ИЛЛЮЗИИ В МИРЕ ЦИНИЗМА

— Не могу долго сидеть на одном месте, — говорит он. —Ноги одеревенели, словно налились свинцом. Нужно размяться. Погуляем?

Мы идем по дорожке, ведущей в лес. Деревья стоят сказочно неподвижно. Под ногами приятно хрустит снег. Неожиданно он спрашивает:

— Твой «мексиканец» жив?

Я удивляюсь его осведомленности. Речь идет о моей книге про разведчика-нелегала, недавно вышедшей в свет.

— История любопытная, — продолжает он. — За душу берет. Но герой твой знал, куда шел… Жена, дети — какая жалость! — это плачь, слюни, нытье. Специфика службы такова, что все может быть. В ней нет места для сантиментов, сюсюканья, утирания слез и обнимашек. Прикажут стать расходным материалом — стань!

— А если не согласен? — спрашиваю.

— Ты вне игры! — отвечает он безапелляционно. — Все по-взрослому.

— Да уж! Не позавидуешь, — говорю я.

Он пропускает мои слова мимо ушей и предлагает «идейку для сюжета».

Я тут же, как гончий пес, — не об этом ли мечтал? — принимаю боевую стойку и превращаюсь в слух. Но его история меня не цепляет. Он рассказывает о том, как в годы войны двоих малышей-евреев спас немец эсэсовец. Дети на всю жизнь запомнили глаза фрица. А спустя много лет они встретились. Он заканчивает и ждет моей реакции, глядя на снег, лежащий на лохматых лапах елей и сосен, готовый в любую минуту обрушиться. Но я разочарован. Разве этого я от него ждал?

«Голливуд какой-то», — думаю про себя, а вслух говорю:

— Даже не знаю, что сказать. Еврей, обнимающий эсэсовца… Расскажи лучше о себе.

Мой собеседник нахмуривает брови и долго смотрит в синеву ночного неба, где искрятся далекие звезды и висит молчаливый шар луны. Я не тороплю его, понимаю: бывшие секретные агенты даже спустя много лет не охотно идут на доверительную беседу. Но молчание затягивается, становится томительным. «Надо было говорить, и все тут!» — решаю я и спрашиваю наобум:

— Как думаешь, американцы были на Луне? Космонавт Леонов утверждал, что да. Говорил: весь мир наблюдал трансляцию высадки.

— Американцы на луне — это как вера в бога. Одни искренне верят, что он есть, но аргументированно доказать его присутствие ничем не могут. Другие утверждают, что бога нет, но доказательства его отсутствия предоставить не могут. Лично я допускаю, что полет к Луне был. А вот была ли посадка?.. Что меня смущает? Ни у них, ни у нас не было тогда технологии высадки на Луну. Техника в то время была архаичной. Двигателя большой мощности, способного вывести требуемый вес полезной нагрузки, не было. У нас были стартовый комплекс и пятиступенчатая ракета. Но ее мощность была на пределе. Рисковать не стали. А космонавт Леонов может заблуждаться. В момент «высадки» Луна на территории СССР не наблюдалась. Чтобы проверить, достаточно посмотреть лунный календарь. Наблюдали трансляцию высадки! Откуда? Из военного городка в Королеве? Трансляции с Луны не было. Сигнал передавала НАСА из США с помощью беспилотных аппаратов. А мы принимали. Как в известном мультфильме, Шарик говорит: нашу маму и там и тут показывают. До чего техника дошла! Советские люди просто представить себе не могли, что кто-то может так безбожно врать.

— А лунный грунт?

— Есть мнение: анализ лунного грунта — подделка земного происхождения... За все миссии «Аполлона» нет кинопленки облета Луны. А это документ! Как объяснить тот факт, что в 1970 году наше судно в Бискайском заливе выловило макет командного модуля, который якобы принадлежал «Аполлону».

Как известно, на Луне нет атмосферы, уровень радиации высочайший. В те дни был пик радиации на луне. Чтобы не получить облучения, скафандры должны быть сделаны из свинца, а не из сверхтонкого материала, из которого шьют трусы. Они и сегодня не имеют технической возможности совершить мягкую посадку на Луне. Тормозить двигателем того времени, да еще в ручном режиме — смелая фантастика от Стенли Кубрика. Почему после «триумфа» программы «Аполлон» был уволен Вернер Фон Браун со всей своей командой? Где логика? Победителей награждают, а не наказывают.

— Многочисленные снимки, сделанные астронавтами на Луне, разве не аргумент?

— Предполагаю: снимки сделаны во время тренировок в условиях, имитирующих лунную поверхность.… Чтобы развеять все сомнения о полете на Луну, пусть покажут оригинальные записи высадки Нила Армстронга и Базза Олдрина в 1969 году. Где они?!

— Но почему СССР поддержал ложь?

— Мое мнение: был сговор верхушки США и СССР. При первой встрече с Брежневым Никсон дарит ему кадиллак «Эльдорадо», собранный вручную. При следующей встрече линкольн и шевроле «Монте-Карло». Но это мелочь. США заплатили СССР по-крупному. В 1968 году они сняли эмбарго на экспорт из СССР в страны Запада энергоресурсов — нефти и газа. В 1969-м на берегу Камы при участии США началось строительство завода КАМАЗ. За что вдруг нас полюбили? В том же году американцы разрешили копировать свою эвм семейства IBM/360. Начато строительство нефтепровода «Дружба-II». Это привело к увеличению экспортных возможностей страны более чем в два раза. Начались переговоры о поставках газа в ФРГ и Италию. Удивительная щедрость, не правда ли?! Продолжать?

— Но зачем понадобилась фальсификация? Каков мотив?

— Идея принадлежала Генри Киссинджеру, советнику президентов Никсона и Форда по внешней политике. На мой взгляд, есть две причины. Американцы отставали в космической гонке от СССР. Чтобы поднять престиж страны, нужен реванш. Играть по-крупному. Это русские пускай возле Земли вертятся. А мы сразу на Луну.… А почему бы сразу на Марс не рвануть?.. — Иронично усмехнувшись, Кирилл продолжил: — Во время полетов на Луну шла война во Вьетнаме. Много вьетнамцев убито. Международная общественность уже собиралась начинать международный уголовный процесс против преступного режима США — судить как нацистов в Нюрнберге за военные преступления во Вьетнаме. Чтобы отвлечь внимание мировой общественности от военных преступлений США во Вьетнаме, начали проходить полеты. Кстати, в 1950-е годы, чтобы показать превосходство США над СССР, они разрабатывали план по сбросу атомной бомбы на поверхность Луны. Проект назывался «А119». В Иллинойском институте проводили исследования по влиянию ядерного взрыва на Землю. К счастью, проект отменили. Общественность могла негативно отреагировать на ядерный взрыв, в случае неудачного запуска могли пострадать люди, а поверхность Луны могла быть заражена, и в будущем люди не смогли бы ее использовать для колонизации…. Ложь у них в крови. Они гордятся своим «первооткрывателем» Северного полюса Робертом Пири, который до полюса не дошел — просидел два месяца на стоянке, а потом заявил, что он там был. Или взять историю об 11 сентября. Не только я, но и многие на Западе считают, что официальная история не соответствует действительности. Смахивает на инсценировку. За неделю до 11 сентября на бирже начались махинации, которые квалифицировались как «злоупотребление осведомленностью». Кто-то знал, чьи самолеты будут задействованы в теракте, и использовал эти сведения. Фактов, позволяющих усомниться в официальных версиях происшедшего, предостаточно. Разрушение башен-близнецов не могло быть следствием тарана. Это результат взрыва в самих башнях. Да и Пентагон не таранил «Боинг». Здание, похоже, поразила ракета. Теракт списали на своего агента — сотрудника ЦРУ Бен Ладена. Вряд ли человек, прятавшийся в афганских пещерах, задумал, спланировал и реализовал такой сложный теракт. Его роль была в том, чтобы появляться на телеэкранах в арабских странах и заявлять: «Да, это сделал я». Как говорят у нас в Одессе, «у них есть деньги, чтобы так себя вести».

Кирилл смотрит на часы: «Почти два, а в шесть подъем».

После морозной прогулки приятно возвращаться в отель. Зал, где отдыхали охотники, слабо освещен, столы убраны. Я поднимаюсь в свой номер и ложусь. В окне видны верхушки спящего леса. Как же я люблю эту тихую зимнюю ночь!

По опыту знаю: чтобы быстро уснуть, нужно расслабиться, замедлить дыхание и отпустить мысли в свободное плавание. Но это оказывается не так просто. Сквозь окно видна чернота космоса, где демонстративно и настойчиво одиноко дрейфует Луна. По мнению Кирилла, туда вряд ли ступала нога человека.

Я думаю: огорчен ли я? Мысленно переношусь в 1969 год, когда мир облетело известие — астронавты побывали на Луне. Слова Нила Армстронга, первого человека, ступившего на Луну: «Это маленький шаг для человека, но огромный скачок для человечества». А что, если это действительно мистификация?

Но, как известно, сколько веревочке ни виться, конец будет. У лжи, как у медали, две стороны. Однажды все может перевернуться, и эта слава выйдет боком. Нужно ждать. Развеять сомнения можно, лишь слетав на Луну снова, думаю засыпая…

Шум за стеной разбудил меня. По трубам течет вода, слышны знакомые голоса. Протираю глаза, поднимаюсь и встаю под холодный душ, чтобы взбодрить тело и прогнать остатки сна.

На первом этаже у ресепшен молодой чернявый крендель говорит громко, чтобы все слышали.

— На лося лицензия закрыта. Охотимся только на кабана. — Сделав паузу, чтобы убедиться — информация дошла до ушей слушателей, — продолжает: — Ваша цель — кабан-секач.

— А сеголетку?

— Можно. Но свинью — нельзя, — говорит решительно. Но ломкий голос по-мальчишески подрагивает, колеблется, становится высоким и пронзительным, словно у путника в ночном лесу, который от страха начинает петь. Неудивительно — сегодня у него дебют в качестве руководителя охоты.

— Можно бить пулей и картечью, — продолжает он. И, посмотрев на меня, предлагает вписать оружие в журнал и расписаться. Затем нас сажают по машинам. Одного охотника мы не досчитались. Барон перебрал за ужином и спал без задних ног — из пушки не разбудишь. Решили не тревожить.

Съехав с киевской трассы, едем по раздолбленной дороге. Километров через десять, на развилке, стоят две «буханки» (УАЗ – 452). И какие-то люди в военных бушлатах. Остановились. Это наши помощники, мужики из ближайших деревень. Работы в округе нет. А тут москвичи приехали — есть шанс хоть что-то заработать. Обнюхивая новеньких, бегают игривые лайки. Безрукий егерь с ружьем за спиной, все звали его Митрофанычем (позже узнал: он пострадал, спасая женщину из-под поезда), предложил построиться в шеренгу, оценивающе оглядел нашу экипировку, спросил, есть ли охотничьи билеты. «А то случай был. Приехали с навороченными ружьями, а элементарных правил не знали — опасно, так и до беды недалеко».

Инструктаж завершен. Митрофаныч, закинув ружье за плечо, садится на снегоход. Остальные с лайками забираются в старые скрипучие «буханки». Машины трогаются и, подпрыгивая на колдобинах, направляются в лес.

В загон я не иду — это не входит в мои планы. Объясняю, что подвернул ногу, выходя из машины. С тех пор как я побывал на войне, мне даже комара убить неприятно, а уж тем более зверя. Охотники уезжают в угодья, чтобы распределиться по номерам. На стоянке остаемся я и Кузьмич, местным житель лет сорока. Знакомимся. До недавнего в времени он работал шофером у частника, владельца молочной фермы.

— А сейчас почему не работаешь? — интересуюсь я.

— Хозяин оказался честным, — насмешливо отвечает Кузьмич. — Не стал молоко бодяжить. От пальмового масла отказался. Результат — хозяйство обанкротилось. Дельцы скупили землю — и я остался без работы.

— Да, такое сейчас происходит повсеместно, — соглашаюсь я. — Все хотят любой ценой разбогатеть. Как будто счастье в деньгах.

Кузьмич берет топор и идет за дровами для костра. Сухих деревьев на земле хватает. Я начинаю расчищать место для костра, собирая мелкие веточки, сучья и щепу для растопки. Вскоре Кузьмич возвращается с поленьями. Мы укладываем их шалашиком и поджигаем. Щепки обугливаются, начинают тлеть, ленивый дымок поднимается в небо — процесс пошел.

Запах костра наполняет атмосферу теплом и спокойствием. Лес погружается в тишину, нарушаемую лишь потрескиванием сухих веток. Я подбрасываю хворост, слушая Кузьмича. Устанавливая треногу для казана, он рассказывает об ожесточенных боях, которые проходили в этих местах.

— Когда пришли немцы, они установили строгий режим, — говорит он. — Все их объявления заканчивались словами: «… за невыполнение — расстрел». К счастью, оккупация длилась недолго. Но зверств они натворить успели, сволочи.

— Война… да, жестокое кровопролитие, — произношу я, прикрывая глаза от дыма. — Все время на краю ходим. Замечаешь? Ничему не научились. Вот Украина…

— Эх, как такое возможно, — откликается он. — Столько лет вместе жили, перемешались, делили радости и горе. А теперь врагами стали. Крым их обижает? Как он им достался? Они его что, завоевали или купили? Хрущев, не спросив у крымчан, хотят они этого или нет, «подарил» его вместе с людьми, как крепостных. Это справедливо? Я считаю, правильно, что он вернулся. Читал: янки на него глаз положили. Им наша база в Севастополе мешала, грезилась. Мечтали: мы уйдем — они туда.

— Геополитика, — отвечаю я. — Конкурентная борьба была и будет. Еще Отто Бисмарк говорил, что для ослабления России нужно оторвать Украину, стравить две части одного народа. Для этого, по его мнению, надо взрастить предателей среди элиты и с их помощью изменить самосознание части народа до ненависти ко всему русскому. Время показало, что это возможно.

Кузьмич молчит, а я добавляю:

— Но я бы не стал драматизировать. Даже у горького пьяницы после попойки наступает прозрение. История развивается по спирали. Впереди — новая Переяславская рада, помяни мое слово.

— А Запад? — спрашивает он.

— У них русофобия в крови. Они всегда поддерживали тех, кто против нас. Во время войны в Чечне кого поддерживали? Боевиков, бандитов. А как только пришли Кадыров-старший и Рамзан, так сразу обрушились на них. Ничего нового. Достаточно почитать английские газеты двухсотлетней давности, чтобы понять: их политика не изменилась.

— У меня под Харьковом тетя живет, — продолжает Кузьмич. — Ездили как-то с женой навестить. Обрадовалась, стол накрыла, родственники собрались. Сидим, разговариваем. Вдруг один из них просит меня подойти. Подошел. Он и говорит хвастливо:

— «Нам обицяли: як мы выйдемо вид москалив, тоди кожному украинцу дадуть гроши — золото гетьмана Павла Полуботка, яке знаходыться в банки Лондона. Я не полинувався, пидрухував. Кожному украинцу дадуть майже 40 килограмив золота. А ще е вийскова скарбныця Запоризской Сичи».

Я возьми да и скажи ему:

— Не видать вам золота, как своих ушей.

Так он и закатил истерику, с пеной у рта стал доказывать свою правоту.

Я подбрасываю щепу в огонь и говорю, что дурень думкой богатеет. Кузьмич кивает и продолжает:

— А потом он мне говорит: «Скажи «паляница». Пристал, говори, да говори. Так доколупался, что мы подрались. Поднялась ссора. Тетка плачет. Еле ноги унесли. А недавно по телевизору услышал слова Вольфовича об украинцах. Говорил, что они странные люди: молятся на европейцев, работают на евреев, умирают за американцев и за все это ненавидят русских. Понял: у них мозги набекрень.

Костер разгорается ярко, согревая всполохами оранжевых языков. Искрятся ветки, из костра «выстреливает» ель. Приятно пахнет дымом.

Неожиданно вдали громыхает выстрел. Второй. Третий. Вскоре слышится звук рожка. Конец охоте. Подъезжают «буханки». Из машин выходят охотники, выскакивают две лайки — одна остается лежать на полу. Хозяин, низкорослый с простодушным лицом сельчанин, ласково теребит ее морду.

— Заживет, дуреха, — успокаивает он. — Смелая. Близко подошла к секачу, он и боднул ее клыком. К счастью, рана не глубокая. Обработаю — заживет.

Он бережно выносит собаку из машины. На полу остаются два щетинистых трофея — черно-бурого цвета с желтоватой примесью кабана. Стоячие длинные уши, острые клыки по двадцать сантиметров — даже неживыми они выглядят устрашающе.

«Под двести каждый», —говорит егерь, командуя выносить трофей.

Много лет назад мой однокашник по военному училищу Василий Буланов — заядлый охотник — пригласил меня в Вильнюс. В один из дней ему удалось заманить меня на охоту. Чтобы не стрелять, я попросился в загон. Шел по лесу с жердиной и кричал что есть силы — была у меня в то время потребность накричаться вволю. Впереди — моложавый литовец с карабином наперевес, малолетним сыном и двумя шустрыми лайками. Неожиданно они опускают морды и кидаются в заросли орешника. Лай, гавканье и крик бегущего дикого зверя. Выстрел. Кабан валится на бок, лайки с яростью набрасываются на неподвижного зверя, пытаясь укусить. В это время из кустов выбегает еще один секач и несется на меня. Я пячусь — и упираюсь спиной в дерево. Зверь в двух шагах от меня. Я подпрыгиваю с перепугу, изворачиваюсь и в прыжке бью ногой по кабаньей заднице. Взвизгнув, кабан бросается в сторону кустов. Охотник, державший все это время кабана на мушке, стрелять не стал — я был с ним на одной линии огня. Он опустил ружье и рассмеялся: «Столько лет охочусь, но чтобы кто-то отвесил пенделя дикой свинье — такое впервые!»

Мне тогда было не до смеха. С ужасом представил, что могло случиться, не увернись вовремя.

Двое мужиков ошкуривали добычу, ловко разделывая мясо, делили поровну на всех участников охоты. Собаки лакомились свиными потрохами. Кузьмич подрумянивал печенку и сердце. Воздух был пропитан жареным мясом. Приехал Барон. Он выспался и выглядел молодцевато. «Ой, как вкусно пахнет! — обрадовался он. — А не пропустить ли по рюмашке. Полагается, когда добыли на крови… А что проспал, извините. Исправлюсь. В следующий раз предлагаю съездить на утку. Подсадные утки — за мной. Где взять, знаю».

Возражать не стали. Ради смеха, Барона назначили главным стрелком и воткнули в шапку еловую веточку.

Костер догорал, смеркалось. Разделив мясо, погасив огонь и договорившись весной поехать на утку, собрались в дорогу. Я вспомнил, что у меня остался не решенным один вопрос и, увидев Кирилла Бахтина, беседовавшего о чем-то оживленно с егерем, подошел к ним.... В Москву возвращался в приподнятом настроении. Согласие бывшего секретного агента приоткрыть кое-что из своей прошлой жизни получено. Встретимся после его зарубежной поездки.

Верный своему обещанию, он спустя время позвонил и пригласил к себе в Переделкино. Я приехал по указанному адресу. За зеленым деревянным забором виднелись качающиеся верхушки деревьев. Толкнув калитку, — не заперта — оказываюсь во дворе. В дальнем конце в окружении высоких сосен дом с большими стрельчатыми окнами и балкончиком, увитым виноградной лозой с зеленоватыми плодами. Пешеходная дорожка уложена натуральным природным камнем. У двери дома — две большие вазы. Во всем улавливался средиземноморский стиль.

Кирилла застал за обрезкой садовых роз. Он стоял на коленях, держа в руках секатор. «Обрезка роз, — сказал он поднимаясь, — залог их пышного цветения и хорошего роста. Важно проводить ее правильно, иначе можно погубить растение».

Я подождал, пока он довершит обрезку куста, и мы пошли на террасу, пристроенную к дому, где по соседству цвели, словно покрытые белоснежным покровом, вишни, яблони и сирень. Деревья вызывали восхищение нежной красотой.

— Чай, кофе? — спросила супруга Кирилла Екатерина. Выглядела она моложе своего благоверного, весьма привлекательна, сдержанна в манерах.

— Двойной кофе, если можно.

— Сахар, мед? Его нам привозят друзья с Алтая. Обладает целебными свойствами.

— Кто же откажется от меда?! — согласился я.

Вскоре она вернулась с подносом. Я попробовал мед с видом знатока, который пытается оценить его свойства. Мед слегка перчил, значит, настоящий, вспомнил я когда-то услышанный совет, как правильно выбрать настоящий мед и отличить подделку. Отпил кофе и почувствовал, что вкус его потускнел и потерялся из-за меда.

Екатерина пошла в дом и вскоре вернулась со спиртным в сервировочной корзине.

— Что будем пить? — спросил Кирилл.

Памятуя о цели своего визита, соглашаюсь на бокал красного сухого. Кирилл улыбнулся, взял бутылку, горлышко коей залито сургучом, прочитал этикетку, ножом снял сургуч с бутылки, осторожно соскреб чешуйки и, вогнав штопор, со звуком извлек пробку. Приблизил к носу. Вдохнул. «Замечательно! Великие красные вина Бордо!» — сказал он. Мне было интересно наблюдать за ним, как этот сноб обращается с вином. Это была другая эстетика. Прослужив в армии не один десяток лет и побывав не на одном застолье, я не привык к церемонности. В армейской среде не признается помпезность. Все должно быть лаконичным, как воинский устав. Короткий тост. Хлопнули и снова тост, чтобы между первой и второй муха не пролетела. Да и водку никто бы не додумался переливать из бутылки в декантер — специальный графин, чтобы, как он выразился, дать вину «подышать». Налив на глаз в бокал и покрутив его, со словами «прелюдия не только женщинам приятна», подмигнул и протянул бокал мне, предлагая попробовать. Катерина шутливо хлопнула его по плечу: «Седины на висках, а все про любовь… О чем еще могут говорить мужчины?! Не буду вам мешать», — сказала она и пошла в дом.

— А я предпочитаю виски, — сказал Кирилл, бросая кусочки льда в стакан. Промочив горло, он откинулся в кресле и предложил мне включить диктофон. Я привел в действие свое цифровое звукозаписывающее устройство, и он начал свой рассказ: «Родился в солнечной Одессе. На Молдаванке. Среди евреев. И этот факт сыграл решающую роль в моей судьбе».

Предки Кирилла по материнской линии происходили из греческого рода, поселившегося в Одессе в царствование Екатерины II. Они покинули Османскую империю, эмигрировав в Россию. Принимали участие в Крымской войне. Один из них служил на прославленном бриге «Меркурий». В честь него деда Кирилла назвали Александросом, но все звали его Санчо или на русский манер Александром. Родился он в год коронации на царство Николая II. В жены взял черноморскую казачку. Кирилл смутно помнил ее. Она умерла, когда он был ребенком. Запомнил лишь ее силуэт: яркие расцветки ткани, много блестящих украшений, юбок, платков, косынок. Была она богобоязненной. Показаться на людях с непокрытой головой считала неприличным. Чулки даже летом носила. Отец Кирилла из донских казаков, после окончания транспортного института в Москве приехал в Одессу по распределению и работал механиком на корабле дальнего плавания, затем перешел на круизное судно. «Жили мы на Молдаванке. Кто там только не жил! Евреи, поляки, молдаване, украинцы, русские, цыгане. В речи мешались разные языки, непременно идиш, с десяток — два слов и выражений знал почти каждый. В семье говорили правильно (мама преподавала русский язык и литературу в школе), но всегда было, где послушать и другую речь».

Временами Кирилл прерывал рассказ и предлагал выпить. Он следил за тем, чтобы мой бокал был полон. Потягивая винцо, я наблюдал, как оно искрится, и внимательно слушал своего собеседника, изредка уточняя детали его рассказа.

Домой вернулся за полночь. В голове коктейль из биографии секретного агента. И если бы не диктофон, я никогда не смог бы вывести из фактов и событий стройную историю его жизни.

Глава 3

196… год. В Одессе бархатный сезон. Уже не так жарко, как летом, но еще довольно тепло. Чистый осенний пляж, прозрачное море, на небе нет ни одной тучки. Как тут не искупаться?! Вдруг резко подул холодный морской ветер и пошел дождь. Я промок. Продрог. И теперь у меня постельный режим. Мама ставит мне банки, горчичники; перед сном — картофельная ингаляция, а сейчас она принесет черную редьку с медом от кашля. Я не хочу ее есть. Мне не нравится ее мерзкий запах.

Звонок в дверь. Слышу мамин голос. И ее слова, что ко мне нельзя, у меня постельный режим. Потом она входит в комнату и подает свернутый лист из школьной тетрадки в клеточку. Говорит: «Пилюша приходил, сожалел, что ты пропустишь репетицию. Пожелал не залеживаться и скорейшего выздоровления». Она уходит, я читаю записку. «Поздравляю! Иосиф Давидович утвердил тебя на роль красноармейца. Ждем, твой Илья».

Илья Зельдович — мой друг и одноклассник. Он живет в нашем дворе. Когда он был маленьким, на вопрос, как тебя зовут, мальчик отвечал: «Пилюша». Так и осталось за ним это второе имя. Мама любит вспоминать, как однажды малышом он спросил у нее: «Тетя Клава, можно я оставлю у вас игрушки на время?» — «А что случилось, Илюша?» — «Да брата из роддома привезли. Неизвестно еще, что за человек».

— Мама! – зову я. — Давай редьку.

Омерзительная редька и глубокое прогревание сделали свое дело. Вскоре я встаю на ноги и могу посещать репетиции.