Заклятый клинок

К такому походу подталкивало и то обстоятельство, что корабль, построенный в Переславле, был закончен почти безупречно, однако, так и не сумел полностью показать свои возможности: озеро для таких кораблей оказалось просто тесным… Нужно было выбрать направление, в котором Россия будет пробиваться к морю.

Разговоры на эту тему заводились часто. Совершенно очевидно было для всех их участников, что поход на Каспий не сулил больших преимуществ. Персы были сильны, под их властью было множество княжеств, ханств, государств. В одном только, – в успешности морского перехода, больших сомнений не было.

– Если даже собака Степан Разин ходил за море на простых ладьях со своими казаками, то приличным флотом вполне можно бы явиться не только под берег персидский, но и за Кауказус, к тем странам направиться, – горячился Меншиков.

Пётр хмурился:

– Данилыч, брось ты мечтания свои! Сё – путь нереальный. За Каспийским берегом, за Персией неизвестные нам страны, непривычные нам жаркие земли – горы, пустыни… Земли, а не море! Выхода к океану нет. Каспий – суть озеро, а на суше воевать так далеко от родных мест очень трудно. Конечно, там Индия, Восток благословенный, но и в тех землях нам дорога прогулкой не покажется, там англичане крепко сидят, они без боя Россию туда не пустят! Со временем, если Господь так рассудит, и до Каспия доберёмся с торговлей, а сейчас…

Лефорт был за другое направление, поминая своих давних противников:

– Нам бы надо на Чёрное море податься, крымчаков да турок воевать. Сколько же ещё они будут наши южные земли разорять, людей угонять?! Для начала выбить у них главную опору – Азов. Ключ к морю – здесь! А оттуда можно уже и на Крым.

– Ты прав, Франц! Пусть архангельский путь останется – как есть, пусть негоцианты едут к нам. Мы там тоже флот поставим, чтобы русское Беломорье защищать, – это уже Пётр. – Но главнее будет – сесть на берегах черноморских, о проливах договориться и беспрепятственно ходить в Средиземное море, а с ним – во все страны Европы. Нам бы почаще князя Олега с его походом на Царьград вспоминать! На стругах ведь шёл по Днепру, когда казаков-то с их чайками-лодками и в помине не было! Но без боя турки ключи от этих путей не отдадут никогда. Тут Лефорт ещё раз прав – надобно Азов брать, выбивать главную опору, чтобы со стапеля сошла страна на Большую Воду!.. Хотя, конечно, не воевать нам надо, а торговать, брать всё полезное, нужное для России… Вот так, господа компанейцы!

О балтийском направлении почти не говорили. Все прекрасно понимали, что здесь будет труднее всего, что Северное и Балтийское моря – сфера интересов старых морских волков: Голландии, Англии. Но главным и, пожалуй, самым опасным здесь соперником была Швеция, давно уже захватившая все северные берега этих морей, вплотную приблизившаяся к России Швеция, постепенно и незаметно, в течение многих лет расширявшая свои владения и уже внедрявшаяся в изначальные русские земли и захватывавшая старинные русские города. Это был противник сильный, идти на которого, не обезопасив себя от нападения с других сторон, не подготовившись, как следует, не наладив должным образом армию и флот, было бы, по меньшей мере, глупо.

5

Заводя такие разговоры, Пётр вовсе не ждал какой-то подсказки. Туманный, без подробностей, план уже давно носился у него в голове. Он уже, по своему обыкновению, большую задачу разделил на несколько частей и за все эти части собирался взяться одновременно и со всей отпущенной ему Богом энергией. И начать он решил с Беломорья.

Ещё до поездки на север Пётр решил заказать в Голландии морскую яхту, а в Архангельске построить два корабля. Лефорт с его многочисленными европейскими связями быстро разместил заказ на яхту, амстердамский бургомистр Витзен взялся её полностью оснастить. Кстати, этот Витзен не только слыл знатоком кораблестроения в разных странах, но как раз в это время издал книгу, в которой неожиданно для Европы основательно, доказательно утверждал, что Россия уже давно имеет свой флот в морях северных, и даже поместил в своей книге гравюру, на которой были изображены типы русских судов.

Но все эти замыслы, которые Пётр неуклонно стал осуществлять, отступили назад, как-то потускнели перед потрясением, которое он испытал, впервые встретившись с морем. Неласковым, неярким, холодным, но… заставляющим смотреть на себя непрерывно, понуждающим в него влюбиться, завораживающим настолько, что всю дальнейшую жизнь оно ему снилось и тянуло к себе. Он забыл о существовании людей, его сопровождавших и толпившихся в отдалении, забыл о времени… Какое там время, какой год, какое столетие, когда перед тобой – картина, которая не меняется уже тысячи лет: волны бьются о камни, о берег морской, удар за ударом, удар за ударом, и всё тщетно: камень стачивается постепенно, но берег скалистый не отступает, всё так же подставляет грудь ветру и волнам…

Потом были ещё потрясения – во время первой его прогулки по морю, когда прошли на яхте вдоль побережья, знакомясь с местной природой, когда гудели ноги от напряжения, от стараний на них удержаться, когда хотелось вместе с матросами тянуть какие-то непонятные пока шкоты, качаться высоко над водой, закрепляя паруса… Но всё равно – той первой встречи с Большой Водой, почти с Океаном он так и не смог забыть никогда.

В той прогулке по морю ходил он на той самой заказанной в Голландии яхте, которая была построена довольно быстро и, совершив плавание вокруг Скандинавии, пришла в Архангельск именно тогда, когда Пётр со свитой прибыл в город. Яхта была названа в честь небесного покровителя русского царя «Святой Пётр». Была она одномачтовой, изящной, но могла при необходимости и огрызнуться: дюжина орудий в состоянии охладить пыл многих наглецов. Пётр буквально раздувался от гордости, когда яхта шла по Белому морю в сопровождении английских и прочих купеческих кораблей и с одним голландским конвоем, которым командовал капитан Иол Иолсен. Выходили даже северо-западнее, в соседнее море, за мыс Святой Нос! А Петру и этого было мало!

Впрочем, его восторженность, его открытое преклонение перед иноземными кораблестроителями и творениями их рук вскоре как-то поугасли. На берегу стал допытываться у помора, старого лоцмана: нравятся ли ему иноземные корабли? Впрочем, это был второй вопрос. А первый был – о бороде: почему бороду носишь?

Федот-лоцман растерялся. Не от чувства непонятной своей вины, а оттого, что сам царь не знает таких простых вещей. Он не понимал, как ответить. Потом всё же сказал:

– Так ведь холодно, царь-батюшка! Бороду снимают там, где тепло, а мы тут во льдах, чай, по полгода ходим. Английцы и прочие побудут здесь и уйдут, а мы-то живём здесь!

Пётр нахмурился, почувствовав свою неправоту. Потом спросил про корабли. Почесал Федот в затылке задумчиво, ответил честно:

– Не очень-то и нравятся. Это уж как с бородой: и лодья должна быть к холодам и ко льдам приспособлена. А эти… Если на Грумант пойти, а тем более – на восход, вдоль берегов, так торосы мигом раздавят эти красивые коробочки. К нам-то они вокруг свейских да норвежских земель, по тёплому течению приходят, да и приспособлены для других морей. А мы уж лучше, государь, по-дедовски, по-русски наши кочи строить будем. Найдём, конечно, чему и у энтих поучиться, но основа-то наша должна быть, для наших северных морей придуманная.

Пётр, насторожившийся при слове «кочи», взял Федота за плечо:

– Веди, показывай! Может, для новых кораблей что-то и от наших пригодится!

Заложили корабли в Архангельске, бурно создавалась Воронежская верфь, на которой один за другим сооружались корабли для назревшей войны с Турцией. Уже первый поход на Азов убедительно показал, что такую твердыню только с суши, без поддержки с моря, без морской блокады взять почти невозможно. Именно поэтому, когда ко второму походу построенные корабли достигли моря, они стали грозной силой. Пусть опытные турецкие мореходы-капуданы вначале отнеслись к ним свысока, называя их плавающими гробами, очень скоро сочли они за благо ретироваться, оставив крепость наедине с российскими армией и флотом. Это была, по большому счёту, первая значительная победа сухопутных войск, в которой новорождённый флот сказал своё слово.

Да, дело пошло. Одного не хватало – времени. Тут бы собрать все силы и самому стать во главе дел великих и таких необходимых. Но их было так много! А ещё – второй сынишка, Александр, в Бозе опочил, а там и матушка, горячо любимая, несмотря на многие меж ними несогласия, отошла в мир иной. Пётр чернел лицом, взрослел на глазах – утраты сушили его, долго не мог он видеть знакомые лица, только Аннушка скрашивала его затворничество, да и та со своей высокомерной красотой, казалось ему, не могла чувствовать душой его потери.

Порой вдали от Анны Петра одолевала тоска. Нестерпимая, охватывающая душу и тело. Всё время вставали в памяти глаза – всегда ожидающие чего-то, насторожённые и в то же время озорные, с каким-то хитрым бесёнком в зрачках. Вспоминались руки, прикосновения губ… Когда, как это случилось, что именно она завладела им надолго? А может быть окончательно?

Жену свою он очень скоро перестал считать таковой. Господи, да сколько лет ему тогда было! Поддался, мальчишка, на уговоры, на шептания о том, что царство не должно быть без наследника. Да и наречённая была красива спокойной русской красотой. Именно такие с отрочества попадались ему до той поры в случайности девки, которых он делал бабами, не промедлив ни минуты и не задумываясь об их дальнейшей судьбе. Но нынче было уже по-другому: венчание – дело серьёзное.

А ведь она его любила! По-своему: тихо, застенчиво, безропотно подчиняясь и потакая всем неожиданностям и странностям мужа своего. А он… Да был ли он мужем-то? Однажды старый плотник сказал ему то, о чём он не задумывался, чего не замечал, а все вокруг знали, как он беспрерывно метался от одного увлечения к другому, менял людей в своём кругу, беспрерывно начинал всё новые и новые дела, где уж там быть семейному человеку! Жену-то от случая к случаю видел, часто такие встречи кончались страшным раздражением, желанием ударить, сломать, убить, от которого спасение было только одно: бежать, бежать из этих душных дворцовых комнат на простор, где ветер, вода, земля, к чему-то новому. Про Кузьмича этого говаривали, что провидец он, может далеко судьбу человека увидеть. Но на прямой вопрос Петра о его собственном будущем старик покачал головой, не желая отвечать.

Кровь бросилась в голову, брови сдвинулись в гневе, потребовал ясного ответа, правды. И опять – покачивание головой:

– Нет, государь, не дело это – в таком молодом возрасте про жизнь свою расспрашивать. Судьба – она, вишь ты, богу одному знаема. И Господь даёт каждому человеку дни и часы, когда он может эту свою судьбу изменить. И уже от тебя, государь, зависит: узнаешь ли ты этот день и этот час, от которого зависит твоя судьба. Когда человек немолод, вроде меня, у него уже немного времени жизни осталось, мало что он исправить может, а у такого молодого, как ты, Пётр Алексеевич, впереди ещё вся жизнь. Сколько я вижу, то ты, государь, человек не для дома. Есть люди – они вокруг себя, вокруг дома своего всю жизнь всё обустраивают, и стены родные для них мёдом намазаны. И ничего худого в этом нет. Такие люди очень нужны. А ты – человек другой. Ты – человек ветра, дороги, странник ты. Тебе как дышать – нужны люди новые, дела новые, страны. На пути этом много грешить будешь, грехи будут на тебе виснуть и однажды заставят тебя пойти против бога по наущению других людей…

– Ну-ну, ты не заговаривайся!

– А не ты ли, государь, велел мне по правде говорить? Я ведь и ошибаться могу, я всего лишь человек. Но я сказываю то, что я думаю. Тебе дозволено меня и казнить, и миловать. Грехов у тебя много будет, самых разных. И только Господь тебе простит, потому что грехи на душу взять можно, если совершаются они во имя чего-то святого… Хотя… Нет, святой цели нельзя достичь путём греховным. А один из грехов твоих тяжких совершишь ты очень скоро против супруги своей. Откажешься ты от неё, поменять её захочешь на жонку чужеземную. Погубишь супругу венчанную, но та, вторая, о которой задумался ты, тебя обманет, и не обретёшь ты с ней душевного покоя…

Пётр вскочил, глаза налились кровью, густо пробивающиеся на верхней губе клочковатые волосы буквально встали дыбом – намёк на Анну Монс был понятен каждому:

– Молчи! Не твоё это мужицкое дело!

Взвинтившись, подкинул на ладони острейший плотницкий топор:

– Молчи-и-и! Молчи! Не доводи до…

Задыхаться стал, руками размахивать. Подбежать никто не осмелился: зарубит царь почём зря, остановить его невозможно в такой ярости, в такой страсти болезненной. Кузьмич – лицом бел, как его волосы, – опустился на колени, но голову не склонил, неповинен, мол, а только смотрел в упор в глаза царю. Страха не было. Была… жалость. Жалко было не царя, а работящего долговязого парня, которому только исполнилось восемнадцать лет и которого осилила какая-то непонятная хворь…

То ли что-то от этого чувства проникло тогда Петру в сознание, то ли другая какая причина была, но топор с размаху врубился в бревно, которое они с Кузьмичом обтёсывали, врубился глубоко, так, что потом двое с трудом раскачали его и вытащили. Пётр осел на землю, набежавший люд поддерживал его под руки, длинные, нескладные ноги дрыгались из стороны в сторону. Кузьмича схватили и поволокли было на муки смертные, на дознание – кто и зачем наущал его речам срамным и крамольным, но царь уже опомнился, велел привести старика обратно. Постоял молча рядом, обнял мастера за плечи, поцеловал:

– Прости меня, старый. Не в себе был.

– Да Пётр Алексеевич, как же! Мы ведь понимаем…

Царь повернулся к окружившим их людям:

– Учитесь, как смерти без страха нужно в глаза глядеть, и не вилять хвостом, а всё равно стоять на своём, верить в то, что делаешь и говоришь! Налейте вина Кузьмичу большую чару!

…Вспоминался тот случай почему-то много раз, а вместе с воспоминанием приходило сознание того, что вещий плотник говорил тогда правду. Ведь так всё и получилось.

А замыслил на другую он уже давно. В тот день в Немецкой слободе, у Лефорта, многие уж очень крепко познакомились: чужеземцы с Бахусом своим, а русские с Ивашкой Хмельницким. В плотном синем дыму от непрерывно попыхивающих десятков трубок тускло поблёскивали пуговицы и золотое шитьё, голос скрипки трудно пробивался сквозь громкие разговоры и смех, стук тяжёлых каблуков. Курить Пётр приучился уже несколько лет назад здесь же, в слободе, и не должна бы у него пойти кругом голова, нет, не в паре-тройке трубок было дело. Но сегодня в какой-то момент почему-то всё вокруг поплыло быстрее и быстрее, силуэты стали размываться, делаться нечёткими… Наверно, в течение жизни что-то вмешалось, пространство стало сужаться до какой-то неведомой точки, которая, по-видимому, находилась в соседней комнате, откуда начал доноситься звонкий, свежий, как подснежник, женский голос. Пётр собрался, прислушался. Хмель куда-то мгновенно исчез. А Лефорт уже бежал к источнику этого волшебного звука, уже вёл за руку юную прелестницу, скромно опустившую глаза, представил Петру как Анну Монс, дочь добропорядочного, трудолюбивого и благочестивого семейства. Он ещё что-то говорил о том, как любят Монсы общение и гостей, как собираются у них лучшие люди поселения, но Пётр слушал вполуха, разглядывая красавицу-немку. Особо отметил, что книксен её был не лёгким и слегка небрежным, как подобало бы резвой девушке, а строгим, аккуратным и слегка торжественным. Это ему понравилось. Девица явно знала, перед кем стоит, и проявила должное почтение.

Лефорт, перехвативший восхищённый взгляд царя, извинился:

– Майн либер Питер, вынужден оставить вас, чтобы отдать некоторые распоряжения по дому. Думаю, что у вас найдётся, о чём поговорить, пока я не вернусь в скором времени.

Он незаметно исчез, а Пётр со всей напускной грубой неуклюжестью подростка, раньше времени ставшего мужчиной, спросил:

– Лет-то тебе сколько?

– Шестнадцать исполнилось, герр Питер.

В наступившей затем паузе Пётр, не скрываясь, жадно разглядывал красивую грудь Анны Монс, стройные бёдра в сочетании с тонкой талией. Она покорно сдавалась взгляду с затаённой улыбкой в уголках губ, опустив ресницы… Эх, потанцевать бы сейчас! Буйное желание охватило Петра, хотелось касаться этой девушки, чувствовать её дыхание…

Лефорт возник стремительно, будто и впрямь что-то почувствовав на расстоянии:

– Мин херц Питер! Сегодня танцы не были предусмотрены, но если будет такое желание, то…

Пётр стряхнул наваждение, уклонился от напора:

– Нет, пойду, пожалуй. В другой раз.

Лефорт всё-таки догнал его на улице, спросил осторожно, как бы невзначай:

– Правда, хороша наша Анхен?

Ответил искренне:

– Чертовски хороша. Но на таких женятся, Франц. А я ведь только недавно венчан.

Лефорт склонился в поклоне:

– Воля ваша, государь…

…И понеслось-поехало! Перетерпев пару дней, Пётр поручил верному камердинеру своему и неотлучному спутнику, теперь уже и другу Алексашке Меншикову поразузнать в слободке всё о жизни Монсов, об Анне, её предпочтениях и характере. Тот, как всегда, поработал добросовестно и преданно, и через несколько дней смог доложить государю все интересующие его подробности. Меншиков и сам возник возле Петра именно в слободке, в лефортовском кругу. Он с его непонятным, туманным (скрываемым?) чешско-польско-литовско-русским и ещё Бог знает, с каким мелкопоместным происхождением был здесь из-за бедности и неродовитости совершенно незамечаемой фигурой, но всё же, в силу лёгкости характера, общительности, молодой мужской лихости признавался разноплемёнными друзьями Лефорта своим человеком, при котором можно было говорить свободно. Да и пристало ли богатым купцам и ремесленникам, знатным людям оглядываться на сына конюха, бывшего юного приживалу, а сейчас – царского холуя и потешного бомбардира, солдатишку, который вместе с царём до сих пор играет в войну на полях Преображенского, Семёновского и Измайловского сёл! При этом забывали, что и сам Пётр был в том же звании и в том же Преображенском полку.

Пётр слушал, и душа его ликовала: по рассказу Алексашки выходило, что Анна Монс, а если точнее – Анна Маргрета Монсон, была совершенным сокровищем. О красоте её Пётр и слушать не стал: сам всё видел, сразу сердце потянулось, но вот о качествах характера девицы узнавал с некоторым удивлением. Была она, оказывается, смелой и ловкой, постоянно весёлой и… образованной, что так выгодно отличало её в глазах Петра от его жены. Меншиков в свои шестнадцать лет был уже достаточно опытным сердцеедом и подметил ещё одну особенность, говорившую об уме Анны:

– Она всегда свои слова и поступки будто на весах взвешивает, и если что и делает, то делает по своей воле, по своему решению. Своенравна, но упрямой не назовёшь, ум свой показывать не любит: как только почувствует, что дошла до грани, где будет видно её превосходство перед мужчиной, то тут же «допустит» шутливую женскую глупость, сделав в этом танце-разговоре шаг назад.

Пётр слушал нетерпеливо, пристукивая подошвой по полу:

– Довольно. Будем брать эту крепость.

Меншиков склонился в почтении, но всё же, по своему обыкновению, на правах товарища во всех петровских затеях, своё мнение высказал, не поднимая головы:

– Ты прости меня, государь, но не дело ты затеял.

Пётр взял его за подбородок, вздёрнул голову:

– Почему? Отвечай!

Алексашка, друг сердешный, глянул прямо в глаза царю, как тот любил, и вкрадчиво, гася разгоравшиеся у Петра искры гнева, сказал о том, что Анну Монс готовят для выгодного замужества, и даже царю русскому в метрессы не отдадут…

Царь неожиданно расхохотался:

– Как это – не отдадут? Уговорим! Я даже и об заклад биться не буду – очень скоро!

– Так ведь скандальозус знатный получится, мин херц. А потом ведь царица – потерпит ли? Она наследника родила…

Пётр вскочил, схватил Меншикова за плечи, выкатил глаза страшно, чуть ли не прокричал:

– Я так хочу! А кто потерпит или не потерпит – это их, Лопухиных, дело! Тошно мне, Алексашка, тошно!

Меншиков усадил царя вновь на скамью, сам сел рядом, обхватил голову Петра, гладил по волосам и журчал, журчал ровным голосом:

– Успокойся, государь, успокойся, перечить никто не будет… Тебе никто, никогда и ни в чём перечить не будет…

И юный царь затихал постепенно и сдавался покорно настоящему теплу, которое чувствовал в таком уже привычном, почти родном голосе… слуги? раба? друга-товарища? соратника и собутыльника?

События разворачивались по классическим образцам. Пётр всё чаще и чаще посещал слободу, особенно тогда, когда многозначительно приглашал Лефорт. На всяческих вечерах с танцами за Анной продолжали ухаживать кавалеры, особенно старался секретарь саксонского посольства Георг Гельбиг, но стоило прошелестеть по комнатам новости о прибытии русского царя, как тут же вокруг Анны образовывалась пустота, которую Пётр занимал один и всю без остатка. Ни одно его появление не обходилось без каких-то драгоценных украшений в подарок; вслед за сдержанным вздохом матери Анны о наступивших трудных временах последовало приказание о начале строительства каменного дома для Анны Монс…

Мать повсюду следовала за дочерью и её венценосным поклонником, рядом же неизменно появлялся генерал-майор Лефорт, получивший это звание совсем недавно, по случаю рождения у царя наследника. Постепенно от этих посещений был отстранён Меншиков. Умный и умеющий анализировать обстановку, он прекрасно понимал, что Лефорт неминуче подталкивает царя к новому браку, после которого Меншикову уже места в окружении царя не найдётся. Поэтому он продолжал наблюдать и собирать сведения обо всём, что могло представлять интерес.

Всё происходило стремительно. Несмотря на многочисленные подарки, которыми царь, никого не таясь, осыпал Анну, на все предложения и просьбы о рандеву тет-а-тет она отвечала твёрдым отказом, говоря о том, что подобные встречи возможны лишь в браке. Пётр действовал всё нетерпеливее. Он уже почти всё свободное от своих занятий время проводил в Немецкой слободе, где регулярно проигрывал сражения с Ивашкой Хмельницким. В этих битвах его неизменным союзником был Лефорт, давний мастер в такой борьбе. Про него говорили, что хмель в нём не задерживается, что пить он может сутками подряд. Алексашка, правда, приметил однажды, как Лефорт случайно проливал кубок за кубком на пол, не жалея венгерского, любимого вина Петра. С тех пор Меншиков, сам умелец в этом деле, не верил в питейное всесилие Лефорта и упросил-таки царя постоянно сопровождать его во всех застольях, особенно в Немецкой слободе.

Как-то, после бесконечных танцев, разгорячённый страстью, Пётр пытался утопить её в вине. Лефорт усердно помогал ему в этом безнадёжном занятии. На какой-то стадии оба они заговорили об Анне. Пётр чуть ли не жалобно сказал:

– Лефорт, ты умный, ты объясни мне, почему она меня не подпускает? Она что – думает, что я слаб волей и не могу её, непокорную, просто удалить из России вместе со всем её семейством? А ведь я – царь русский. Царь! И доведёт она меня до этого. А ведь могла бы славно жить!

Лефорт лихорадочно осмысливал услышанное, и в ответ начал было что-то мямлить, но вмешался Алексашка, истуканом стоявший у них за спиной:

– Дозволь, государь, я несколько слов Францу скажу.

Пётр вяло махнул рукой: валяй, мол. Меншиков склонился к уху Лефорта, предварительно осторожно приподняв букли парика двумя пальцами, и зашептал горячо, сторожко поглядывая вокруг. Пётр наблюдал за смешной сценой: Лефорт был почти вдвое старше и Алексашки, и самого царя. Меншиков выглядел рядом с ним совсем уж подростком. Однако по мере того, как он говорил, лицо Лефорта всё вытягивалось, и появилась на нём печать мрачной задумчивости.

Закончив говорить, Меншиков сделал шаг назад и снова замер, вроде бы безразличный ко всему. После небольшой паузы Франц Яковлевич продолжил разговор, но на сей раз он был человеком, принявшим неожиданно очень трудное для себя, но твёрдое решение:

– Мин херц Питер! Я помогу тебе. Завтра… да, завтра здесь, у меня воздадим дань славному нашему Бахусу, позже придёт Анхен, а мне тот же час просто необходимо ввечеру заглянуть кое к кому по делам, не терпящим отлагательства, так что дом останется полностью в твоём распоряжении, государь. Я думаю – мою провинность и моё отсутствие скрасит очаровательная Анна Монс. Надеюсь, ваша беседа будет чрезвычайно интересной.

По сему всё и произошло. На следующий день у Лефорта возлияния продолжались долго и к моменту появления Анны Пётр вроде бы уже успел позабыть – зачем он пришёл в этот дом и почему так торопливо, опустив глаза, хозяин исчез вместе с Алексашкой, который, впрочем, не преминул испросить у царя на то разрешение. Они отправились в дом к Монсам, там долго пили и объясняли мамаше-Монсихе, что всё на свете делается к лучшему…