во власти подземелья

«Двуручник, как всегда, при мне, еще одна граната лежит в сумке, аркебуза за плечом. Чего бояться? Я во всеоружии, готовый к любому бою. Это всего-навсего тьма. Какая-то тьма».

Мужчина содрогнулся, как будто почувствовал удар ногой по собственному могильному надгробию, и вновь огляделся. Воинское чутье говорило ему, что за ним следят. Но никого не удавалось заметить. Местность казалась пустынной и необитаемой, выглаженной черной мглою до идеального состояния. К рыцарю вернулись детские страхи темноты и монстров, скрываемых этой самой тьмою. Какой позор!!! Он встрепенулся от накатившего раскаяния и быстрым движением, согнувшись, проник в темноту прохода старинного сооружения, движимый одной-единственной целью — отомстить. Месть двигала им и вела его вперед, несмотря на возникающие и уже возникшие трудности. Он не знал «зачем», не знал «как», «почему», «отчего» именно ему поручили такую дурную работу, однако доблестный воин четко ведал — это задание нужно выполнить во что бы то ни стало. Такова являлась его обязанность перед братией, перед товарищами по оружию, которые были ближе ему, чем родные отец и мать. Спустившись на этаж ниже, рыцарь выхватил факел из ржавого железного поручня и пустился в неизведанные коридоры лабиринта тюремного подземелья, сокрытого смрадной дымкой, от которой выворачивало наизнанку. В лицо ему била вонь и ветерок, по-прежнему неугомонно шептавший некие заклинания на непонятном языке, с регулярным постоянством до слуха долетали отзвуки скрипа, скрежета и людские стоны, невероятно схожие с крысиным писком.

«Крысы? Много ли их? Может, это мыши? Нет. То крысы или люди, мыши пищат иначе».

Рыцарь шел по ступеням, спускаясь все ниже и ниже и, казалось, проходу нет конца, нет тупика или какого-то логического завершения. Но то лишь казалось. На самом деле скрываемая множественными тенями истина была куда страшнее любого предположения храброго воина.

Истинно благородный воин, скованный крепкой броней и еще более крепким кодексом чести, идет только вперед и никогда не отступает перед лицом неминуемой опасности.

1

Двое путешественников с приходом сумерек достигли цели, а отшельник всё шёл и шёл, порой тяжело вздыхая, иногда оглядываясь по сторонам, думая, как хорошо было бы умереть именно в таком сумрачном лесу, посреди вечных елей и густого тумана, который, казалось, даже ветер не мог развеять. Скиталец то перебирал чётки, то молился, шепча какие-то странные заклинания на латыни, то потирал руки, успевшие замёрзнуть от холода, пробивавшего смертную плоть насквозь... До него доносились чудовищные завывания, гонимые в сгустках тёмного воздушного потока прямиком с руин крепости. Замок на фоне садящегося за горизонт солнца представлялся присевшим отдохнуть исполином. Завидев сие зрелище, аскет за долгие четыре дня непрерывного пути остановился, разглядывая полуразрушенные стены некогда грозного строения, выстроенного под особые нужды кельтов. Он замер, и вместе с ним замерло сердце, дыхание, вялые движения и природа, которая слушалась этого самого странного мужчину, страждущего в продолжительном пути. Шаги зазвучали снова, как только сознание вернулось в уставшее, но не сломленное тело. Теперь-то ему верилось в старые сказания. Путь выбран верно. Идти нужно не сбавляя темпы до самого конца. Его послали именно для того. И нет иной дороги. И не иной стези. Только одна параллель, идущая вместе с двумя другими, подобные его собственной. Вечер наставал, сумерки восставали, приближая конец дня. До ушей стали доноситься крики и вопли, жгущие душу. Откуда они? А оттуда же, откуда летит ветер, не имеющий ничего общего с природой. Тьма сгущалась. Вдалеке послышался протяжный вой оборотней, кишащих тут по ночам, шастающих в поисках добычи. Они ели падаль — это знал скиталец. Но от обычной человеческой плоти они тоже не отказались бы. Стоило поторопиться.

Это был изначальный край вселенной, край мира, откос мироздания, где люди, подобные ему, сходили с ума, пели песни и танцевали, водили хороводы и приносили жертву. Кому? Всё было впереди. И бог мироздания лежал впереди, представляя из себя выгнутую тень, которая должна была ожить.

Близилась ночь. Холод обступал уставшее тело путешественника со всех сторон. Накрапывал мелкий дождь. Лес набухал взъерошенной псиной, щетинился, вздувался, чтобы выпустить из преисподней всех своих призраков, таких же настоящих, как и он сам.

Аскет нагло улыбнулся проделкам сил тьмы, обитавшим в зарослях леса, тихо посмеялся им в лицо. Преодолев рубеж сумрака и светлого зарева заката, скиталец, по-прежнему не опираясь на посох, стал взбираться на гору, где располагались руины крепости. Он знал, куда идти, прекрасно представлял, что нужно делать. Всё заранее было известно и предначертано судьбой, превосходно, просто восхитительно владевшей скрижалями и жребием, выпавшим на долю отшельника. Взгляд назад — лес смотрит вслед, дожидаясь, когда еще один человек погрузится в пучины катакомб развалин. Серые глаза моргнули пару раз. Страха в них не наблюдалось. Заросли елей, поняв, с кем имеют дело, затихли.

Глубокая ночная мгла накрыла местность покрывалом непроглядной темноты. Где-то выли взбесившиеся демоны сумерек. Множество глоток цокало, ублажая неспокойный дух адской гармонией, песня жителей леса убаюкивала, погружала в смертельный сон, пропитанный страхом и отчаянием человеческого существа, которое отказалось бороться за жизнь и приняло смерть с распростертыми объятиями, чтобы не знать участи, куда более худшей, чем насильственный конец бесценной жизни. Смирение перед неминуемой гибелью звучало в каждом новом стоне ветра. Смирение. Это слово прекрасно понимал аскет. Его силуэт под покровом тьмы переходил через маленькую брешь в стене крепости. Он брел в проход, образовавшийся в камнях под действием неких сил. Заметив нужный провал, скиталец горделиво вскинул голову с чувством величайшей удовлетворенности и, оглядевшись серыми, обесцвеченными глазами, сунулся через дыру в катакомбы крепости, переделанные уж несколько десятилетий как в закрытую тюрьму с множеством проходов, в большую темницу для заключенных, умалишенных, людей или человеческих созданий, осужденных на вечные мучения во тьме и мраке небытия, и не обремененных более никакими прежними земными законами.

В темноте померкли сначала руки, потом торс, одеяние, затем в самом конце и ноги. Все приобрело первоначальные очертания, предшествующие рождению. Серый взгляд скитальца окинул пространство перед собою, зацепился за некий дребезжащий свет в коридоре, сразу же заставивший двинуться впопыхах к нему со всех ног. То оказался масляный фонарик, привязанный веревкой к палке.

Что же, идем вниз по ступеням, светоч, указывай мне путь, — прошептал он, и тьма расступилась перед незваным гостем, дерзнувшим вторгнуться в чертоги матери-тьмы.

Кривая тропа, которая только что привела путников к старой полуразрушенной башне, утонула в еловом лесу, как проглоченная удавом маленькая лягушка. Теперь они трое остались наедине с тьмой подземелья, абсолютно не ведая, что ждет их там впереди.

Трое путников, таким образом, оказались во власти тьмы, довольно улыбающейся им в смущенные лица. Тьма и только непроглядная тьма владела подземельем темницы, она ласкою бархатных теней баюкала здешних узников, смиренно принявших обет молчания и нестерпимой боли безумия, которые были неразделимые в темноте мерзких катакомб. Страх обитал в туннелях печально известной тюрьмы, расположенной на задворках мира. И именно этот самый страх и ужас необходимо было познать нашим путникам.

В плену катакомб находилось множество людей, запертых в клетках, томящихся, как сельдь в деревянной бочке. Темнота скрывала всех. Их лица то искажал страх смерти, то глубокая удовлетворенность неминуемостью конца всего сущего. На сколько глубоко простирались катакомбы, никто из живущих в клетках не мог. Живущие в плену собственных иллюзий жители подземелья хотели хоть когда-нибудь выйти на поверхность, подышать свежим воздухом, посмотреть на окружающий мир. Они не помнили внешнюю природу бытия, забыли быт и прежнюю городскую суету, измучившую большинство израненных душ. Теперь мужчины (а все присутствующие в темнице были мужского пола) злобно глядели наружу во тьму с молчаливым отчаянием, иногда выкрикивая стражникам проклятия и разные грязные ругательства, особенно когда у запертых в темницах появлялись лишние силы. Зачастую именно новоприбывшие заключенные проявляли особую агрессию по отношению ко всем окружающим, но многие, поняв, что всё тщетно, успокаивались и смешивались с одноликой толпой таких же несчастных идиотов, осужденных на долгие годы мучений в катакомбах. Перестройка человеческой души, падение некогда изысканных нравов и регресс духа по крутой нисходящей лестнице, деградация человеческого тела происходили весьма быстро. Атмосфера подземелья за короткий срок сжирала всё, что было присуще животному, и оставляла только злое, демоническое, составляющее темной стороны мужской природы. Все поголовно в считанные дни превращались в развращенный скот, забывший собственные имена со званиями. Голод, страх, злость, гнев, ярость, зависть, ненависть — это всё пробуждалось в головах узников, вскипало в черепной коробке и выплескивалось наружу, как баланда из вскипающей кастрюли. Изменялись и нравы, и тела, всё гнило и болело. Измененное сознание губило преступников, подвергнутых самой ужасающей пытке в мирской обители и самому дикому наказанию из существующих и известных государству — экзекуции вечным изгнанием из общества. Самоотрешенность. Гангрена в тихом одиночестве быстро поражала всю сущность человека, заставляя его гнить. Гниение души всё равно что гниение самого тела. Вонь небытия скрывала за завесой дымки человеческие судьбы, их изуродованные жизни, кровоточащие тела с вырванными сердцами. Во мраке на жестких кроватях узникам часто снились их родные дома, равнины, поляны, открытые земли, благоухающие травы и распускающиеся цветы, женщины, яства, покрывающие стол от края до края. Особенно они желали увидеть во сне толпы других людей, адекватных и хорошо образованных. Вторгшимся в адские глубины путникам еще предстояло встретиться с узниками, населяющими дебри катакомб, о чем они подозревали, но пока не знали наверняка.

Где-то в странном помещении темницы редкие лучики из обзорных окон и куски вездесущей тьмы носились в странном танце, озорно играя в пыльном пространстве под свист не стихающего ветра, напоминающего визг зарезанной только что мясником свиньи, еще живой и никак не желавшей испустить свой последний вздох перед отправкой в неизведанный мир небытия.

В глубинах катакомб

1

Какие же это все-таки глупости — бояться тьмы, — думал отшельник, гордо шествуя по туннелям подземелий с масляной лампой, не спеша переставляя ноги, порой путавшиеся в длинной рясе. — Чего в ней бояться-то? Тьма как тьма, любая тьма, населяющая грешную землю, покрывающая ее твердь ночью и воздушное пространство с позднего вечера до раннего утра. Стоит бояться не того, что представляет из себя какая-то там темнота, а того, что покоится в ее недрах. Глупцы поговаривают, она несет в своих неосязаемых тканях безумие и страх, но всё не так. Человеческое сознание, если оно хрупкое, будто хрусталь, конечно же, треснет, даст трещину или многочисленные трещины в еще более хрупкой душе, духовных покровах человеческого естества под действием только одного лишь ужаса воображения, которое, естественно, разыграется в темноте. Воображение, представление, вышедшее из-под контроля разума, скольких людей ты свело с ума? Человеческая душа, дух, эта ласковая эфирная субстанция — не что иное, как туманная дымка, похожая на испарение смрада, которое сейчас окружает меня самого, не более того. Что с нее взять? Что взять со слабого человека? Плоть? Труд? Музыку? Веру? Злобу? Он ничто из себя не представляет без души. Без души сосуд тела сам по себе ничего не стоит. Ох, скольких бездуховных людей я видел в молодости в церквах!!! Из-за этого-то я и разочаровался в религии и ушел с головою в знания, неподвластные людским суждениям, в их изучения. Если нам дано учиться, познавать новое, то будем пользоваться этим даром (или проклятием) в полной мере, чтобы не огорчить наших предков, некогда давно вкусивших бездумно сорванное яблоко с запретного древа в саду Эдема. В общем, если дух слаб, то он сам по себе является лакомой жертвой для всевозможных страхов, и никакая тьма не может повлиять на него так или иначе. Темнота — это никакое не состояние пространства, а состояние души, дремучего сознания, отказавшегося изучать истины сего грешного мира и мироздания в целом. Слабый дух в слабом теле можно взять под контроль, развратить, превратить самого человека в животное, в пса, например. Но сильный дух даже в слабом теле движет народами, перемещает горы, порождает грозы и молнии, творит и делает такие вещи, которые иным не подвластны! Мой дух тверд как камень. Никакой тьме не сломить меня, никаким силам не подчинить меня себе. Я тут по своей собственной воле и никогда не уйду из катакомб, пока не найду того, что ищу!!! А ищу я запретных знаний, которые двигают не жалкую землю, не вселенную, не эфирный, как человеческая душа, небосвод, а вечность!!!

Размахивая лампадкой во все стороны, аскет никак не мог понять, где оказался. Рассуждения отвлекли его от дороги. Неожиданно перед путешествующим отшельником открылся вид на зал, но не глубинный и никакой не подземный. Вполне себе современный обширный погреб простирался пред ним. Винный погреб, переделанный в нечто странное. Все бочки отсюда были убраны, а от некоторых оставались только пустые основания или давно сгнившие деревянные поддоны. Аскет прошел с десять шагов и вновь остановился. Огляделся и увидел на досках человеческие скелеты. На него не произвело это мерзкое зрелище совершенно никакого впечатления. Он всматривался в портреты жертв насильственного умерщвления и не мог сообразить, за какую такую «правду» они были убиты? Скелетов насчитывалось с десятка два. Они висели, прибитые к деревянным доскам, облаченные в серые робы. Казалось, некоторые из них до сих пор шептали проклятия своим давно почившим палачам и душегубам, непосредственно наблюдавшим за их убийством.

Рассматривая одухотворяющие картины прошлого, скиталец вдруг услышал уже звучавшую ранее песенку, идущую из недр катакомб. Напев шел из открытой двери, проема с аркой, украшенной странной символикой в виде иероглифов. За дверью располагалась лестница, убегавшая глубоко вниз, в подземелье, шахту или же пещеру. Недолго думая, аскет пошел туда, в пропасть, которая могла увести не только душу, но и плоть в саму преисподнюю. Пустые черепки в недоумении глазели на вторженца, решившегося спуститься еще ниже на несколько этажей. Дерзость путешествующего по подземелью аскета не знала границ и граней, он казался до основ существа каменным в стремлении достичь желаемой цели.

Шаткая гармония смиренной тишины катакомб казалась показной; каждый новый длинный арочный переход напоминал собою другой такой же переход, коридор, туннель, который петлял до этого, они все были неотличимы друг от друга, замкнуты между собою, и потеряться обычному человеку среди подобного окружения казалось проще простого, а еще легче — сойти с ума в подобном безумном лабиринте, выстроенном по замыслу какого-то безумного чернокнижника.

3

Просторы адских глубин приняли смиренное тело наемника, на какой-то момент замершего в ожидании чего-то по настоящему интересного.

Одинокая темная фигура, освещенная факелом в руке, проникла в зал с множеством решетчатых камер, в которых содержались преступники разных пород. Они сидели молча, пока не заметили мужской силуэт, отличный от тех, что обычно проходят мимо их клетей. Раздался галдеж. Множество рук просунулось меж штырей маленьких темниц. Наемник не обращал на заключенных никакого внимания. Его душу переполняло желание наживы, выбивающееся из общего понятия «человеческое желание». Оно глодало его изнутри, словно голод тела окружающих его жителей преисподней. И даже смрад не мог сбить его с толку. Даже крики, полные отчаяния и безнадеги, не помрачали его рассудок. Вторженец шел упрямой поступью вперед, не глядя на лица попрошаек, жаждущих вызволения из клеток, не смотря под ноги, пропуская мимо предостережения своего собственного чутья, шептавшего ему на ухо, что дальше будет намного хуже.

Заключенные в темницах имели схожие лица, неотличимые друг от друга; люди за решетками то квакали жабами, то шипели, как змеи, увидевшие опасность, то гавкали грязными шавками, то рычали. Они полностью потеряли разум. Их наглые рожи выглядывали из тьмы, и чудилось, что они сливаются в единое целое, то ли существо, то ли человекоподобное мерзкое создание...

Вдруг впереди в смраде дымки испарины, в смутной темноте, слегка освещенной огнем факелов, обрисовался контур некоего подвижного объекта. Страж из неподвластных человеческому сознанию глубин катакомб восстал живым мертвецом, не желавшим покоиться с миром в сырой земле. Вокруг закружились пепел и тлен. Силуэт медленно потащил за собой бадью с горьким варевом через длинный проход. Заключенные присмирели. Наемник быстро укрылся за наваленными в углу камнями и стал смотреть, что там такое происходит. А было все просто: стражник в железной броне с красными, одержимыми глазами, светившими из недр шлема алым пламенем, ходил по камерам и наливал всем в миски смердящее варево супа, состоящее то ли из местных поганок, то ли из гнилой картошки, то ли из разлагающегося мяса, а скорее всего из всей этой подручной снеди сразу. И все равно понять было сложно, что это за жижа такая. В камерах заключенные, получившие угощение, садились на жесткий настил и принимались трапезничать, подогнув под себя ослабевшие ноги. Наемник поморщился от уродства увиденного. Гигант со стороны в броне казался неприступным и непобедимым. Наметанный на опасность глаз оценил шансы на победу в бою со стражем как нулевые. Поэтому он ловко обогнул неповоротливого стража, с которым вступать в ожесточенную и весьма кровопролитную схватку не было никаких нужд, решив не связываться с ним, и пробежал кошкой, чуть семеня легкими шагами, по туннелю, из которого появился бессмертный страж адских глубин... И вот он снова в густой кромешной тьме, похожей на океанские волны, накатывающие на тело тонущего, где воздух пропитан запахом плесени, застойной воды и лиловой ржавчины с красными образованиями. Каменные стены в туннеле были усеяны странными символами, выцарапанными специальными лезвиями, чьими-то ногтями, зубами или когтями — возможно, тех самых омерзительных узников, что остались далеко позади за спиной. Наемник остановился в конце длинного прохода, внимательно прислушался: где-то вдалеке слышались приглушённые стоны (ветра?), скрежет металла и зловещий шорох, шуршание обветренных губ, словно крепкие руки волочили по полу мешок из грубой материи. Факел в зажатой руке истерично трещал в сумеречном тумане, бросая дрожащие тени на изрисованные символикой стены, и в этом содрогании и безумных играх слабого света и сильного сумрака человеческому сознанию почудилось движение — неясные очертания фигур, которые то появлялись, то растворялись в темноте. Призраки? Кто это гуляет во тьме темницы? — думал путник, оборачиваясь, стоя на грани безумия и одержимости скорой наживы. Внезапно он услышал скрип открывающейся двери и замер, прижавшись к скользкой стене, поросшей мхом и грибками. Из проёма вырвалась худощавая фигура в лохмотьях, вытянутая во весь рост, с горделивой прямой спиной, её лицо скрывала человеческая маска серого цвета, сокрытая капюшоном. Нет, то была не маска, а гримаса, полная боли и страдания. Она скользнула мимо и упорхнула мотыльком куда-то во тьму, не заметив хитрого наёмника, в её руках что-то блеснуло — тонкий кинжал с изогнутым лезвием, покрытый чёрной кровью пленника, оставшегося в помещении. Наёмник еще больше затаил и без того умолкшее дыхание, пока инквизитор с окровавленным ножом не скрылся в одном из боковых ответвлений разветвлённого туннеля. Любопытство вторженца разгорелось: что за это место такое, куда его отправили бандиты, где бродят призраки и убийцы, где обитают надзиратели и полумёртвые узники, истязаемые палачами? Путник огляделся — совершенно никого. Тишина. Он решил войти в помещение, из которого вышел странный человек. Его фигура подошла к двери. Дыхание замерло. Уши прислушались. Всё казалось каким-то не таким, несуразным, что ли, лишённым логики. Складывалось впечатление, что жители темницы жили тут по каким-то своим законам и правилам. Наемник вынул кинжал на всякий случай и напрягся перед заходом внутрь. Прямых столкновений он всегда избегал, а вот набросится сзади — всегда был горазд. Он двинулся дальше, ступая осторожно, чтобы не потревожить лежащие повсюду тени, протягивающие к ногам когтистые лапы, которые казались выпуклыми и объёмными. За дверью показался очередной туннель, проход расширился, превратившись в просторный зал, уставленный странными механизмами — ржавыми клетками, рычагами, петлями, цепями и жуткими шестернями, которые, казалось, двигались сами по себе, но в неописуемой гармонии и синхронности. В центре зала возвышался массивный стол с кандалами, покрытый кровью, изрисованный рунами на языке, которого наёмник никогда не видел и не знал. Рядом лежал свёрток кожи, содранный с трупа, валившегося на полу. Обезображенное тело мертвеца не двигалось, но ещё трепетало. Он недавно был живой... На столе с письменами валялись в хаосе множество свёртков с записями. Что это такое??? Каракули какие-то, не стоящие ни черта. Нет, золота тут нет. Наемник точно знал, что ценности узников бережно складировались в некоем помещении, хорошо скрытом в одном из туннелей этой злополучной подземной постройки. Пришелец поморщился, обходя свежий труп с содранной только что кожей. Послышалась брань и ругань. Правая нога угодила в лужу растекающейся крови. Наёмник не мог устоять перед соблазном поглядеть на стол со свитками. Он подошёл ближе, развернул рукопись — и замер в предвкушении найти карту сокровищ. Перед ним лежал кривой клинок, старинные солнечные часы, песочные часы, две книги и капюшон с прорезями для глаз, который мог бы принадлежать самому инквизитору подземелий. Пламя лампы, закреплённой на стене, мерцало бликами, свет огонька освещал комнату, оставляя углы тёмными, покрытыми тьмой, которая, казалось, дышала, вздуваясь лягушкой, затаившейся в болотной тине. В этот момент он понял: его жажда наживы может обернуться чем-то куда более опасным, чем просто сделка с бандитами и местным лордом. Но остановиться он уже не мог. Ему нужно было во что бы то ни стало достичь цели и добраться до золотых гор, драгоценностей, находящихся в одной из многочисленных кладовых.

И в этот момент послышались шаркающие по полу шаги! В рунном туннеле был некто! Путник, только лишь заслышав посторонний шум, быстро перепрыгнул через труп с ободранной кожей и мгновенно замерев спрятался во тьме, которая быстро и без остатка впитала его плоть в свои мрачные покровы. Он достал клинки из ножен и стал ожидать появление внезапного визитера… Шаги приближались. На лбу выступила испарина, скользнувшая ручьями в глаза. Кровь забурлила. Разум предвкушал увидеть рыцаря в броне, но… вошедшим оказался тихий и весьма тощий инквизитор в лохмотьях. Наемник легко выдохнул. Он наблюдал за действиями странного человека, которого прозвал про себя «мучителем», пытаясь понять логику в его действиях.

2

Тьма завывала. Факел не мог развеять ее покровов. Рыцарь продвигался по туннелям катакомб крайне медленно и весьма осторожно, просматривая каждый неосвещенный уголок темницы, каждый клочок, погрязший в тенях и грязи. Ему нужно было убедиться в безопасности выбранного маршрута. А дальше как судьба пошлет... Впрочем, он всегда полагался на судьбу. Если ему говорили «надо», то он отвечал «сделаю». Другого выбора не оставалось. Путник был холодным оружием в руках ордена. Его снарядили в экспедицию и дали установку, которую ему необходимо было выполнить. План подразумевал убийство «рыжего» негодяя. Больше ничего конкретного рыцарю не сказали. Впервые он столкнулся с задачей, которую обычно давали наемникам, но раз тут выпал такой жребий, значит, судьбы не миновать.