Заклятый клинок

– Отмолчаться хотят, что ли? Ещё одного шли.

Меншиков, усмехнувшись, добавил:

– Первый трубачом был? Теперь шли барабанщика!

Второй посланец вернулся довольно быстро, принёс ответ начальника крепости: «Крепость поручена мне для обороны, а не для сдачи». Трубач так и пропал без вести… Шереметев полувопросительно, полуутвердительно сказал:

– Тогда я начинаю?

Пётр вздохнул:

– Так тому и быть!

И подписал заранее подготовленное приказание о начале обстрела. Фельдмаршал уже давно настаивал на том, чтобы все его действия оформлялись документально. Петра это несколько раздражало, но он не мог не признать, что Шереметев поступает предусмотрительно.

И пушки загрохотали.

Следующие часы и всю ночь капитан Пётр Михайлов и поручик Александр Меншиков без устали руководили огнём великолепно выстроенной батареи, которая долбила крепость изо всех своих орудий. К утру, наконец, от крепостных стен послышался барабанный бой – крепость готова была сдаться. День ушёл на церемонию сдачи, и уже со следующего утра началось восстановление разрушенных стен: бессонная ночь капитана бомбардиров родила новый план обороны крепости и строительства дополнительных защитных сооружений, к коему приступили без промедления.

Невероятное напряжение, которое овладевало Петром перед любой трудностью, любым сражением, сменилось привычным круговращением дел, забот, мыслей. Подозвал Меншикова:

– Я полагаю, что весть о падении Нотебурга до шведов ещё не дошла, наш генерал-фельдмаршал плотно тут их охватил, никто не мог проскочить. И они, считая крепость по-прежнему своей, обязательно попытаются пройти по Неве к озёрам. Жду дорогих гостей, мы должны будем их достойно встретить. Так что, майн брудер, отправляйся-ка ты в устье, к Щепотеву, выставьте там отдалённые посты, чтобы мы о приближении противника заранее уведомлены были. А буде такое случится, шли гонца, чтоб крепость подготовить. При появлении кораблей все работы там прекратить, приготовиться к бою, держаться скрытно, чтобы шведы узнали о русском здесь присутствии как можно позже. Боты малые и лодьи укройте, но чтоб в любое время могли выйти!

…А ещё через три дня примчался солдат-наблюдатель с отдалённого поста, вестник от Меншикова:

– Шведы идут! Девять кораблей.

Как оказалось впоследствии, шведская эскадра Нумерса, непрерывно ходившая по Финскому заливу, действительно решила войти в Неву, но достаточно большой опыт вице-адмирала подсказал ему осторожные шаги: он двумя пушечными выстрелами просигналил крепости о прибытии эскадры. Крепость немедленно отсалютовала тоже двумя залпами. Это был непорядок: отвечать нужно было одним пушечным выстрелом. Нумерс поморщился:

– Бестолковые всё же люди в крепости! Даже ответить не могут, как положено!

Тем не менее приказал спустить на воду бот, чтобы доставить с берега лоцманов. Похоже, что они уже ждали, во всяком случае два человека приветственно махали шляпами. Но не успел бот подойти к берегу, как люди эти куда-то исчезли, а навстречу прибывшим выскочили русские солдаты. После короткой схватки один из шведов был скручен, остальные отчалили и поспешили назад к кораблю под адмиральским флагом. После доклада Нумерс похвалил себя за предусмотрительность, но по здравом размышлении пришёл к выводу, что нападение совершила небольшая, отбившаяся от русских войск, группа, которая случайно оказалась в окрестностях Ниеншанца. Разумеется, это случайность, без которых не обходится ни одна война. Тем не менее – осторожность и ещё раз осторожность! Он вызвал к себе капитанов двух не самых крупных кораблей «Астрильд» и «Гедан»:

– Возьмёте, кроме тех, кто есть на борту, дополнительно десантников, проверьте вооружение, заряды, ручные гранаты. Пойдёте к берегу, войдёте в устье и попытаетесь захватить или уничтожить этот русский отряд. В случае, если обнаружите более значительные силы, немедленно отходите назад. Самая большая для вас удача будет в случае, если никого вы не обнаружите, а путь будет свободным. Сколько времени нужно на подготовку? Два дня достаточно?

Капитан Пётр Михайлов и поручик Александр Меншиков к тому времени уже готовы были встретить противника. Конкретного плана не было, потому что Пётр твёрдо решил, что вся эскадра просто не в состоянии будет пойти напролом: в Неве кораблям будет тесно. А вот если шведы предпримут какие-то иные действия, то и ответ нужно будет выбирать соответственный. И только тогда, когда от эскадры отделились и направились к устью Невы два корабля – шнява и большой десантный бот, у Петра родился замысел захвата этих кораблей.

Был поздний вечер. При нормальной погоде было бы ещё совсем светло, ведь через месяц-полтора в этих местах воцарятся сказочные белые ночи. Но седьмого мая 1703 года ночка выдалась с плотной облачностью, сильным дождём, стемнело быстро, и вскоре уже почти ничего не было видно. Корабли встали на якорь у самого входа в Неву, чтобы течение не унесло их за ночь в море. Утром предстояло попытаться при попутном ветре войти в реку. Шведы и не подозревали, что совсем недалеко от них в зарослях камыша и в густой тени леса укрылась половина всех имевшихся здесь у русских лодок. Другая половина уже начала движение вниз по течению, накатываясь на корабли широким фронтом. При первых же выстрелах и разрывах гранат поручик Меншиков встал во весь рост с обнажённой шпагой:

– Вперёд! Наши уже в бой вступили, поспешать на помощь надо. А ну, навались, черти, навались, ребята, чтоб своим облегчение было. Мы загородим шведам отход и тоже атакуем! Пошли!

И вылетели лодки из-за мысочка, за которым прятались, и полетели по волнам туда, где в полутьме уже были видны вспышки и откуда доносились яростные крики и грохот боя: это лодки под командованием капитана бомбардиров уже сошлись с кораблями. Будь корабли крупными, океанскими, очень трудно пришлось бы: на высокие борта попробуй забраться под обстрелом и бесконечным градом гранат! Но эти корабли были всё-таки пониже, и русские солдаты буквально облепили борта, срывались в воду, выплывали, если были живы, и всё равно штурмовали упрямо неприятеля. Ничего подходящего именно для морского боя у них не было. Любой мало-мальски уважающий себя пират, идя на абордаж, имел про запас лестницы с крючьями, чтоб зацепиться за борт, кошки на канатах – для той же цели. Русским солдатам, а точнее – уже морским пехотинцам оставалось ползти по якорному канату, бросать гранаты, пытаясь зажечь хоть что-нибудь. Иногда это удавалось, снасти горели и падали, и тут же в них вцеплялись десятки рук и новые охотники лезли вверх, навстречу выстрелам практически в упор, не имея возможности ответить. Шведские гранаты падали в лодки, у многих не успевали догореть фитили, как их подхватывали и бросали обратно или просто в воду. А если фитиль догорал, то лодку разносило в щепки, солдаты вытаскивали своих товарищей, удержавшихся на плаву. И уже очередной охотник вскарабкивался на скрещённые руки, его подбрасывали, и он взлетал на палубу, в самую гущу врагов. Он погибал почти сразу же и почти каждый раз, но давал возможность другим атаковать.

Все шведы собрались у борта со стороны нападавших. И возможно, что исход боя был бы иным, если бы не грянуло с другой стороны «ура!», не началась стрельба. Часть команды и шведских пехотинцев кинулась к противоположному борту. А там уже тоже вскарабкались русские дьяволы! И врубались яростно в схватку. А совсем недалеко, на другом корабле, поручик Меншиков по неистребимой своей привычке к личной встрече с противником, сложившейся ещё с потешных игр, со штурма Азовской крепости, со многих сражений, одним из первых оказался на борту. В дыму и пламени мелькала его фигура с ловкой и смертоносной шпагой. Он успевал наносить удары и пронзать противников, следить за всем боем, видно, Господь одарил его таким талантом – видеть всё вокруг разом и не терять присутствия духа. Вот и сейчас он сразу заметил, как на соседнем корабле среди нападающих уже появился капитан бомбардиров Михайлов, видный издалека, и тоже вступил в бой в первых рядах, да так, что противники шарахались от него в страхе – уж больно грозен был этот русский воин, уж так яростно кричал и… смеялся в бою, и голос его был слышен всем. А это значило только одно: близка победа, близка большая виктория!

Когда всё кончилось, когда потушили все пожары, выгрузили пленных и Алексашка лично отобрал шпаги у офицеров, ведя их на поклон к бомбардирскому капитану, Пётр был всё ещё радостно взвинчен, отовсюду раздавались крики «виват!», настроение было у него воистину победным. Мельком глянув на пленных, приказал накормить их и дать возможность обсушиться. Потом обнял Меншикова за плечи, тряс его, кричал:

– Нет, ты понял, Данилыч?! Мы их на море одолели! Побили басурман этих! Какова партия, а?! Пешками две лодьи взять! Да этого ни один шахматный мастер сделать не сумеет! Но шведы-то, шведы! Этот самый Нумерс, адмиралишка, трус несчастный, ведь ни одного корабля не двинул, чтобы своих выручить. А у него их ещё семь было. Да стоило паре фрегатов с их пушками поближе подойти, так расстреляли бы нас за милую душу! А он удрал, как заяц! Сейчас, небось, королю своему докладывать будет, что ночь, что темно, что лоцмана нет, шелками дорожка не выстлана и подушки мягкой под задницей не было!

Меншиков чуть не задохнулся в мощных объятиях, засмеялся:

– Да ну его, этого Нумерса, мин херц! Пойдём, я там шатёришко раскинул по-походному. Особого чего-то, по твоему достоинству, уж не взыщи, – нету. Но венгерского сколько-то бутылок припасено. Отметим славную викторию!

…На берегу уже замерцали малые костерки, солдаты, подсовывали к огню мокрую амуницию, грелись сами, пропускали в круг пленных, сосали размокшие сухари из припаса, пытались вздуть свои носогрейки, да только далеко не у всех это получалось: трубки промокли, табак промок… А вот и песня пошла:

Тут сидит большой боярин,Он наборы набирает,Солдатиков забирает.Все солдаты стоят-плачут,Что один солдат не плачет,Вдоль по ярмарке гуляет,В золоту скрипку играет,Солдатиков забавляет:– Вы не плачьте-то, ребяты,Не тужите, новобраны,Нам не пашенку пахати,Не работу работати,Только в фрунты постояти,Только ружья заряжати…

Возлияние было ещё в самом начале, когда Пётр вдруг задумался, не выпуская кубка из руки:

– Ты знаешь – хвалю себя редко, но всё же одну умную вещь я сделал за последние дни: вызвал тебя сюда, майн либер фройнд. Я всегда считал, что мы пока не готовы со шведом на море тягаться. Кораблей у нас – раз, два и обчёлся, а и были бы – всё равно командовать пока ими некому. И если побеждать их на море, то только хитростью, нахальством, нахрапом. А вот всего этого у тебя с избытком, не так ли, Данилыч?

Пётр искоса, улыбаясь, посмотрел на Меншикова. Тот, смешавшись, покраснел:

– Что ты, мин херц! План-то твой был, Пётр Алексеевич! А я просто служу честно.

– Да, здесь ты послужил не просто честно, а геройски. Я думаю, по заслугам и оценён ты будешь. А вот из мирной жизни слухи доходят о тебе, что ты со строительства, с подрядов да ещё по всякому немалую мзду имеешь. Смотри, остерегись, Алексашка! Как бы в плутовстве не скончал живот свой. Если докажут – не прощу ведь. Не исправишься – быть тебе без головы.

Впрочем, сегодня – не об этом, а о том, что, оказывается, бывает и вовсе небывалое. Такого я прежде и не слышал, чтобы с суши два корабля взять! По случаю сей виктории велю медаль отлить с зело прекрасным видом сражения, датой… А надпись сделаем… Да, так и напишем на медали: «Небываемое бывает». И наградим достойных…

Эх, Данилыч, я же знаю, что почитают меня государем строгим, считай – тираном. А ведь как оне ошибаются, не зная всех обстоятельств. Только Богу одному ведомы сердце и совесть моя, колико соболезнования имею я о подданных, сколько блага желаю Отечеству. А ведь невежество, упрямство, коварство ополчались на меня всегда, с того самого времени, когда полезность в России вводить задумал и суровые нравы преобразовывать. Вот где настоящие тираны – отсталость наша, непросвещённость! И в истреблении их немало помощников мне. И мне всё равно: русский, немец, поляк или какой другой нации – честных, трудолюбивых, повинующихся, разумных сынов отечества я возвышаю и награждаю, а непокорных и зловредных исправляю по необходимости. Пусть злость клевещет, но совесть у меня чиста!

8

После смерти Лефорта и трещинки в отношениях с Меншиковым всё ближе и ближе становился Петру ещё один человек. Постепенно, не сразу, но царь приходил к выводу после многих случаев, что ему он может доверять как самому себе. И не только военные отвага и удачливость были причиной тому. Пётр довольно быстро разглядел в нём ум и талант, а самое главное – беспредельные верность, честность и порядочность. И имя этому средоточию добродетелей было – Михаил Михайлович Голицын.

У людей в течение жизни постепенно стирается разница в возрасте. Для человека взрослого не представляется существенным возрастное преимущество в несколько лет. На закате жизни для него все люди делятся всего на две группы: на сверстников и на мальчишек, которым ещё жить и постигать жизненные уроки. А вот в начале своего бытия почти любому разница в три, например, года кажется чуть ли не пропастью. Мальчишка, который может быть иногда дерзок со старшими, поостережётся вести себя так же с недавним подростком, уже превращающимся в мужчину. Вот и у Петра с Голицыным отношения складывались, меняясь в течение многих лет. Для юного пятнадцатилетнего царя двенадцатилетний рядовой, барабанщик лейб-гвардии Семёновского полка был таким же, как все, ничем не бросаясь в глаза. Но всё же во время многочисленных учений сумел проявить характер и незаурядную смелость. Пётр, по привычке, выработанной ещё в раннем детстве, однажды заметив Михаила, цепко держал его в памяти, следил за его успехами.

У Голицына всё происходило как-то само собой: нормальный карьерный рост, нормальные отношения с соратниками. Став прапорщиком, проявил себя при Азовских походах, заслужил звание поручика, а затем и капитана, сравнявшись в военном звании с Петром. Царь по-прежнему не выделял его, но иногда, услышав об очередном успехе Голицына, чувствовал удовлетворение: не ошибся, поверив в его преданность и ум…

Ближе довелось познакомиться во время подавления стрелецкого бунта. А вот после того Пётр окончательно ввёл его в круг доверенных лиц, которым можно было поручить любое дело и знать, что оно будет выполнено точно, со всей тщательностью и старанием. Был случай, правда, что и против воли царя.

…Когда в 1702 году осадили Нотебург, русская армия столкнулась с яростным сопротивлением. Волна за волной накатывались солдаты на крепостные стены и отходили назад, оставляя убитых. Шереметев послал семёновцев на штурм в обход, на лодках, чтобы те, десантировавшись в неожиданном месте, отвлекли бы на себя внимание шведов, и их легче было бы атаковать с фронта.

Да, это была славная баталия! Семёновцы высадились, и сразу развернулись в цепь и пошли вперёд со штыками наперевес. Эта возникшая из ничего грозная сила вызвала некоторое замешательство в крепости, отчётливо видное с командного пункта в подзорную трубу. Но не успели семёновцы приблизиться к стенам, как заговорили крепостные пушки, ядра ложились всё точнее и точнее. Шереметев подозвал вестового:

– Передай приказ подполковнику Голицыну немедля отступить, поскольку неожиданность себя не оправдала, – и выжидательно покосился на царя.

Пётр, вопреки обыкновению, на этот раз не устранился от решения, принятого главнокомандующим. Он согласно кивнул головой:

– От моего имени тоже вели отступить. Подполковник нам нужен живым, и рисковать одним из лучших полков мы тоже не будем.

…Когда вестовой на утлой лодчонке перебрался к десантным шлюпкам, к месту, где уже изготовились семёновцы к новой атаке, и передал Голицыну приказ об отступлении, Михаил Михайлович подошёл к уткнувшимся в песок лодкам и стал одну за другой отталкивать их от берега.

– Что вы делаете?! – вскричал порученец. – Вы же не сможете отступить!

Голицын оглядел собравшихся вокруг него солдат и сказал громко, чтобы все слышали:

– Скажи государю, что теперь я принадлежу одному Богу! Семёновцы не умеют отступать. Верно, братцы? К ата-а-а-аке… Ура!

Шереметев и царь увидели, как стремительно бросились солдаты со своим командиром вперёд, под защиту крепостных стен, где уже не могли их достать орудия противника, как ставили штурмовые лестницы, и уже через четверть часа замелькали на стене.

Борис Петрович вздымал руки к небу и кричал:

– Что они делают! Боже, что они делают! Они не выполнили приказ! Разжалую шельмеца!

Пётр обернулся к Шереметеву. Глаза его сверкали восторгом:

– Что они делают? Подвиг они делают! Они уже в крепости!

Вот так Голицын стал полковником в своём родном полку. Победы, в которых деятельное участие принимал Голицын, следовали одна за другой. Ниеншанц, Митава… А в промежутке между ними – Нарва, никогда не забываемая русская рана, которую можно было вылечить только взятием города.

…Ах, какое было то время! Несколько лет удача осеняла своим венцом Россию. Один за другим освобождались носившие иноземные названия старые русские города: Ям, Копорье, Юрьев, основанный ещё Ярославом Мудрым и ставший потом Дерптом… Одновременно закладывались новые города и крепости. Карл, разумеется, знал обо всём этом. Но упрямца такими известиями поколебать было трудно. Своё отношение к «временным» неудачам он высказал лишь однажды:

– Пусть тсар трудится над закладкой новых городов, мы хотим лишь оставить за собой честь впоследствии забрать их.

Воодушевлённый успехами Шереметева, Пётр, как полководец, тоже одерживал победы. После Дерпта, собрав все захваченные знамёна, он направился через Чудское озеро к Нарве, к той Нарве из-под стен которой Петру уже пришлось однажды отступать. С тех пор память о Нарве постоянно сидела у него в душе, не давая покоя. Город ещё с мая был осаждён русскими, но шведы чувствовали себя спокойно за мощными крепостными сооружениями. Обеспокоились они только при известии о том, что русские под командованием Апраксина поставили в устье Наровы мощные батареи. Именно они помешали вскоре шведской эскадре доставить в Нарву значительное подкрепление, оружие и продовольственные запасы. После прибытия Петра и изучения им обстановки был направлен ультиматум о сдаче, на что комендант Горн, тот самый, который и тогда, четыре года назад, был в этой должности, ответил не без издёвки, что Нарва не будет сдана никому и никогда без распоряжения шведского короля, тем более – каким-то уже битым под её стенами русским.

Пётр рассвирепел от такой наглости. Назначенный на 9 августа штурм начался точно по плану, но перед этим царь велел зачитать войскам ответ Горна. Возмущение было таким, что после этого падение крепости стало неизбежным. Штурм был кровавым и стремительным, всё продолжалось меньше часа. Офицерам и самому Петру не раз приходилось уже в городе обнажать шпаги, чтобы избежать ненужного кровопролития. Привели бледного, в сбитом набок парике Горна. Пётр ухватил его за шиворот, повернул лицом к горящим, дымящимся улицам, усыпанным мёртвыми телами, сказал сквозь зубы: