Груманланы: В страну мрака. Крещение огнём

А сын твой полумужик, бог дал ему разум, а промыслу никакому учить некому».

3

Волею случая «гулящий» парень Семейко Дежнев вдруг оказался в казачьем войске и вписался в героическую русскую историю. В 1630 году из вольных людей Тотьмы, Великого Устюга, Вологды, Соли Вычегодской, Пинеги, Печоры и Мезени набрали для службы в казаках 500 молодых парней, кто не тянул на земле тягло, не имел пашни и семьи, но был сам себе хозяин. 150 «отбойных ребятишек – самому черту ровня» (среди них и был Дежнев) отправили через мезенский волок на реку Обь в Мангазею, через три года на кочах отвезли в Тобольск, а оттуда в Енисейск. В 1636 году они оказались в отряде енисейских казаков под началом мезенца Посника Иванова (Губаря). Так десятки поморов-покрутчиков отвязались от Скифского океана и, сунув голову в служебную лямку, стали тянуть трудную долю свою до конца жизни, где каждого в свой черед и нашла героическая смерть: были они вольные груманланы, а стали царскими служивыми за клятвою и крестным целованием… А мы, не зная народной жизни Средневековья, думаем, что Сибирь забирали за себя донские и кубанские казаки, те самые, что норовили поднять Русь на дыбы при Алексее Михайловиче, Петре Первом и Екатерине Второй.

Но то были казаки южных, пылких кровей, а Сибирь воевали под московский трон горячие, но не менее отважные их братья, – рассудительные русские казаки-скифы Ледяного океана… И пели они не боевые песни, а величальные, духовные, былины и притчи, сказы и сказания в зимовьях и на зверином разбое, на охотничьих путях и промысловых станах на берегу океана, когда глухая ночь на шесть месяцев плотно обнимала Грумант и Матку. Вот в эти грустные темные часы, когда в двери зимовейки скреблись, приступая к мужикам, двенадцать иродовых девок-цинготниц, и раздавалась протягливая песнь старого певуна-былинщика, ждущего на промысле подобной минуты, чтобы сердце артельщика отпустила внезапная гнетея. Да что там, братцы мои, вести пустяшные байки, коли уже, никогда не представить и на мгновение, как живали наши предки. И даже моя художная рука тут вздрогнула и застыла. А то ли пишу?

…А былинщик вдруг зачастит мезенскую ходовую песню и невольно возвеселит становье, и покрутчики подхватят, подбивая в пол кожаными отопками:

Грумант-батюшко страшён:Весь горами уснащён.Только я не устрашился —На зимовку покрутился.Ухожу на промыслаЯ от свары и от зла.Не боюся я зимовки. (Подхватывают артельщики хором)А боюся тёщи злой.От неё как от мороза,Обдерет на теле кожу.Только зимушку однуПроживём мы на стану.И к Воздвиженью крестномуНа Мезень вернемся к дому.Не боюся я зимовки,А боюся тёщи злой. (Дружно подпевает вся артель)Ежель море не возьмёт,Ежель ошкуй не сомнетДа чиньга-анафема.Со зимовья нашегоМы в родимые местаВозвернемся не спуста.Не боюся я зимовки,А боюся тёщи злой.Пусть она, чертовка злая,И кидается, и лает,Как собака на попаСредь Великого поста.Плюну в морду тому псуВо своём я терему.Не боюся я зимовки,А боюся тёщи злой…

Дурно чадит сальница день-деньской, на улицу не сунуть носа, унесёт в гранитные щельи, сдует в океан, забьет с головою в снег; уже неделю сотрясает стену зимовья пурга, заметая охотничью избу под самую дымницу, в печуре вспыхивает под порывом ветра тщедушный лоскуток пламени (прижаливают артельщики дровишек), и так истошно плачет в трубе унывный голос злой вопленницы старухи-цинги, вестницы смерть. А надо парням шевелиться, упорно вести заделье, ведь только через два месяца приподымется над океаном первое «солнушко» и на всё лето уйдет тьма… Слава, братцы, баюнку-былинщику с Мезени и Кулоя, доброго ему здоровья на многие леты, что тешит, милосердный, замрелую поморскую душу покрутчика и не дает пасть бедному зверобою в кручину.

По рассказам зверобоев Зимней Золотицы, писала поэму о соседях-зверобоях бобылка с Зимней стороны сказительница Марфа Крюкова, которую я уже не застал в живых, когда приехал в её деревню:

Зимованьице – наша зимовочка,Зимовочка – наше жированьице.Тут ведь не радосная наша зимовочка…Нет от нашей от родной стороночкиНи пролетного-то нет да ясна сокола.Ни птицы перелетной малой пташечки.Нет и скорописцетой к нам же грамотки.Нет низкого нам да нет поклонику.Нету же великого да челобитьица,А и Груманеьски острова каменистые,На горах же там да снеги страшные,А и на морюшки зимою льды морозные,Когда сбушует море Груманьско;Разыграется погодушка:Страшна, страшна груманьская музыка.

Вот такой бедовый народец с Мезени и Пинеги и собирала Москва в казачье войско, с этими «гулящими» и воевал Сибирь атаман Ермак Тимофеевич.

* * *

Мезенец Волк, наверное, не случайно носил такое грозное прозвище. Фамилию унесло временем, а прозвище в народе осталось и угодило в русскую историю, ибо много героических дел совершил отважный поморец, «гуляя» по Сибирям. Он был, наверное, из той породы русских скифов, что ни дьявола, ни старухи-цинги не боялись, такой отважной закваски человек, что самой смерти мог плюнуть в лицо. Осталось тайной в каких дебрях он встретил последние дни…

Русский писатель, замечательный историк Сергей Марков с восторгом вспоминал Волка и предлагал включить его имя в помянник самых выдающихся землепроходцев, рядом с Дежнёвым, и очень сожалел, что имя мезенца Волка выпало из национального всеобщего почитания. Мезенец Волк, наверное в Бырранг, землю злых духов, необитаемую страну мертвых, не забродил с ватагою, а нарыл серебра с южного краю гор – это циклопическое нагромождение черного камня, посреди красно-рыжей тундры длиною в тысячу сто верст. Краски восхитительные при всей напряженной драматичности пейзажа, в котором, несмотря на красоту природы, любая жизнь была невозможна. Тут не только безлюдно на тысячу вёрст от Енисейского залива до моря Лаптевых на востоке, но и на сто пятьдесят вёрст к югу царствуют злые духи, и сам Господь отступил к Туруханску, где мезенские охотники заложили становье в 1600 году в одно время с Обской Мангазеей. Первую избу будущего Туруханска заложил мезенец Волк, когда шел с Енисея на Лену через Оленёк и Яну. На Бырранге не обитают звери, не летают птицы, не гнездятся чайки, лишь столетиями воскуряет дыхание бездна, не гаснут залежи каменного угля, и в долгую полярную ночь эти вспыхивающие языки злого пламени напоминают багровые глаза бессонных демонов; смешиваясь со свинцом, оловом, медью и серебром, работники ада создают смертельно ядовитую смесь. Если возжигая церковный ладан, человек получает сладкое томление души, то «благовония» гор Бырранга, возносящиеся в небеса, несут гибельный дух.

В глубь Таймыра никто не заходил, старались миновать стороною, чтобы не будить «страну мертвых». Так и жил замкнуто и полузабыто самый край русской державы тысячи лет со времен вулканических бурь, когда со дна Мирового океана поднимались грозные идолы, не в силах разомкнуть взгляда. В одно время с Таймыром вспучились аспидно-черные горные отроги Груманта, Матки (Новой Земли) и Урала: сам вид каменных круч, эта враждебная неласковость и угроза постоянно напоминали, что они дети одного материнского лона, и несут общее содержание пород, богатых рудами, словно бы Господь и создавал их для русского скифа, одаренного талантами, склонного к промыслам и ремеслам. Чудины и лукоморцы, наверное, испугались Бырранга и утешились богатой медью Усть-Цильмы и Печоры, добыли в тамошних раскопах миллионы пудов медной руды и олова и отвезли художникам Греции и Венеции.

Сам вид Бырранга, прекрасный и трагический, повергал пришлого человека в ужас, клонил к земле, напоминал ему, сколь мал он и ничтожен, жалкий червь, даже энци и юкагиры, пришедшие на полуостров с Алтая, так и не осмелились пройти через Бырранг к Ледяному океану, словно бы утопили ключи от сундука с сокровищами в бурных водах скифского океана. Сотни лет остерегались самодины навещать дикие угодья, напоминавшие им давно усопших предков, вдруг восставшх из адовых теснин. Даже порожистые прозрачные реки и богатые травою наволоки и рыбное озеро Таймыр не могли соблазнить кочующих самодинов. Легенды уверяют, что вдоль берега океана стояли монгольские почтовые станы, где держали громадных ездовых собак величиною с теленка и восемнадцать псов, запряженных цугом, везли на нартах служивых и послов, попадающих на реку Лену, а оттуда на Байкал и в Монголию к великому отцу народов Чингисхану.

В 1735 году через Таймыр проходил отряд Великой Северной экспедиции, которую возглавлял Василий Прончищев. Под его командою было много мезенцев. Прончищев исследовал побережье океана от устья Лены до устья Енисея. Этими путями хаживали мезенские и пинежские поморы более двухсот лет, а если заглянуть в сумерки истории, то можно погрузиться в далекую древность, в те времена, когда к Ледяному океану прикочевали русские скифы: по лайдам бродили стада мамонтов и промышляли оленей саблезубые тигры. В моих рассуждениях нет ни капли фантастики; просто наш убогий скособочившийся ум никак не может залучить и пленить за жилистый хвостик убийственные факты из того времени и оживить их. Ах… эта заморная мамонтова кость, будь она неладна, сидела бы в ледяной мгле и не лезла наружу. Ухватила русских поселенцев пятнадцатого века прямо за пяту и заставила течь историческое время по другим часам. Теперь из бивней мамонтов точат биллиардные шары, а матерые леса, что стояли по лукоморью, превратились в нефть, из которой гонят бензин. Но стоит вернуться к Василию Прончищеву. 30 августа 1736 года у зимовья на реке Оленёк он сломал большую берцовую кость, и так неудачно, что вскоре скончался. В походе служила его жена Татьяна, и по смерти мужа она возглавила экспедицию. Но пережила Василия всего на 14 дней. Их похоронили рядом в устье реки Оленёк. В 1914 году члены экспедиции Вилькицкого назвали эту бухту в честь Татьяны Прончищевой… Гранитная какафония Бырранга, этот каменный хаос, не манил к себе поморов-промышленников: сунув нос в первый же распадок, они спешили прочь из ужасной земли, вставшей на дыбы, как уросливая лошадь: но таких непослушных жеребцов вздернулись тысячи, и каждый вздыбленный конь не слушался пришлеца, но пытался сронить с седла к подножию горы. Такая, наверное, мысль невольно путала дорогу охотнику. И если какая-то беда случалась со зверобоем в море и его выкидывало на берег, то редкий путник пытался спрямить дорогу через Таймыр, и потому затерявшуюся ватагу никто и не искал на Бырранге у сатаны в гостях.

В конце семнадцатого века из устья Енисея вышел с отрядом служивых людей на Восток промышленник Толстоухов по прозвищу Толстое Ухо, выходец из древних дворянских родов. На свои деньги сшил три коча и решил спрямить путь, плыть на Лену морем, вдоль берега Таймыра, хотя этой дорогой никто не хаживал до Толстоухова и о том не толковали. В последние двести лет в Скифском океане резко похолодало, и на мезенскую сторону навалилась стужа. (Морозные зимы я ещё застал в детстве: перепадало под минус сорок и ниже, да ветер хиус, да завальные снега… Такая погода нынче уже не прижимает.) Полуостров Таймыр, казалось бы, вечно пустующая земля, на которую самим Господом наложена таинственная печать ужаса, некая забытая страна, терра Инкогнита, зачурованная, заколдованная, сказочная, стихия, навевающая страхи, «владения мертвых». И к ней близко не подходи, и все старания русских мореходцев обогнуть Ледяной нос кончались крушением: вдруг налетит разбойный ветер и корабль выкинет на берег, иль зажмет льдами, а экипаж вместе с обломками судна затянет в ледяную прорву. Подойдут мореходы к Таймыру, и если нет ветра-противняка, ветра в зубы, то иль льды зажмут, иль попадет под днище невесть откуда взявшаяся каменная корожка и заберет в плен, и если есть возможность, то мужики вагами вздымают судёнко на торосящийся лёд и спешно разгружают походное артельное хозяйство на берег, тянут в сухое место и обреченно смотрят с «костяного» угора на свой коч, как обреченно погружается он в пучину вместе с нажитком.

Может, три столетия назад при великом князе Иване Калите, иль ранее того, ещё при Андрее Первозванном, жили по берегам Скифского океана те счастливчики, что в одно лето ходили водою от реки Мезени до Лены… Но, увы, даже слухов от них не осталось, и всякий след стерся.

Многие ученые и поныне отчего-то полагают, что лихими морскими волками в древности якобы были новгородцы… Да нет, кишка тонка; они, воинственные кочевники, бродили сухопутьем в Запечерье и в Двинские земли, а плавать по океану не решались. Только дважды владыка новгородский Василий снаряжал людей плыть до Печоры мимо норвегов. Суда дошли до огромного неведомого острова (Матки) и, не зная, что это за таинственная скалистая земля, с шапками снега на вершинах, один раз высадились с сомы, попытались взобраться на гору, но, напуганные полярным сиянием, скорее вернулись на корабль и с великими бедами вернулись в свой Новгород, рассказав архиепископу о виденном ими необыкновенном свете, льющемся цветными потоками с неба. Так новгородский владыка Василий в тринадцатом веке впервые узнал о северном сиянии и поведал об этом чуде всему миру, описав путешествие новгородцев в книге. Из этого похода вернулась лишь одна сома, другая утонула от разбойного ветра.

В семнадцатом веке мезенские и пинежские поморы часто ходили на Лену средним путём от Енисея до Нижней Тунгуски, дорогою груманланина Пянды через волока и каменные гольцы. От её истоков переваливались вместе с грузами на реку Лену, перетаскивали кочи, а спустившись до океана, иные мезенские смельчаки сворачивали к востоку, до Индигирки и Колымы, другие правили за ясаком на запад, к Оленьке и Анабаре, и, обложив податью ламутов, самоядь и юкагиров, возвращались морем обратно к воеводской избе, что стояла вверх по Лене за тысячу вёрст. А вот лукоморье от Анабары до Енисея, где гранитной стеною встречала Барраига – «страна мертвых», было безнадзорным, неуступчивым для торговцев, промышленников и государевых слуг.

В 1878 году швед Норденшельд под норвежским флагом впервые в полярной истории обогнул полуостров Таймыр. Знаменитый мореплаватель представлял трудность похода, готовился к нему, сознавая важность предприятия, изучал русские карты, встречался с поморами, брал у них свидетельства о нравах океана, как готовиться к зимовке, читал труды Ломоносова, путевые записки морских экспедиций, много лет посвятивших Арктике, свидетельства доносчиков и шпионов, во множестве болтающихся по северам после Смутного времени, плутовски проникающих в каждую прорешку русской нескладицы, чтобы улучить легкого прибытку. Ведь вся окаянная дорога от Канина до мыса Табина (Семена Дежнева) к тому времени уже была выложена русскими мореходами на географические карты.

И когда шведу Норденшельду удалось обогнуть Таймыр без зимовки, он испытал неведомое до сей поры счастие и небывалую сердечную радость. Норденшельд писал: «Вся обширная часть океана, простиравшаяся на девяносто градусов долготы от устья Енисея мимо Челюскина мыса, за исключением береговых объездов, никогда ещё не была проходима ни одним кораблем, не носила на своих волнах ни одного корабля». Дойдя до залива Челюскина, он взволнованно воскликнул: «Мы достигли великой цели, к которой стремились в продолжение столетий! Впервые судно стояло на якоре у самой северной оконечности Старого Света».

Понятна радость знаменитого европейца, но Норденшельд ничего нового не открыл, ничего не добавил к истории Арктики, ничего дельного не совершил, диких берегов не осваивал, острогов, выселок и слобод не ставил, кормные – охотничьи угодья не искал, к землице для пахоты не приценивался, к будущему житью племени не приглядывался, каково будет народу, если захочет тут бытовать, но лишь достиг зачурованного места, куда не ступала нога человека (так полагал путешественник), о котором много лет мечтал, но куда русские руки не доходили, знать время ещё не пришло. Но похвальной славы Норденшельд добавил для своей достойной фамилии изрядно и, к своей чести, на русское племя ни одного облыжного дурного слова не кинул, ибо со своей практики представлял, сколько мучительных трудов пришлось положить русскому человеку, чтобы достичь востока Сибири и водрузить над ним своё православное знамя.

К тому 1878 году, великому для шведского вездеходца, поморы, не имея особой обслуги, снаряжения, баз снабжения, станов и становищ, школ, больниц, денежных сундуков, банковского капиталу, вездесущих евреев – менял-процентщиков и поддержки властей, на утлых кочах, сшитых вересовым вичьем и деревянными гвоздями-нагелями, с ровдужными парусами из оленьей кожи, за пятьсот лет освоили и покорили в труднейших испытаниях огромный азиатский материк и заставили его служить России верой и правдой. И в этих трудах есть громадный, замечательно исполненный урок мезенских груманланов: и пусть былые успехи поморов ныне преданы забвению, и редко кто помянет их заслуги и героическую службу в казачьих ратях, а их подвигами пользуются зачастую мошенники и выжиги, мелкие меркантильные подельники, складывая уворованную казенную деньгу в свою зепь; но что нам, русским, похваляться и считаться поклонами, если мы родовою памятью знаем, что в московский денежный скоп приложены, может, главные (для того смутного времени) спасительные поморские рубли. Мезень изрядно потрудилась в Средние века, не жалея своей горбины; приклонив под Москву Сибирь, тем самым помогла осилить немецкого изверга в 1941… Хорошо, если Москва будет помнить и почитать заслуги поморов: но и поныне черпая богатств из мезенских угодий, она не спешит облегчить несносимую жизнь северян.

* * *

Какими путями поморы двигались на восток, тех следов уже нет, тех путиков и волоков, засек, троп через гольцы, тайболы, диких урочищ, гатей и переправ, зимовий и кушных изобок: переброды и перетяги, зимовья и сиротские хижи, всё погрязло в чищере и нежить-траве, пропало всякое напоминание о русских кочевьях.

Но когда Норденшельд, гордый своей удалью и удачей, проплывал мимо Таймыра к Лене, он ещё не представлял, что по всему лукоморью от Анабары до Индигирки уже столетия вольно обитают русские «пионеры», и не только гулящие московиты, сезонные промышленники и рыбаки, но оседлые, предприимчивые мезенцы и пинежане, печоряне и пермяки, – самая соль Русской земли, хозяева тамошних угодий с женами и детишками. Проживают свой круг жизни в заимках и зимовьюшках, вдали от мирской суеты, «и никто им не указ». У каждой виски, у истока речушки, и озерца, спряталась от лихого постороннего взгляда, схоронилась пригорблая невзрачная серая изобка в три окна, без всякой украсы-басы, похожая на морской валун-одинец, срубленная из плавника; тут же, под угором, морской карбасишко, всегда готовый к походу: если был на задах травяной наволочек с заливной соленой травою, то бродит скотинешка – лошадь и корова; свернувшись калачом у уреза реки, стережет дворище чутьистая зверная лайка, поглядывая «в один глаз» на заворот порожистой реки – не попадает ли мимо водою к морю кто чужой; над крышей вьётся печной дымок; полощет белье жёнка, заткнув подол косоклинного сарафана за поясок; седой дед-хозяин перетряхивает сети, развешивает на вешала; старая большуха перебирает морошку из пестеря в берестяный туес; в угоре сутулится кудлатый кургузый мужичонка в бахилах с долгими голенищами по рассохи, с поясной бородою вехтем, с коричневым заветренным лицом, одной рукою равнодушно отмахивается от злого гнуса, всматриваясь в излучину (не несёт ли кого сверху леший, вроде бы оттуда послышались голоса), другой прижимая к себе сынишку, размышляя, браться ли за оружие или споро пускаться в бега, в тундру за обмысок, принакрытый березовой ерою, если беда уже рядом. Ведь многие на дальних сибирских зимовьях были из староверов, в давние лета бежали от столичного гнета и антихриста, засевшего в православной церкви, через которого в семнадцатом веке случилась беда, и пришлось бить новые дороги на восток. Вот так и текла веками русская жизнь близ Таймыра от реки Анабары до Анадыри, а Нордельшельд её и не заметил… Да что там великий швед, если московская власть столетиями не подозревала о русских таинственных сидельцах на востоке и не могла обложить их налогою. Поморам, потерянным и забытым в столице, не надо было искать рая, они жили в раю (как им казалось), но он – этот благословенный рай – доставался через вековечный тяжкий труд от рождения до смерти.

4

Острова Фаддея были названы в честь святого – доброго хранителя всех плавающих по морям-океанам. Это крохотная безнадзорная покинутая Богом забытая земля к востоку от пролива Вилькицкого, куда из веку никто не хаживал, и даже местные кочевые самодины, ламуты и юкагиры говорили шепотом о каменных горах Таймыра – владениях сатаны. Терпящие беду неизвестные путешественники, случайно угодившие на Фаддея, в надежде спастись, выбраться из ледяного капкана, так и не сумели «перетереть беду», пропали в темени веков, не оставив по себе никакой весточки. Три крохотных островка, скалистых, едва принакрытых тощеватой тундрой, ни зверя на них, ни птицы, лишь камень-плитняк и сугробы из гальки, которые раскидывает по островам Фаддея злой ветер-полуночник, да перекатываются по «няше» солёные морские волны, отороченные белыми водяными воротниками.

…Кто были эти люди, из каких краев? Что за нужда погнала их в гибельные углы? Иль бежали от погони, боясь враждебных людей, иль натворили зла «на Матёрой земле», и от суда и страшной мести пришлось прятаться? Иль то были поморы-староверы, убежавшие от московского антихриста, искавшие скрытню, чтобы в глухом углу поставить кельи? Иль плыли прожиточные торговцы, скупщики черного соболя и голубого песца? Но одно верно, тобольский воевода Головин команды на этот поход не давал, и целовальника, и казачьего атамана не спосылывал, и воинскому начальнику наказа не давал, – если действительно при Головине уходили с Оби эти промышленники; никаких записей в таможенных книгах Тобольска, Мангазеи, Пустозерска и Мезени не нашлось. А может, плохо искали в московских архивах?

…Появились за Таймыром христовенькие из ниоткуда, обогнули ледяной мыс Челюскина на коче, самую северную точку в Арктике – и пропали в никуда… Но трагедия настигла, наверное, в августе, когда ещё не стемнилось и до полярной ночи оставался месяц. Неожиданно повернул ветер в зубы с полуночи, кочи не стало пути, его сбило в берег, судно омелилось, село на каменную корожку и его стало запрокидывать штормовой волною на бок, мачта лопнула, и ровдужный парус опрокинулся на воду, креня кочу. Мачту срубили, команда стала шеститься к островам. Кормщик был «знаткой», изестный на Мезени морской бывалец, иначе бы не поперся вокруг Таймыра, где понатыкано в океане корг и корожек, сувоев, мелей, бакланов и песчаных перемелий. Наверное, известного поморского колена старикан, ходил на Грумант и Матку, плавал по Оби и Енисею, подымался до Иртыша, имел лоцию и еще дедовы записи морских ловушек, ветров и течений от Енисейской губы до Анабары, человек не робкого десятка: «тюха и байбак» не подался бы в чужую, нехоженую сторону, на гиблый промысел на Лену, прямоходкой мимо Таймыра, «земли мертвых», куда, по рассказам бывалых старых поморов, редко кто насмеливался плыть в последние времена, когда шибко засуровила, закрутила погода, не давая спуска… Много поморов ушло на восток, записались в казаки, чтобы спроворить на семью хоть какую-то копейку; но по разговорам, все промышленники от Мангазеи поднимались по Оби, на Нижнюю Тунгуску, а оттуда волоками на великую Лену, по ней спускались до Ледяного океана…

Прежние пути вдоль морей за двести лет подзабылись, многое сменилось в природе, да и вешки, и затеси, обетные кресты поиструхли, погрузились в землю, не на что стало опираться кормщику в дороге. Почитай, на два века напустились на Поморье жуткие холода, природа печально сникла и пожухла; круглое лето то зябели, то замоки, паморока, гибельные туманы, солнце пропало за горизонтом и не «кажет» глаз – одна тоска: зимою морозы под пятьдесят, по океану плавают гигантские торосы, «ледяные дворцы и соборы» не дают ходу морякам. Затонули сотни кочей и лодий, погибли тысячи покрутчиков-зверобоев и рыбаков, деревни запустошились, погрузились во мрак и ужас голодный смерти…

Главный остров Фаддея (один из трёх) чуть больше четырех квадратных верст. Прибегища команда не выбирала. Пристали там, куда приневолила судьба, прижал порыв ветра. Сейчас нам трудно что-нибудь обьяснить в трагедии, понять замысел хозяина и поведение кормщика, от которого зависела судьба покрута. Наверное, как полагалось на зверобойке, на коче было два морских карбаса, а может, и пять, и когда коч сбило на перемелье, посудину стало резко кренить. Якорь потеряли, видимо оборвали «шейму» (якорный трос), когда лавировали у Ледяного носа (мыс Челюскина), пытаясь его обойти, зацепиться в шторм за каменистую коргу, и с того часа отдались воле ветровой «боры». Побережник резко сменил на полуночник, затрещали нашвы, покатились бочки с морошкой и молоком-ставкой, подводной гранитной перемелью пробило днище. бортовые тесины, сшитые вересовой вицей и деревянными нагелями (гвоздями), разошлись, и в эту прореху, которую уже ничем не заткнуть, поплыли в море рогозные кули с солью и житней мукою… стёгна соленой говядины, ушаты с рыбою, связки юколы – всё пропитаньице и походный скарб, что взяла артель в дальний путь, на что можно было опереться в крайнюю минуту.