заблаговременно гавань для зимовки, но если нет близко становища или занято место другими ходоками, то «старался устроить зимовьюшку из стоячего лесу, или плавнику, в ином годном заливчике, а буде нет глины, чтобы стяпать печь, то сложить камелек из дикого камня или устроить очаг посреди жила…»

Если представить, что промысловая артель шла из Мезени или Подвинья, то они достигли Таймыра в ту позднюю пору, когда на воле уже правила арктическая ночь и в ранней темени легко было налететь судном на каменистую коргу, или песчаный отмелок, угодить в крутой сувой, на шквал или вихорь, – да мало ли внезапных опасностей подстерегает охотника в океане. Тут, братцы мои, глаза да глазки нужны, чтобы не угодить впросак. Потому поморы всегда старались забежать в становище в светлую пору по осени, пока море ещё свободно ото льда, не спешит тороситься, нещадно зажимая судно в стамухах.

Вся провизия «утопла», довольствовались зимовщики мясом песцов, хотя русские православные груманлане белыми лисами брезговали, считали едой поганой, нечистой, а печень ядовитой. Старинный поморский устав подсказывал морякам, что мясо песцов – еда запретная. Но, голод не тетка, и, когда прижимает, уже невмочь терпеть, силы иссякают, и жизнь кончается, и ничего другого промыслить невозможно, нет ни снастей, ни сетей, ни невода, чтобы добыть моржа и наловить рыбы, тут уже не до поста, ешь, дорогой, что бог послал, да и глаза рыскают, чего бы на зуб положить. Кулемок, пастей (ловчего снаряда) у промышленников не было, да и своры собак с нартами негде взять, чтобы ездить и проверять ловушки на путике в тридцать-сорок вёрст; единственное ружьё с погнутым стволом осталось на острове Фаддея, и, наверное, пока была на заплесках поедь (остатки пиршества ошкуя) песцы-крестоватики шатались возле моря, не пугаясь людей, которых прежде не видали, и мужики стреляли проходного песца «томарами» из луков, чтобы сберечь стрелы. В октябре зверь откочевал в тайгу, занорился до февраля по лесистым долинам рек, и тут к несчастным сиротам пришел голод. Пришла долгая полярная ночь, и к избенке с песнями и плясками прибыли на морском карбасе незваные гости, – старуха-цинга и её двенадцать красавиц сестер, прислужниц страшной смерти. Зимовщики, наверное, залегли в памороке, скоро теряя силы, когда мир полонила глухая арктическая ночь, закрутили метели, затосковали, скоро занедужели походники и один за другим отплыли в мир иной. Смерть настигла жестокая, безжалостная и похоронить покойника, хотя бы присыпать снегом, у второго страдальца уже не нашлось сил. Он так и лежал под порогом.

…Внутри избёнки валялось множество песцовых мослов. Среди пожухлых от древности желтых звериных костей гидрологи с транспорта «Якутия», севшего на каменистой корге возле островов Фаддея, нашли два выеденных изнутри человеческих черепа, а у поварни рядом с медным котлом обглоданную человечью ногу. Одному из членов экспедиции вдруг «помстилось», что это нога якутки – «погромной» бабы, захваченной в плен с бою, которую сварил и съел спутник.

Около избёнки лежали присыпанные галькой, полуистлевшие походные чунки (или керёжа?), такие санки с кожаной заплечной вязкою у нас на Мезени водились в каждом подворье: на них возили с родника ушат с водою, дрова в баню, ребенка в детсад, захворавшего в больницу; охотники тащили в тайгу промысловый скарб, доставляли харч, снасти и одежонку, когда брели пеши на Мурман шестьсот вёрст о край Белого моря по треску, на Канин за навагой; такие чунки (а не «керёжа», как на Пинеге и Олонце) и догнивали на Таймыре. Мезенцы, коих во множестве в семнадцатом веке съехало в Сибирь (ибо Ледяной океан уставился торосами и подводными стамухами, а берега осадили частые ропаки и много поморов ушло на дно), и пользовались на таёжных кулёмниках подобным свычным и легким транспортом. Охотничьи широкие лыжи-кунды, подбитые камусами, содранными с лосиных иль оленьих ног, походная деревянная лопатка с длинным ратовищем (чтобы бороться со снегом) нож на опояске, замшевый мешочек с огнивом и трутоношей за пазухой, кожаная киса с харчом, пищаль с огневым зельем, да вот эти саночонки – вся охотничья «стряпня» на таёжном путике в пятьдесят-сто вёрст, в обеих концах которого поджидали хозяина настуженные зимовейки, чтобы мозглая ночь не застала в дороге, чтобы не околевать на «сендухе» (под елкой у костра).

У самого входа валялись кем-то небрежно брошенные, но ценные по тем временам большие медные котлы, главный меновой товар торговцев с чукчами, якутами, юкагирами, самодинами. Тут же ученые нашли и десять ножей, для помора самую необходимую вещь, без которой на охоте нет жизни, с ними промысловики никогда не расставались (я по себе знаю, ибо когда поступил слесарем технадзора на завод, то первейшая забота – выковать себе нож, закалить его и сделать черен: гордостью была наборная, из плексиглаза, рукоять. Помню, что нож в ножнах постоянно висел у меня на опояске, это была необходимая часть моей профессии, и когда шел с работы и по пути приворачивал в замасленной спецовке на танцы в поселковый парк, то ножа не прятал, но постоянно держал при себе… как бы гордясь своим мужицким видом).

«Нож, как ноготь, – внушали старшие мужики-работяги, – всегда помни, что друг при тебе, но никогда за него без крайней нужды не хватайся. Будет больно».

Ходить без ножа считалось зазорным, стыдным. Кто ходит без ножа, – помню присловье, – того соседские девки засмеют, любить не будут. Эти нравы на Севере из семнадцатого века перекочевали уже в наши годы. Церквей не было, попов не видали, лба не осеняли щепотью, но бесхитростная душа была спокойной, трезвой, православной.

А тут, братцы мои, на краю света ножи валялись в зимовейке как мусор. Это разве не диво? Подобное даже представить трудно, что случилось с ходоками, какая беда вдруг настигла? И если сиротскую изобку шерстили пришедшие варнаки из местных племен, то почему они-то не подобрали ножи, не прихватили на собачьи нарты трубы английского сукна, кафтаны и шубы, резные нательные кресты, цветной бисер на девичью шею и мелкое серебро на женскую грудь, но что особенно необычно, что не прихватили валявшиеся по тундре медные котлы, имевшие у юкагиров и ламутов огромную ценность в быту. За них отдавали, даже не торгуясь, столько соболей, сколько влезало в котел. За эти меновые меха на материке можно было приобрести большое имение, дом с землей и скотиною… Тогда соболь на мировом рынке был дороже золота…

Вполне возможно, что плыли на морском коче мезенские гулящие парни, норовистые, удалые, по молодости лет бесшабашные, бежавшие из Якутска, и вот возле Таймыра угодили в беду. А награбленного добра не жалко, это дело наживное, тут как бы шкуру свою спасти. Северянину с Помезенья подобную картину представить легко, ибо за тысячу лет поморский быт, да и русская «говоря» мало в чем переменились.

* * *

Но ученые (географы, гидрографы, филологи и археологи) сразу сошлись в мотивах трагедии: дескать, поморский коч направлялся на восток в семнадцатом веке, когда Россия бурно расширялась; наискивая границы государства, Москва подбирала под свою власть всё, что безнадзорно, и выставляла свой флаг. Шел мировой передел земли, и каждое племя торопилось устроить своё будущее, чтобы не затеряться и не засохнуть среди других народов; кто не успел ухватить своё, тот пропал безвозвратно. Тёплые благодатные края Новой Америки, Китая, Индии скоро захватили атлантисты, пользуясь грубой силой, попирая человеческие добрые чувства.

С протестантами, верящими в «золотую куклу», спорить было бесполезно, и северянам оставались лишь те суровые, забытые Господом земли, которые нам были родными, а для изнеженных католиков – хуже дикой каторги. И пока европейцы подсчитывали барыши от торговли рабами, русские крестьяне самовольно, спасая свою православную веру, невзирая на столичный окрик, двинулись суземками и реками к Тихому океану на свои нищие гроши, на кочмарах и шняках, сшитых из досок вересовым вичьем, не ожидая, когда проснётся кремлевский двор, опережая десятки варварских племен, которые уже спускались с Саян и Алтая, гонимые с гор китайцами, скифами и монголами… Поморы успели и героическими усилиями подверстали Сибирь и Дальний Восток под русского царя. Это был выдающийся подвиг поморов (моих земляков), севших у Ледяного океана в доме своих родичей – скифов, чуди, сарматов и лукоморцев. Вот почему так однообразно размышляли русские географы, ибо им тогда (в 1940 году, когда случайно натолкнулись на древнюю стоянку) очень хотелось, чтобы первыми прошли вдоль берегов Таймыра не голландцы Норденшельда, а русские мореходцы.

Но, увы, изучавшие историю по летописям и архивным запискам, они не могли (не желали) прозорливо, с долею фантазии и простой логики всматриваться в туманную даль позади и оттуда добывать просверки истины, но переписывали друг у друга докучливый бред: дескать, великий народ – чудь белоглазая – разом ушел в землю, а следом за ним и лукоморцы: но история, как оказалось, вывязывается не гусиным пером вязкой слюною крючкотворов, но замыслами Господа, которому простому смертному не возразить. И потому, сколько ни выстраивай свою мысленную конструкцию, но факты упираются, ершатся и восстают всеми острыми углами против ученых схем. Ну, предположим, кочмара шла на Восток торговать с племенами на Лене и Индигирке, налетела на каменистую корожку и с пробитым днищем медленно опустилась на галечный отмелок или увязла в ранних ледяных стамухах, зажатая со всех сторон у островов Фаддея; иль толкнуло кочу порывом заморозника на песчаную косу и затем штормовой волною положило боком на костогор, дозволив морякам выгрузиться на неведомом острове.

В семнадцатом веке денежное жалованье казакам и стрельцам было незавидное – пять рублей в год, но и этих-то денег служивому трудно было получить, и казаки постоянно слали слезницы к московскому царю Алексею Михайловичу, чтобы тобольский воевода Головин выплатил жалованье: дескать, совсем обездолились, будучи в походах, обнищали и обремкались одеждою и сапожонки поистрепались. Но и этих положенных рублей не выдавали годами, кроме жалованья хлебом и солью: Семен Иванович Дежнев не получал денег двадцать пять лет, и те походы к инородцам за ясаком надо было поднимать на свои копейки, беря кабальный заем у знакомых промышленников, обязуясь выплатить сполна по уговору к сроку. Собирая команду на Анадырь-реку Дежнев занял по кабальной записи пятнадцать рублей, но в смертельном походе на Тихий океан через пролив Аниан едва не погиб, в срок отдать не смог, и ему грозила тюрьма…