Заклятый клинок

А слух уже бежал от дома к дому, добропорядочные хозяйки поджимали губы, возводили глаза к небу. В Немецкой слободе все и всё всегда знали. Наблюдали за ухаживаниями и даже спорили – станет ли Анхен русской царицей или просто побудет какое-то время в фаворе. Многие знали о том, что товар-то с гнильцой, что девства нет давным-давно, уже с год, а то и более, что Лефорт, уже потрудившийся на этом поприще, попросту хотел законно пристроить юнгфрау на престол, тайно сохраняя и свой амурный интерес. А уж по поговорке «Что знают двое, то знает и свинья» тайна сия вышла наружу и для Алексашки. Тот мгновенно раскусил замысел чужеземцев, понял далеко идущие цели, и накануне решительного свидания сообщил все полученные сведения своему царственному другу. Чего в этом рассказе было больше: заботы о государстве Российском или боязни потерять дружбу Петра, взвесить не сможет никто. Но факт был царю сообщён. Меншиков за правду отвечал головой:

– Ежели оболгали её и я окажусь клеветником, то твоя воля, государь, поступить со мной, как посчитаешь нужным.

Пётр ощерился смешно, сказал:

– А разве не моя воля тебе, дураку, не поверить вот сейчас, ничего не проверяя?

Побледневший Алексашка молчал.

– То-то! Не забывайся.

После непродолжительных раздумий, противу ожидания Меншикова, Пётр не только не обозлился на Лефорта, не только не приказал удалить его от себя, но даже восхищённо прищёлкнул пальцами:

– Ну, Лефорт! Ну, пострел! И тут успел! При злодейке Софье в фаворитах состоял, теперь вот с Анной… Но тот же Лефорт от Софьи отмежевался со своими стрельцами, в бунте не участвовал, а сразу на мою сторону переметнулся, чем и помог вельми. Да если б не это, только того Франца и видели бы!

Велел Алексашке молчать. Молчание было выгодно всем – и Петру, у которого в некотором смысле оказались развязанными руки; и Лефорту, который после угрозы Меншикова разоблачить интригу перед Петром тоже просил молчать и не сообщать ничего царю. Правда, при этом он недооценил преданность Алексашки… В той, не самой главной в жизни Петра, шахматной партии Лефорт не смог сохранить ценную фигуру, но и не утратил прочные позиции. Не утратил, впрочем, и надежд на то, что со временем начнётся партия новая, где известная фигура второго плана выйдет всё же вперёд и станет-таки королевой, то бишь, царицей. Спустя много лет, вспоминая давнюю и почти поглощённую новыми событиями историю, Пётр Алексеевич отчётливо сознавал, что отношение его к той интриге менялось с годами. Вначале, готовившись к длительной осаде крепости и узнав, что ворота открыты и только и ждут победителя, он, естественно, радовался победе меньше, но гордился тем, что удалось сохранить нужного ему человека, которого мысленно называл лоцманом в неизвестном ему бурном и сложном море европейской жизни. Франца Яковлевича и его родню Пётр видел своей опорой в стремлении переделывать Россию, свернуть её с накатанной колеи на новый путь мировой державы. И лишиться такой поддержки из-за очаровательной, прекрасной, но всего лишь женщины, было бы просто смешно.

А сама Анна… Наверно, у неё не было выбора. Лефорт, видимо, взял её с наскока, а дальше им ничего не оставалось, как держать в тайне этот грех, хотя – какие там уж тайны… Но когда Анна Монс сдалась молодому русскому правителю, она, казалось Петру, по-настоящему полюбила его и всячески заботилась о нём, постоянно напоминала о себе милыми знаками внимания при долгом отсутствии. Запомнился гонец, прибывший к нему под Азов, в самый разгар тяжёлой осады. Узнав, от кого прислан ящик из крепкого палисандрового дерева, Пётр в нетерпении разломал его мощными, жилистыми руками и увидел несколько флаконов самого любимого тогда его пития – цидреоли и приложенные к ним буквально драгоценные фрукты – лимоны и апельсины. Жадно схватив письмо, он увидел ровные строчки, написанные почерком её секретаря: ему Анна, не умея писать по-русски, всегда диктовала свои послания, кроме тех строк, которые предназначались только Петру. Так… Это всё – потом… Где?.. А, вот. По-немецки. Это уж она сама… «Если бы у меня, убогой, крылья были бы, я бы тебе, милостивому государю, сама бы цидреоль принесла. Не гневись, кушай на здоровье, и больше бы прислала, да не смогла достать. Гораздо без вас скучаю, для Бога приезжайте скорей. Верная Анна».

Верная… Шёл год за годом, и Пётр всё яснее понимал, что эта женщина стала для него бедой, наваждением, колдовским кольцом, вырваться из которого не было ни желания, ни сил. Всё реже и реже вспоминал он о жене, наследник рос как-то без него, без его участия. И всё чаще он думал, как о неизбежности, о разводе и новом браке. Знал, какой вой поднимется при одном только упоминании об Анне как о русской царице, как и без того довольно тусклые будут гаснуть преданность и поддержка древних родов боярских, да и многих сподвижников, но не боялся этого. Он к этому времени уже прочно усвоил на практике, как можно укоротить смутьянов, как расчищать поле для дальнейших битв. Всех, кто пытался ему сопротивляться, он давил беспощадной волей человека, который вынужден был порой быть тираном.

И знал при этом, как ненавидят его многие. Он твёрдо усвоил ещё один урок, преподанный ему старцем Кузьмичом. Тогда оказалось, что корабельный шпангоут, над которым Пётр работал, оказался неправильной кривизны. Кузьмич заметил оплошку сразу и, не сказав ни слова, стал рубить шпангоут на куски. Царь, не понимая, таращился на него, а тот продолжал своё разрушительное дело. Пётр не выдержал:

– Послушай, старик, ведь его можно было выправить!

Кузьмич помолчал, потом сказал твёрдо и убеждённо:

– В любом деле, государь, нужно или быстро заметить неправильность и сразу начать исправлять, или, если дело далеко зашло, исправлять станет дороже, чем если б ты заново начал работать. Кривой дом исправить невозможно, его надо только раскатать по брёвнышку и ставить заново… А иногда и про себя не мешает подумать: может, дом-то и не кривой вовсе, может, это кривда глаза тебе замазала?

Пётр хотел было возразить, что, мол, и второй раз можно нагородить глупостей неумеючи, если не знаешь – как, или руки не к тому месту приставлены, не к работе, а к мздоимству приспособлены. Но спорить не стал, а молча потащил на козлы новое бревно. А слова Кузьмича всё же запомнились. Во время долгих отлучек Пётр, хотя и не считал себя в чём-то обязанным перед Анной, всё же не склонялся к женскому обществу. Он изнурял себя разнообразными трудами, ремёслами, науками и планами. В этом он оставался царём, несмотря на то, что плотник Пётр Михайлов, каковым он числился в составе Великого посольства и сопровождающих его лиц, строго следил, чтобы его называли только так. Но как царь он, конечно, мог позволить себе такой отдых. Был, правда, во время той поездки пару раз кутёж в малом кругу с участием женщин, буквально притащенных Алексашкой чуть ли не с улицы. Да ещё в Англии был случай. В Лондоне уловил Пётр взгляд расширенных… восторгом? страхом перед неизведанным? любопытством? страстью?.. женских глаз. Велел узнать – кто такая. Оказалось – актёрка. Летиция Кросс. О встречах договорились быстро, но вернувшись после одного из свиданий, Пётр хмуро протянул Меншикову кошелёк:

– Здесь пять сотен гиней. Поди, передай ей на прощанье.

Александр Данилович никогда не удивлялся никаким поручениям и немедленно отправился к Летиции. Дама, конечно, огорчилась, но не замедлила тут же проверить содержимое кошелька. После этого огорчение её возросло, и она не преминула заметить, что русский царь мог бы быть и пощедрее. Изобразив послушного исполнителя, Меншиков скучным голосом, глядя в потолок, ответил:

– Не могу знать, сударыня, про царя. Но именно столько я должен передать вам от плотника Михайлова за безнадёжно испорченный им трельяж старинной работы, который он не сумел починить.

Позже, докладывая Петру, Данилыч сообщил ему и об этом недовольстве актрисы. Пётр нахмурился, сказал:

– Ты, Меншиков, мот известный, уж ты заплатил бы отступного больше. А ведь за такие деньги у меня служат старики с усердием и умом, а эта – худо служила.

Меншиков согласно склонился:

– Что ж, какова работа, такова и плата!

Когда пришёл срок возвращаться, Пётр был взвинчен разлукой до такой степени, что по приезде в Москву, несмотря на сложнейшие и тяжёлые дела по следствию о раскрытом заговоре, устроил только лишь короткий приём в Преображенском дворе, где неожиданно самолично взялся резать бороды упрямым боярам. Первым попался один из самых верных людей – воевода Шеин, совсем недавно получивший от царя звание генералиссимуса за успехи в азовском походе и осаде крепости. Унижение он снёс внешне спокойно, даже покорно. И когда через год скончался неожиданно, то никто не вспомнил эпизод с бородой. А ведь именно он был таким потрясением для Шеина, что сердце его отказалось жить… Так вот после того приёма, которым Пётр обозначил для всех, что он вернулся для дел грозных и решительных, он велел ехать прямо к дому Анны Монс. Лефорт попытался деликатно ему напомнить, что так поступать – неудобно, что Евдокия, законная супруга, и наследник ни в чём не виноваты и достойны первыми принимать мужа и отца. Пётр отмахнулся от Лефорта, как от надоедливой мухи, и внешне даже несколько охладел к нему.

Неприличие ситуации, разумеется, было тотчас же замечено в слободе. Отто Плейер, австрийский посол, в своём донесении написал: «Крайне, крайне удивительно, что царь, против всякого ожидания, после столь долговременного отсутствия ещё одержим прежнею страстью: он тотчас по приезде посетил немку Монс». А один из сотрудников того же австрийского посольства, отвечавший за точную фиксацию всего, что происходило в России, записал 15 января 1699 года: «День рождения какой-то девицы из простого звания (говорят, дочери золотых дел мастера Монса) был удостоен присутствием его царского величества в доме её отца». Впрочем, и все остальные иностранные послы тоже почувствовали, что в ближайшем будущем можно ожидать больших перемен в Москве. Если верить распространившимся слухам, то вскоре русский царь удалит от себя прежнюю жену и женится на Анне, что весьма выгодно будет для всех иностранцев в России.

6

Во всех этих разговорах, домыслах, замыслах, планах на будущее не участвовал, пожалуй, только один человек. Генерал-лейтенанту Францу Яковлевичу Лефорту было за год до начала нового века сорок три, возраст уже весьма почтенный. Он и сам уже чувствовал, что его сумбурная, полная авантюр и побед жизнь начинает клониться к закату. И теперь, особенно после размолвки с царём, он часто задавал себе вопрос: кем стал для него Пётр? Другом, союзником, хозяином? И родина его – где? В Женеве, где он родился? В тех странах, где жил и нёс службу наёмника, в полном соответствии с непоседливой жилкой в его характере? Нет, четверть века службы в России никак нельзя сбросить со счетов. Как ни крути, а именно эта страна дала ему в жизни всё, чего он добился. Добился шпагой, умом, непрерывной работой вместе с этим царственным русским вундеркиндом то на потешных полях, то под Азовом, уже под реальными пулями и ядрами, где был обожжён и получил тяжёлую рану при падении с коня, то при строительстве новой русской армии и первого военного корабля… А сколько ещё всего было! Победа при втором походе на Азов, когда Лефорт за личную отвагу и организаторскую работу стал наместником великого княжества Новгородского. Поездки на север, из которых впоследствии родился русский флот… И рядом всё рос и рос далеко уже не мальчишка, которому он вполне мог бы быть отцом, и становился могучим государем страны, которая с ним тоже крепчала и росла, становясь на ноги и отбиваясь от врагов… Ещё совсем свежи в памяти европейские труды и дипломатические хитрости да тонкости, когда Лефорт был одним из возглавивших Великое Посольство и связующим звеном между Россией и Европой. Ещё не забыта бешеная езда с царём, Головиным и Меншиковым из Вены в Россию, откуда накануне их отъезда в Венецию пришли худые вести о взбунтовавшихся стрельцах, заслуживших славу ещё под Азовом. Несколько тысяч опытных вооружённых воинов, став под незримое крыло Софьи Алексеевны, умело подогреваемые её сторонниками, отказались подчиняться приказу идти в Великие Луки, устранили всех своих начальников. Простонародье тут же стало примыкать к бунтовщикам. Этой стихии сумели противостоять генерал Гордон и стрельцы из Бутырского и Первого Отборного полка. А полк этот размещался в построенной по плану Лефорта московской солдатской слободе, и командовал им с 1692 года сам Франц Яковлевич. А потом были не выветривающиеся из памяти страшные дни, когда он вместе с государем и Меншиковым, а также с министрами и генералами принял участие в следствии по делу о бунте. Следствие? Нет, это были потоки крови, немыслимые муки и крики пытаемых. Царь был страшен. Он сам раздал всем сподвижникам топоры и велел каждому рубить головы стрельцам. Меншиков растерялся, его стошнило, ударил топором неудачно – лезвие подвернулось, хлынула кровь, человек был ещё жив. Пётр подскочил:

– Раззява! Чёрную работу делать брезгуешь?! Эту нечисть под корень надо, под корень!

Меншиков не успел ничего сказать в ответ, царь выхватил у него из рук топор и почти без замаха ударил им с такой силой, что плаха раскололась, а голова покатилась в дальний угол пыточной…

Лефорт словно окаменел: ничего не видел, сжал зубы и рубил, рубил механически и без остановки… А Пётр мстил. За детский ещё ужас и страшные картины, когда вот такие же стрельцы поднимали на копья людей, которые были к нему, маленькому, ласковы, за тянущиеся через всю жизнь ночные кошмары, за трясущуюся голову и неожиданно обрушивающиеся припадки…

Увильнуть или, не дай Бог, возразить было невозможно: яростный царь в своём припадке не хотел и не мог слышать никого и ничего. Любая непокорность любому стоила бы жизни немедленно и бесповоротно. И они, подчиняясь приказу и личному примеру царя, денно и нощно пытали и допрашивали стрельцов, а после вместе с царём рубили им головы, связывая себя кровью… Тогда-то и понял Франц Лефорт, что никакая карьера, никакое благополучное существование невозможны отныне в прежнем виде.

Ещё несколько лет назад, когда Франц Яковлевич возмечтал о новой царице Анне, и затея эта не удалась, он был огорчён весьма, но вскоре стал ближайшим другом и наставником царя (это если не считать Меншикова), предел его мечтаний был достигнут и без помощи бывшей любовницы. Кстати, та довольно долго ещё тайно принимала и его в промежутках между страстными свиданиями с неугомонным царём, осыпанная бесконечными подарками – деревнями с крепостными людьми, значительным ежегодным пособием, домами, драгоценностями.

Впрочем, Анне Монс оказалось мало таких подношений. Всё чаще и чаще она стала пользоваться помощью Петра в решении всяческих проблем её родственников и знакомых, а ещё через несколько лет влияние её при дворе так возросло, что она уже могла к царю и не обращаться, достаточно было просто сослаться на него, на его якобы положительное решение. Пётр Алексеевич, уже к тому времени опытный властитель, разумеется, знал о таких случаях (доносительство на Руси процветало с давних времён), но поскольку речь шла о каких-то, с его точки зрения, мелочах, то он и не обращал на них внимания. На шахматной доске политики и государственного устройства вот-вот должна была начать действовать оставленная для любовных утех фигура.

Лефорт отлично видел, что дело идёт к тому. Но к нынешнему времени он полностью утратил интерес к такой интриге, его собственная страсть подзабылась и смирилась. И сегодня генерал-лейтенант отнюдь не был уверен, что с появлением новой царицы продолжатся его дело, его служба, которым он посвятил уже так много лет. Когда-то давно, во время очередного сражения с Бахусом, государь спросил его неожиданно всерьёз:

– Майн либер Франц! Ежели тебя Господь призовёт и спросит: а в чём смысл твоей жизни? Что ответствовать будешь?

Лефорт не замедлил с ответом:

– Я сказал бы, что на опасной высоте придворного счастья стоял неколебимо!

Разве мог он знать, что Пётр запомнит его ответ, и слова эти будут высечены в скором времени на мраморной надгробной доске…

А события не просто назревали, они неумолимо двигались к логическому финалу. И десяти дней не прошло после прибытия царя в Москву из длительной поездки по Европе, как Пётр в приступе гнева хотел казнить, а потом, после заступничества Лефорта и вмешательства патриарха, на которых Пётр кричал как на напроказивших мальчишек, несколько уступил и насильно отправил Евдокию, свою жену, в монастырь. То есть фактически развёлся с ней перед Богом и людьми.

Она отказывалась… Она умоляла не делать этого, но решение было принято уже давно. Ещё будучи в Англии, Пётр окончательно в нём утвердился. Теперь у царя в смысле нового бракосочетания были развязаны руки и, возможно, таковое не замедлило бы ждать, но…

Произошли два события, которые сильно подействовали на Петра, буквально изменив его жизнь.

Неожиданно умер Лефорт. На его обычно жизнерадостный тонус, хабитус, отмечал консилиум лекарей, собравшийся со всей Москвы, наложили отпечаток участие в следствии по делу о стрелецком бунте и охлаждение отношений с царём. Мрачные мысли и упадок настроения стали фоном, на котором подлеченное было во время поездки в Европу воспаление старых ран, полученных ещё при Азове, организму трудно было преодолеть. Он не поехал с царём в Воронеж, снедаемый горячкой, и… пил при каждом удобном случае, стараясь хоть так отодвинуть преследовавшие его кошмары…

Посыльный на юг, где в этот момент царь уже инспектировал строительство новых кораблей и сам принимал в нём участие, за четыре дня загнал двух лошадей. Быстрее донести ужасную весть было невозможно. Пётр, потемнев лицом, в ту же минуту велел возвращаться. И уже через два дня, 8 марта, он был в Москве у тела покойного, стоял сумрачный, с красными глазами, щека, обожжённая когда-то в потешном бою разорвавшейся рядом бомбой, подёргивалась. Он сам почувствовал, что вот-вот не выдержит и даст волю слезам. Ничего и никого не видящими глазами он обвёл комнату, сказал глухо:

– На кого я теперь могу положиться? Он один был верен мне!

Поцеловал покойника в лоб и выбежал.

Три дня прошли в приготовлениях к похоронам – таким, каких Москва не видела даже при смерти самых знатных людей. А они, эти знатные люди, не любили Лефорта, его шумную и сверкавшую искрами жизнь, считая его выскочкой, которому посчастливилось оказаться рядом с троном. Собственно говоря, для этого было немало оснований – шумные кутежи, амурные победы… Но другие, те, кто близко стоял к Петру, хорошо помнили о его участии в турецком и крымском походах, о его личной отваге, о создании под собственным командованием пятнадцатитысячного Первого Отборного полка, о том, как, не будучи моряком, за огромный труд по организации русского флота он стал адмиралом даже после неудачной первой осады Азова. Успешные действия флота во время второй осады и взятия Азова окончательно укрепили его в числе не только самых активных участников перевода русской армии на новые принципы, но и в числе создателей морской мощи России, которая была явлена миру много лет спустя.

За день до похорон царю донесли, что среди многочисленных родственников Лефорта проявилось недовольство, поскольку оставил Франц Яковлевич много долгов и… никакого имущества. Даже в роскошном доме, который Пётр подарил Лефорту после недавнего стрелецкого бунта, этот странный и непонятный человек практически не стал жить, превратил его во дворец и предназначил царю, где тот уже успел провести несколько торжественных приёмов. Пётр был потрясён, узнав о том, что всевластная мохнатая лапа мздоимства, коснувшаяся в той или иной степени всех его приближённых, обошла Лефорта стороной. Привыкнув действовать быстро и решительно, он тотчас же распорядился все долги Франца Лефорта покрыть за счёт казны.

11 марта, к восьми часам утра, когда был назначен вынос тела, со всех концов Москвы съехались все родственники, военные, думские дьяки, иностранные послы, дипломаты, бояре, потянулся простой люд на Кукуй, к Немецкой слободе: посмотреть, как любимого царского немца хоронят. Любопытствующие во все глаза смотрели на строящиеся Преображенский, Семёновский и Первый Отборный, лефортовский, полки. Видели царя, который сам стоял во главе первой роты преображенцев, показывали пальцами на стоявшего особняком Бориса Петровича Шереметева в тёмном немецком наряде и с чужеземным орденом на груди. Что-то не ладилось, доносилась негромкая ругань по-немецки и по-русски, уже и устали все стоять, а вынос всё оттягивался…

В полдень всё ж пошли. В маленькую церковку могли попасть немногие, но после короткого прощального слова пастора Штумпфа, по дороге к кладбищу, процессия развернулась во всём своём скорбном и грозном великолепии. Трубачи, барабанщики, знамёна, залпы ружейные, орудийные… Сорок орудий провожали выстрелами гроб, покрытый чёрным шёлком с золотыми позументами. При одном из залпов то ли замешкался, то ли споткнулся заряжающий Васька Кожемякин и попал под пороховой заряд, снесший ему голову. Многие, стоявшие на обочине, сочли его гибель особым знаком свыше, предзнаменованием каких-то ужасных событий. Шёпотом поминали антихриста и конец света…

Было и ещё одно происшествие, на которое обратили внимание немногие. Не успела процессия отойти от церкви, как родственники Лефорта, дипломаты, его друзья-иностранцы, шедшие непосредственно за гробом, были оттеснены назад, и место их было занято шустрыми боярами, посчитавшими, что именно их должны видеть люди во главе погребального кортежа. Заметив это, Пётр подошёл к полковнику Пьеру Лефорту, племяннику усопшего, спросил:

– Кто нарушил порядок? Почему идут позади те, кто только что шли впереди?

Лефорт грустно пожал плечами:

– Русские самовольно так решили…

Пётр даже застонал сквозь стиснутые зубы:

– Ну, не собаки ли, а? И это – бояре мои?

Но перестраивать процессию всё же не стал.

За поминальным столом царю стало совсем плохо. Он задыхался, прилагая немалые усилия к тому, чтобы никто не обратил на это внимание. Опустил низко голову, слёзы текли по его лицу, но он не хотел быть замеченным в этой слабости, поэтому внимательно будто бы разглядывал золотое кольцо, какое предназначалось в подарок каждому, пришедшему на поминки. На кольцах были гравированы символ Смерти и дата кончины Лефорта.

Когда уж совсем стало невмоготу, вышел во двор, расстёгивая на ходу ворот, стоял долго, переводя дыхание, в стороне от крыльца, никем не замечаемый. Был в Москве ослепительный мартовский день с ярчайшим солнцем, почти уже растаявшим снегом, весёлыми ручейками и невероятной в другое время года лазурью неба с плывущими по нему плавно облаками… Отдышавшись, вдруг почувствовал за спиной какое-то движение. Оглянулся. С крыльца, украдкой поглядывая по сторонам, торопливо сбегали российские казённые люди. Убегали с похорон так не нравившегося им иностранца, чужака, проститься с которым они пришли не по воле сердца, не по личной приязни или хотя бы только уважению, а единственно потому, что боялись гнева царя. Пётр вспомнил правильные слова, говорившиеся на поминках, произносимые монотонно и фальшиво, бешенство уже подступило к горлу. Встала перед глазами утренняя картина, когда в доме Лефорта те же чиновники, будто забыв, куда и зачем они пришли, сначала осторожно, украдкой, стали таскать еду с накрытых для поминок столов. Уже несколько минут спустя движение усилилось, и столы стали пустеть мгновенно. Только Шереметев стоял у стены, подняв голову, с брезгливой миной…

Пётр вышел из тени и со всей возможной горькой язвительностью обратился к убегавшим, а теперь застывшим в недвижности:

– А куда это вы так торопитесь? Государственные неотложные дела решать? Или подумали, что я уже уехал, можно и наплевать на покойника? Да ведь вы все мизинца Франца Яковлевича не стоите, малую толику того, что он сделал для России, не делаете! Ну, не любите вы его, ваше дело, но уважение явить нужно хотя бы! Быть может, вы радуетесь его смерти? Или его кончина большую принесла вам пользу? Почему расходитесь? Статься может, потому, что от большой радости вы не в состоянии долее притворно морщить лица и принимать печальный вид! Да любой из вас на царской службе за год уворовал столько, сколько честно заработал этот наёмник-чужеземец за всю свою жизнь на этой земле. А ещё говорите: русская душа – широкая душа. Так докажите! Все – назад, немедля!!!

…Горевал Меншиков. По-другому, не так, как царь. Лефорт никогда не был ему близким другом, но наставником-советчиком, остроумцем и лёгким в беседе человеком – был. По вере своей в будущее России, по совместному участию во многих неотложных и опасных делах – был он Александру Даниловичу единоверцем, несмотря на происхождение, на разный культурный уровень, на большую разницу в возрасте. У Петра было немало верных приближённых, но то были помощники царя, а Лефорт и Меншиков постепенно, независимо друг от друга, втайне недолюбливая друг друга, каждый своим путём, стали личными друзьями Петра, видевшими в нём в первую очередь человека. Теперь Данилыч остался другом единственным и незаменимым…