Ген 0

Броневик рванул с места, оставляя за собой клубы серой пыли. Валерия, прижавшись к холодному железному листу, смотрела в оставшуюся от стекающей крови щелку на огни разгорающегося пожара. На тех, кого они оставили по ту сторону Стены двадцать лет назад. Вряд ли там кто-то выжил, но их дух поднимался с удаляющимся черным дымом и копотью.

Громов сидел напротив, его профиль был вырезан из стали тусклым светом приборов. Он не смотрел на неё. Не мигая глядел в пустоту своих собственных мыслей, может, перебирая возможные исходы этой вылазки или считая потери. Облепленный с двух сторон своими запыхавшимися подчиненными, он, казалось, даже не напрягся. Будто так и сидел здесь всё это время.

— Отличная работа, парни, - наконец, произнес он и откинулся к спинке сидения. Облегчения на его лице не отразилось. В полумраке мигнул синевой огонек глаза.

Валерия замерла, завороженная. Это было не похоже на рефлекс живого органа — слишком ровно, слишком стерильно. Сигнал того, что все…просто закончилось? Или тихий сбой в системе, которая только что отдала приказ на убийство? Она отвернулась к окну, внезапно почувствовав ледяной ком в груди от понимания. Человека напротив не было. Был солдат. И его механизм дал сбой.

Глава 4. Горн

Протокол предварительного слушания №1.

Комитет по этике научных исследований при Совете Стабильности

Объект рассмотрения: Действия гражданки В. К. Серебровой и генерала Р. С. Громова в период, предшествующий инциденту «Нулевой порог».

Следующий фрагмент аудиозаписи предъявлен комиссии:

Дознаватель А: Гражданка Сереброва, Ваш первый выезд за периметр Стены. Формально — под охраной. Но по факту — маршрут и состав группы был определен исходя из Ваших требований к месту забора образцов. Вы подтверждаете информацию?

Валерия: Я просила добраться до «Арсенала». Как это сделать, решал генерал Громов. Я не отдавала никаких приказов солдатам.

Дознаватель А: Тем не менее, при столкновении с асоциальными элементами в секторе П5, Вы не воспользовались правом вето как гражданский специалист. Вы наблюдали, как группа под командованием генерала Громова применила летальную силу. Восемь человек без попытки мирного контакта. Вы, как ученый, чья миссия — спасение человечества, не сочли нужным вмешаться?

[Долгая пауза. Подсудимая нервно вздыхает.]

Валерия: У меня не было так называемого «права вето». У меня был выбор: быть убитой ими или…продолжить путь. Я выбрала путь. Я не руководила отрядом, я в нем выживала.

Дознаватель А: «Выживала». Интересная формулировка в Вашем положении. То есть, для спасения человечества Вам необходимо было обеспечить собственную безопасность, даже ценой жизней других представителей этого человечества? Это основа Вашей этической позиции?

[Звук резкого движения, скрип отодвигаемого стула.]

Председатель: Генерал, Вам будет предоставлено слово. Прошу соблюдать процедуру. Гражданка Сереброва, Ваш ответ зафиксирован: Вы признаете, что Ваше физическое выживание было приоритетнее возможных жертв.Это важное свидетельство.

[Аудиозапись прерывается]

Примечание: Показания гражданки Серебровой демонстрируют изначальную склонность к утилитарной, антигуманной логике, ставящей её личные цели выше общечеловеческих. Данный паттерн будет прослеживаться на всем протяжении реализации проекта.

***

21.10.2051

Военно-исследовательская база «Арсенал», полигон Тесей.

— Приехали. Все на выход.

Едва услышав чей-то голос впервые за целую ночь, девушка распахнула глаза. Уснув среди солдат, теперь она очнулась на плече одного из них, сидящего слева. Стыдливо извиняясь, она выпрямилась и потерла глаза. Усталые мужчины медленно выползали из броневика, - видимо, сон себе позволила только она.

— Извините, сколько мы ехали? - она обратилась к тому, кто стал её невольной подушкой, и именно поэтому до сих пор не вылез из машины.

— Около двенадцати часов.

Весь путь занял меньше суток, хотя казалось, они преодолели целый континент. Сквозь сон она слышала что-то про «последнюю магистраль», - видимо, поддерживаемую для военных целей трассу. Но большую часть времени они тряслись по ухабам и пескам. Как-нибудь позже она попытается выяснить, сколько километров они преодолели. А пока, нужно было вылезать на встречу с базой, которая станет её обителью черт знает на сколько времени.

Раннее утро встретило морозным ветром, резануло щеки и скрылось где-то между пиков каменных скал. Скалы эти будто грубо обнимали своими хребтами огромное здание из сурово серого бетона, - несколько его блоков выглядывали из-за высоких ворот, по сторонам от которых стояли солдаты в камуфляжных плащах с ружьями наперевес.

Валерия попыталась пересчитать попутчиков, — точно ли их осталось столько же, сколько было во время привала, понять не вышло. Она в целом из всех запомнила только генерала и лысого провожатого, остальные даже не смотрели в её сторону, словно она лишь бесполезный багаж. Но что-то внутри все равно уверяло: кроме мародеров не пострадал никто.

Ждать, пока откроются железные ворота, не стали. Под конвоем генерала собственной персоной, всё ещё потерянную девушку провели через сливающуюся с бетонной стеной дверь. Территория перед зданием оказалась пугающе упорядоченной и просторной. Посередине — широкая аллея, ведущая ко входу, по бокам, за низкими оградами, — плацы, где с одной стороны пять раздетых по пояс крепких мужчин, видимо тренируясь, били по резиновым фигурам на тонких ножках. С другой же - ещё десяток мужчин, уже одетых в солдатскую форму, провожали прибывших взглядами. Наверное, прервали строевое собрание, чтобы встретить генерала. Все, мимо кого он проходил, отдавали честь, и это казалось чем-то очень странным, как очередной бессмысленный протокол. Он ведь почти ни на чью «честь» внимания не обращал. Так зачем это тогда?

— Экскурсию вам проведут позже, - вдруг подал голос Громов, слегка повернув голову к плетущейся сзади девушке, — но конкретно это место - одно из многих, отведенным военному отряду. Вам, ученым, здесь делать нечего, - он еще раз глянул в её сторону из-за плеча и тихо хмыкнул, — если только не хотите отвлекать новобранцев своим растерянным личиком.

— Ого, а вы умеете шутить? - съязвила она в ответ.

— В нашем положении, шутить - это дефицитная прерогатива, поэтому не стоит злоупотреблять.

Они быстро преодолели ступени, - здесь их было в разы меньше, чем у здания Федерала, — Валерия даже не запыхалась. Обе створки широких дверей отворились, и белоснежный холл встретил гостей запахом металла и силикона. Живо представились снующие между колоннами кители и белые халаты, подобно противоестественному симбиозу острого ума и грубой силы. Представить исследовательскую базу с военной охраной на воротах было легко, военную базу с парой штатных медицинских сотрудников - тоже. Но объединение исследователей и солдат под одной крышей в равноправном положении - сродни бреду. Такие нестандартные решения возможны только в условиях абсолютной нестабильности, войны или безысходной бойни. Осталось понять, что в мире происходит именно сейчас.

— Для чего эта база была изначально? - всё же решилась спросить она, свернув за мужчиной в длинный коридор.

— Вас интересует глубокая история или нынешние реалии?

— Была бы рада увидеть полную картину.

— Геологический форпост до Стены. Сейчас — наш последний рубеж наблюдения и разработки, - он остановился у двери, ведущей к очередной лестнице, — на базе «Кузня» зафиксировали первое столкновение с ПЭС. Теперь её нет.

— А до нас она не дойдет?

— У нас полгода, чтобы сделать невозможное.

Сроки сдавливали своими тисками неумолимо, жестко. Что она вообще будет здесь делать? Объяснять свои эфемерные идеи настоящим ученым? Перебирать пробирки, переливать свою кровь литрами, чтобы найти хоть что-то? И всё это за каких-то полгода. Смешной срок для величайшего открытия генетики. Отец занимался этим всю свою жизнь, и смог добиться лишь отголоска нулевого гена в собственной дочери. Ей же предстояло закончить работу всей его жизни за считанные мгновения. Самонадеянно.

Здание, как объяснил генерал, делилось на блоки: жилой, научный, военный. Комнаты научных сотрудников располагались именно в жилом блоке, на втором этаже. Туда девушку и привели, без какого-либо «особого отношения», к самой крайней комнате. Внутри - две койки, две тумбы около них, квадратное окно за железными прутьями, стальной шкаф, стол, стул, — никаких излишеств.

— Кто мой сосед? - осторожно шагнув внутрь, Валерия переминулась с ноги на ногу. С непривычки тут было очень неуютно. Мрачное, стерильное место, лишь на толику приятнее бокса карантина.

— Соседей не будет. Это не наказание, а протокол изоляции для всех, кто контактировал с ПЭС или вызван без предварительной подготовки. Близкий контакт вне рабочего процесса для вас строго ограничен, пока вы не докажете свою пользу и безвредность.

— Вы сами-то хоть знаете, как мне это доказать?

— Ваша задача — результаты. Моя — обеспечить вам условия, чтобы вы их добились и не устроили непредвиденный инцидент, - впервые с момента, как она вошла в комнату, он оторвал от неё взгляд и оглядел скромное убранство, — дорога была долгой. Когда последний раз ели?

— Не помню. Думаю, последней была капельница.

— Я распоряжусь принести вам завтрак. Сегодня осваивайтесь. С завтрашнего дня вся команда будет в сборе, устроим планерку, - мужчина уже взялся за дверь, — я могу попросить унести вторую кровать.

— Спасибо, не стоит. Вы меня запрете?

— Вы не в тюрьме, но первое время не рекомендую разгуливать по блоку. Если что-то будет нужно, попросите дежурного у лестницы.

Дверь захлопнулась, оставив лишь тихий скрежет вентиляции откуда-то из-под потолка. Брюнетка рухнула на свежестиранную белоснежную постель и открыла рюкзак, который всё это время крепко прижимала к груди. Вывалив всё содержимое рядом с собой, она принялась перебирать вещи. Тревога, что важные вещи остались дома, не отпускала каждую минуту долгого пути.

Все записи отца были на месте, хоть некоторые тетради и изрядно помялись. Четыре толстых журнала без обложек, вдоль и поперек забитые хаотичными записями, формулами, чертежами клеточных структур. Одна детская тетрадь, - туда папа записывал результаты исследований и анализов дочери. Контейнер с образцами - термостойкий кейс с ампулами её собственной крови в разные периоды жизни, пробирки с образцами кожи и последняя криокапсула с Маревом.

Вещь, о которой она переживала больше всего - диктофон, к счастью, был в куче. Единственный якорь, который помогал упорядочить буйные волны мыслей во время работы, и хранилище уже собранных данных. Из полезного оставалась только небольшая аптечка: шприцы, ампулы с мощным седативным, скальпель, хирургические нити, отцовская мазь. Она с детства привыкла быть врачом самой себе.

Остальное лишь лирика, сакральная и бессмысленная: обмылок с легким, едва уловимым запахом хвои, - настоящее мыло, а не дезинфицирующий гель, и маленькая потертая механическая игрушка-черепаха. Именно её она бережно поставила на тумбу рядом с кроватью и, наконец, поняла, какую с виду незначительную вещь она забыла.

Фотография отца яркой сценой всплыла в памяти, лежащая на таком видном месте в свете лампы, которую она так и не выключила перед отъездом. Мелочь, оставленная впопыхах, ударила больно куда-то между ключицами, словно сперло дыхание. Она в панике хватала научные записи, но забыла человеческое лицо, самое родное и единственное, действительно ценное в жизни.

— Черт, - вжав голову в плечи и крепко схватившись обеими руками за основание койки, тихо прошипела она, — прости, пап.

***

22.10.2051

Громкий гул вызвал панику в секунду пробуждения. Сон будто стёр последнюю неделю из памяти, и, слишком уж долго пытаясь оклематься, она никак не могла узнать место, в котором находится. Затуманенный взгляд полз от стыка между коричневатой стеной и белоснежным потолком к выключенной флюоресцентной лампе. Это вернуло мыслями в отцовскую «операционную», где она лежала на списанной с клиники каталке и глядела на мигающий операционный светильник.

Она огляделась дальше, до другого конца комнаты, где стальная дверь бликами отражала рассветные лучи. Осознание подбиралось тягуче, медленно, как мед, и она, наконец, поднялась в постели. Она на военно-исследовательской базе, и сегодня ей нужно доказать десятку лучших умов человечества целесообразность своей неоформленной идеи.

Вчера её дважды накормили, вручили служебную одежду, полотенца, зубную щетку, базовые средства гигиены и необходимую канцелярию. Больше всего её волновала именно одежда. Мысли были настолько забиты предстоящей работой, исследованиями, что взять с собой хотя бы белье ей ума не хватило. И сидя на кровати в единственном своем — хлопковой майке, которую благодушно для неё постирали, — она размышляла, есть ли шанс договориться, чтобы при чьем-нибудь следующем выезде в Медиану, захватили её привычные вещи из уже, наверняка, опечатанной квартиры. Глупо.

Усмехнувшись собственным мыслям, она окончательно поднялась с кровати, натянула базовую форму: черную водолазку, рукав которой больно щелкнул по коже статическим электричеством, такие же штаны из жесткой ткани и кроссовки, идеально подобранные по размеру, хотя стопу ей никто не измерял. Она вгляделась в ту небольшую часть своего тела, которую было видно в зеркальце внутри дверцы стального шкафа, и пригляделась к маленькой выбитой белой краской аббревиатуре на воротнике: «ДНА». Ей уже объяснили, что это означает «Дирекция науки и адаптации», а сама она уже додумала, что это очередное клеймо подконтрольного инструмента и крест, который ей придется нести здесь каждый день.

Провожали даже до туалета, чтобы умыться. Потом позволили вернуться, чтобы оставить одни вещи и взять другие - для доклада, и проводили уже до четвертого этажа. Тревогу выдавала бесконтрольная дрожь. Не спасало даже любопытство от новых видов. Здесь не было длинных мрачных коридоров, - с лестницы сразу встречала столовая, где слышался легкий гомон сонных голосов завтракающих сотрудников. Здесь были и молодые солдаты, и люди в медицинских халатах, и неприметные сотрудники в черных мешковатых униформах.

Двусторонние двери, ещё с минуту покачивающиеся из стороны в сторону после чьего-то выхода, вели в небольшой квадратный пролет с балконом за стеклом в пол. Дальше — что-то вроде комнаты отдыха с широкими диванами и огромной электронной картой во всю стену. На нем угрожающим красным пятном горела зона Марева со стрелками её наступления в разные стороны. Местечко сделалось мрачным.

Валерия всё провожала взглядом гигантскую кляксу, пока не ткнулась плечом в очередную дверь с узким окошком. Именно в этом окошке она увидела то, что мгновенно выбило весь воздух из легких. Это был конференц-зал. И в нём собрались все. И возглавлял это сборище гарпий сам Гаммер, - мерзкий старикашка, которого она начала презирать в первую же секунду знакомства. Он её, наверняка, тоже.

Провожатый с нетерпением сам открыл дверь, протиснувшись между ней и косяком:

— Прошу, проходите. Вас уже ожидают.

— Вижу, - буркнула она и ещё раз перебрала бумаги негнущимися пальцами.

Холодный свет, длинный стол, погасший экран. За столом — семь человек, вокруг него ещё с десяток. Взгляд зацепился за Громова, стоящего в углу со скрещенными на груди руками.

— Наконец-то, - с каменным лицом выдохнул Гаммер, — перед вами Валерия Сереброва. Некоторые из вас могут помнить её отца. Она утверждает, что способна остановить ПЭС биологическим методом, - он пристально следил за тем, как она неловко продвигалась к экрану под монотонный скрип его старческого голоса, — Совет выделил ей один месяц, лабораторию и право на проведение экспериментов для получения первых внятных результатов. Ваша задача — направлять, консультировать, обеспечивать то, что она запросит. Ваше право — фиксировать нарушения и докладывать мне. Вопросы?

Молчание. Два десятка пар глаз смотрели на неё, оценивая интересный экземпляр. Ни одного доброжелательного взгляда.

Экран загорелся мягким белым светом, стоило ей оказаться перед ним. Она откашлялась, крепче сжав бумаги, лишь бы скрыть дрожь, и начала заученную речь:

— Марево…то есть, ПЭС — это не кислота и не радиация. Это… - договорить ей не дали.

Тучный возрастной мужчина, который не соизволил даже поднять взгляд со своих наручных часов, громко фыркнул:

— Мы знаем, что такое ПЭС, юная леди. Мы работаем с ним с момента появления. Вопрос в другом: что такого можете сделать вы, чего не смогли двадцать, - он лениво обвел рукой заполненный учеными зал, — кандидатов наук с лучшим оборудованием в мире?

— У них не было этого, - она отложила бумаги на стоящую рядом тумбу и закатала рукав. На внутренней стороне предплечья — бледная, почти незаметная линия, уходящая в вену на сгибе локтя. След от двадцатилетних инъекций, — у них не было носителя.

Мужчина посмотрел на неё почти без интереса, но всё же замолк.

Брюнетка развернулась к экрану и, сжав левой рукой бьющуюся тремором правую, принялась чертить схему пальцем. Сенсорный экран без запоздания повторил синей линией её движение, — получалось удивительно ровно.

— Любая материя держится на связях. Атомы притягиваются к атомам, электроны бегают по орбитам. ПЭС не разрушает вещество, а разрывает связи. Процесс фундаментальной декогеренции, - она схематично нарисовала связь между клетками, которая рвется и расщепляется, - клетки разлетаются, — мы не можем «починить» связь. Она рвется быстрее, чем мы успеваем её восстанавливать. Поэтому нам нужно не чинить, а перестать нуждаться в том, что рвется, — Валерия стерла предыдущую схему прямо ладонью и принялась чертить следующую: клетку с митохондрией внутри, — в здоровой клетке основная энергия производится митохондриями. Это сложный, эффективный, но слишком хрупкий процесс. Если ПЭС «рвет» митохондриальную мембрану, клетка задыхается за секунды. Даже если ядро цело, даже если ДНК не повреждена. Просто нечем дышать.

Она повернулась от экрана к слушателям и замолкла, нахмурившись. Мысль крутилась в голове: она всю жизнь наблюдала за этим на практике, но теоретически объяснять не на игрушках и сравнениях, как это делал отец, - оказалось гораздо сложнее. Еще сложнее - осознавать, что любые теории отца для людей в этом зале - не больше, чем бред сумасшедшего.

— Мой отец пошел с другого конца. Он сказал: если митохондрия не может работать в условиях распада, пусть она перестанет работать вовсе. Переключится на режим, которому не нужны ни кислород, ни целостность мембран.

Чересчур изящная для лабораторного сотрудника рука поднялась с карандашом между тонких пальцев. Статная женщина за тридцать со свежим, молодым лицом, снисходительно склонила голову, будто общаясь с ребенком:

— И как, по-вашему, клетка будет дышать без митохондриального дыхания?

— Будет дышать по-другому, - тревога постепенно отступала. Наконец, она могла отвечать без этой противной хрипотцы, застревающей в горле, — гликолиз. Анаэробный режим. КПД в 18 раз ниже, но ему не нужны ни кислород, ни целостность мембран. Опухолевые клетки так выживают. Эмбрионы так выживают. Я так живу двадцать два года. Мой базальный уровень АТФ на 30 процентов ниже среднего. Митохондриальный мембранный потенциал — на 62 процента. При этом я не падаю в обмороки, не задыхаюсь и не умираю от случайной инфекции. Потому что мои клетки не требуют от митохондрий того, что они не могут дать.

— Вы просто выключили турбину и…зажгли свечку? И она не тухнет двадцать два года.

Сереброва нашла взглядом того, чей тихий голос разрезал тишину полнейшего пренебрежения. Молодой парень с одним наушником в ухе и беспорядком в образе - от взлохмаченных волос до помятой рубашки. В его глазах она уловила блеск интереса. Впервые за последние полчаса выступления.

— Да, и теперь мне нужно, чтобы эта свечка зажглась в другом теле.

В горле пересохло. Внимание почему-то метнулось к тенью стоящему у стены по её левое плечо генералу. За всё время он не издал не звука, — не было даже шороха одежды, словно он ни разу не шевельнулся, не переместил вес с ноги на ногу. Просто безмолвная статуя. Но, тем не менее, заметив её взгляд, словно прочитал в нём потребность и кивнул в сторону стола.

Она решила, что он намекает быстрее продолжать тираду, но глянула, куда он указал: на краю деревянной столешницы стояли бутылки с водой.

Сделав несколько жадных глотков, она вернулась к экрану и снова принялась чертить уже новую схему:

— Прямая трансплантация моих клеток взрослому человеку невозможна. Иммунитет реципиента уничтожит их быстрее, чем наступят вторые сутки. Поэтому мы не пересаживаем клетки — мы пересаживаем инструкцию. — Она нарисовала схему: вирус, проникающий в клетку, встраивающийся в ДНК. — Мой ген, «квантовый якорь», нужно доставить в клетки реципиента. Заставить их работать так, как работают мои. Анаэробный режим, устойчивость к распаду, - она повернулась к слушателям, — Вирусные векторы — это курьеры. Мы модифицируем вирус, вычищаем всё, что делает его опасным, и загружаем туда мой ген. Вводим в кровь. Он находит клетки-мишени, проникает внутрь, встраивает инструкцию. Клетка начинает производить белки, которые переключают её на новый режим работы.

— А если иммунитет проснётся? — спросил кто-то из угла.

— Тогда он уничтожит векторы. Или атакует изменённые клетки. Это риск. Мы не знаем порога, за которым «чужой» становится «врагом».

Гаммер подал голос — не злорадствующий, скорее смиренный:

— Смертность при таких экспериментах даже в стерильных условиях высока. У нас, как вы понимаете, таких нет.

— Знаю, — сказала Валерия. — Поэтому мне нужен кандидат, для которого риск — не приговор, а выбор. Человек, готовый умереть, если не получится. Или готовый измениться, если получится.

— И где вы собираетесь найти человека, которому нечего терять? - знакомая рука с карандашом взметнулась резче, чем в прошлый раз, — вам нужен доброволец как минимум с терминальной стадией болезни, — то есть готовый умереть. Но с таким будет ещё сложнее работать в рамках вашего плана.

— Или тот, кто с рождения не был «человеком» в том смысле, в каком вы это понимаете, - Гаммер ссутулился, - ему даже шло, — проект «Адамант». Закрытая разработка. Цель - создать биологический образец, свободный от всех генетических дефектов, от иммунной агрессии, эмоциональной нестабильности. Чистый, идеальный контейнер.

Девушка подавилась собственной слюной, — настолько это откровение было ошеломляющим. Пугающим. Тревожным. Болезненным лишь потому, что было предсказуемо. В условиях тоталитаризма без подобных этических преступлений буквально противоестественно.

— Вы создали человека из пробирки.

— Я создал биологический образец. Человеком его сделало бы время и опыт. А времени у нас нет.

— Где он? - ужас сменился трепетом исследователя. Её саму удивила собственная реакция. Она готова была прямо сейчас сорваться туда, где сидит это чудо науки. Но она держалась. Из последних сил.

— Ждёт. Восемнадцать лет.

— Я хочу его увидеть.

— Увидите, когда подпишете протокол. И когда поймете, что берете на себя ответственность за жизнь человека, у которого никогда не было выбора жить или умереть, - он встал из-за стола, громко ударив ладонью по лежащим на нем документам - толстая папка страниц на сто, — Ксен, готовьте протокол введения. Брандт, мне нужен полный генетический паспорт Серебровой, включая митохондриальный геном. Остальные…

Вслед за ним вскочил парень с наушником и перебил босса:

— Я уже запустил симуляцию. Её белок связывается с мембраной. Не знаю, как, но это происходит. И держится при любых обстоятельствах. Это не должно работать, но работает.

— Тогда, возможно, у нас есть шанс, - после долгой паузы произнес Гаммер и поплелся к выходу, — мне нужны ещё двое биохимиков и лаборанты. Всем остальным возвращаться к работе.

— Антон, останься, - спокойный голос генерала разнесся громом, видимо, вес авторитета.

Из уже расходящейся толпы, прежде незамеченный, выскользнул крепкий мужчина в кителе и, даже ничего не спросив, не усомнившись, уселся на освободившийся стул.

Зал почти опустел. Валерия осталась стоять у экрана. А восемь человек за столом смотрели на неё. Некоторые — с недоверием. Некоторые — с профессиональным интересом. Один - парень, увлеченный симуляцией в планшете, — не смотрел, но на его губах сияла широкая улыбка неподдельного восторга.