Сон`Дар

В холле никого. Лестница уходила наверх, и ещё одна, за приоткрытой дверью справа, ныряла вниз, в темноту.

Я посмотрел на левую ногу. Куда смотрит протез, туда я и пойду.

Вправо.

Будем считать, будто я так и хотел.

Правда вот, только я шагнул вперёд, как сверху, прижавшись к полу, чтоб я не смог различить его сразу, донёсся скрип. Я замер. Прислушался. Что-то очень знакомое. Я закрыл глаза и образ обнял меня за плечи. Дрожь хлопнула по спине. Так, по-дружески, чтобы смазать образ. Я вспомнил, что это за звук. Так звучит смерть.

У границы Зубчатых Песков остался город призрак. Уверен, он с гордостью носил своё имя. Уверен, было оно не менее звучно и прекрасно, чем у его соседей по карте. Было, но вот в чём загвоздка. Теперь это место зовётся Бычьими Брюхом.

Клетки похожие на рёберные кости. Люди, и прочие расы, что приговорены к смерти, встречают её здесь. Их садят в клетки, подвешенные на цепи. Нагие, они денно и ночно терпят истязания песка. Он впивается в кожу, забивает поры. Разрастается. Отрывает куски плоти. Песок забивается в обнажённые участки, и всё повторяется снова. Чем меньше осталось от пленника, тем сильнее качается клетка.

Умереть от истощения они не могут. Им всаживают «Полевые зубы». В долгих походах у солдат нет времени на трапезу. Им вживляют специальные протезы. Один собирает внешнюю ману и превращает её в воду. Другой делает тоже самое, но превращает ману в питательную кашу. Заключенным же вживляют ещё один — он держит их в сознании, сохраняет голову в целости, пока не откажет сердце.

Такое не выветривается. Ночью, к счастью, я не вскакиваю, но забыть всё равно не могу.

Я привыкаю. Достаточно быстро. Как иначе, если времени в обрез. Звук становится ритмичнее, не спадает. Будто кто-то нарочно качает клетку. Я смиряю дрожь и прислушиваюсь. Внизу, кажется тихо. А вот наверху. Я задерживаю дыхание. Сердце усмиряется.

— Грязные ложки — милые крошки. — Голос больше похожий на писк. — Ждут часовой стрелки в немытой тарелке.

Он повторяет это раз за разом. Стихает лишь чтобы набрать воздуха и пищит снова.

Я бы остался. Послушал бы ещё. Здесь, на коврике у входа. Коврике с неизвестным мне символом.

Ловушка, — своевременная мысль. — Придётся проверять на себе.

Я наконец шагнул вперёд. Не рвануло — хорошо.

Как и приказал протез — я двинулся к приоткрытой двери. Заглянул вниз. Свет плясал, облекая тени, в их естественном уродливом виде.

Нож. Шаг. Я старался идти как можно тише. Насколько это возможно в моём положении. За пару ступеней до конца — замер. Кто-то монотонно бурчал.

Заклинание, — подумал я. Шагнул ниже. Голос продолжал монотонно вторить. Ещё шаг.

Занятная картина. Человек в рясе. Припадает челом к полу и поднимается, раскинув руки. Дыхание его ровное, несмотря на постоянное движение, несмотря на время, несмотря на бесконечный шёпот. Перед ним круг. Старый. Кровь подсохла, приняла форму.

Символы за чертой круга — значит призыв.

Внутри шестеро. Не люди. Грубые манекены. Составлены из чего попало, но скреплены мастерски. Они ступали беззвучно. Ни единого скрипа в местах стыков. К головам их примотаны маленькие черепа. Ещё не сформированные до конца — детские. Они поднимают руки в такт заклинателю.

Я присел. Настолько плавно, насколько мог. Вес перешёл на здоровую ногу, рука с ножом легла вдоль бедра, лезвием к себе — меньше блеска.

Вдох. Пауза. Шаг.

Заклинатель продолжал бить челом и вставать, раскидывая руки, словно обнимал невидимое солнце. Манекены качались в такт.

Ещё шаг.

Манекен слева дёрнулся. Лёгкий, почти незаметный разворот в мою сторону. Плечи из старых досок чуть сместились, и череп качнулся, будто принюхиваясь.

— Твою ж... — не сдержался.

То кривое бревно, что служило ему головой, раскололось чуть ниже середины. И конечно же там оказались зубы. Ну, кто бы сомневался?

Слишком длинные. Слишком близко посаженные. Они всё лезли и лезли наружу. Деревяшка вздулась. Потянула черепок вниз. Малыш не выдержал — попытался бороться, но не смог. Лопнул, развалился надвое.

Я не понял, как тварь оказал возле меня. Выставил руку — успел. Манекен вцепился в плоть, аккурат посередине между локтем и запястьем. Я отпустил нож. Левой поймал на лету — ударил в шею. Вошло легко. Тварь отступила, зашипела.

Мужик в рясе, тяжело дыша, пятился назад. Он напомнил мне обратную черепашку. Была когда-то такая забава среди колдунов: выворачивать зверей наизнанку.

Ещё один, попытался обойти по дуге, напасть со слепой зоны. Я ударил наотмашь. Он остановился, оскалился. В тот же миг, сместив корпус, напал я. Лезвие скользнуло под челюсть. Вверх. В мягкое, тёплое, податливое. Кровь брызнула горячей, солёной, залила пальцы. Заклинатель хрипнул. Забился к стене.

Манекен рухнул, но не распался. Поднялась пыль, и под телом из мусора, оказалась вполне обычная, обожжённая плоть пруска.

Четверо теперь только шипели — боялись сунуться ближе.

Я замер. Огляделся. Горы маленьких костей. Амфоры с кровью. Стены в символах, но часть из них нарисованы криво, что лишает их любой силы.

— Скажи мне, ты пытаешься вызвать Одноглазую?

Мужик в балахоне не ответил. Паника. Может, он и пытался, но под капюшоном я не разглядел.

— Мне повторить? — я шагнул ближе.

Он затряс головой.

— Д-да, — выдал сквозь стук зубов.

— А кого-то страшнее червя вызывал?

Он снова замотал головой.

Манекены расступились. Пруска быстро понимают перевес в силе. Я доскрипел до горе заклинателя. Воткнул нож ему в плечо. Он завизжал. Пришлось прикрыть ему рот коленом. Заодно и хороший упор.

Я стянул протез, перевёл вес на руку, толкнул мужика. Он смиренно сполз по стене на пол. Ступор. Его трясло. Я придавил его грудь. Наклонился, занёс протез. Сперва он пытался кричать. Потом просто шипел. Когда зубы смешались с кровью в его глотке, он лишь сопел. Я бил до тех пора пока конечно его не перестали дёргаться. Черви шипели. Им нравилось это зрелище.

Лишь когда заклинатель обмяк, они, перемежаясь с ноги на ногу, изобразили что-то вроде аплодисментов. Я обернулся, но остался лишь звук. И пыль. Много пыли.

Я слез, сел рядом. Выдернул нож, но тут же замер. Провёл лезвием по ткани, оторвал кусок. Перетянул предплечье туго, как мог. Пальцы слушались, хоть и немели. Зубы твари оставили рваные края, но кость вроде цела — проверю позже.

Мне нужно было время. Немножко. Я давно не убивал. Тех, кто похож на человека. Так-то я недавно «разобрал» мозгляка. Смешно. Я оправдываюсь.

— Охотник, ага, — я пытался закрепить протез, руки тряслись. Ремень не слушался, тряпка слезла. Плоть упёрлась в дерево, надавило. Я сорвал окровавленный протез, швырнул в стену. Пальцы вцепились в грязную гриву. Крик. Как уродливый слизистый куб. Всё доступное пространство обратилось его царством. Вероломно захваченное, и в то же время, отданное по глупости.

Простыми вздохами здесь не отделаться. Сперва придётся смерить разум, заполонив его оправдательными, настойчивыми повторениями. После дождаться, пока перестанет колотиться сердце. Привкус железа — дело привычное. Фляга подождёт.

Иногда хочется обменять воспоминания на пустое пространство. Иногда хочется закрыть глаза и увидеть перед собой незапятнанный белый лист. Иногда хочется обернуться, увидеть того, кто стоит позади, того, кто ещё полон надежд и стремлений и сказать:

— Прости.

В этот раз протез подчинился. Я опёрся на стену, поднялся. Каждый шаг отдавался эхом. Я надеялся, что наверху услышат. Наделся, хоть и слышал это злосчастный писк:

— Грязные ложки — милые крошки...

Второй этаж. Дверь приоткрыта. Я стучусь. Писк стихает. Вхожу.

— Ха! — голос грубее, но всё тот же, — я говорил.

Огневик. Он висит в клетке у входа. Тело его похоже на уголь. Пламени нет. На нём костюм высшего буржуа. Я не видел таких даже в замке Соломона. Он таращится на меня.

— Кровью пахнешь, — улыбается огневик. — Мне нравится.

Поодаль, у стены, на соломе прикрытой тряпкой, девушка. Если не считать хвоста — обычная. Красивая донельзя, но обычная. Цепи достаточно длинные, чтобы позволить свободно двигаться, но не настолько, чтобы позволить уйти дальше «кровати».

Они приподнимает голову, принюхивается, смотрит на меня.

— Паладин?

— Что-то вроде, — я проходу рядом с клеткой, узник глядит на меня с едким прищуром.

Бестия смотрит на мой протез.

— А уплотнить свет, и заменить им потерю не смог?

Я прислоняюсь спиной к стене, стекаю вниз. Мы оказывается друг напротив друга. Огневик качается клетку, покусывая губы от нетерпения.

— Лишён благодати.

Она снова принюхивается.

— Дерево на спине тебе нарисовали?

Я кивнул.

— Но Солнцеликий Слепец остался нем?

Я снова кивнул. Она хмыкнула, убрала за ухо прядь волос.

— Тебя турнули, верно? — писк раздался сверху.

— Так и есть.

— А тот shibu мёртв?

— Я думал ты и его кровь почувствовал.

— В нём маны нет. В тебе маны нет, — затараторил огневик. — Все низшие смердят одинаково.

— Все огневики раздражают так же.

— Ой, — потянул он, — задел святошу?

— Не моя вина, — ответил я, пытаясь сдержать улыбку, — что бог сотворил меня ранимым.

Сперва пленник смеялся на выдохе. После, на вдохе. Эта глупость так понравилась ему, что пламя сдерживать он больше не смог. Дно клетку исказилось, стекло вниз. Огневик шлёпнулся следом. Несмотря на то, что теперь он горел, как и подобает, одежда даже не опалилась. Как и пол, и солома.

Наконец угомонившись, он поднялся, отряхнулся и у двери. Ему хотелось охватись нас взглядом. Увидеть всё картину, уловить каждый уродливый шаг.

— Ответишь на его вопрос? — когда огневик уселся, спросила бестия.

— Инвалид без благодати — заноза. Это очевидно.

— Есть множество других мест, где может пригодится человек воевавший с Изнанкой.

— Я не говорил, что был на войне.

— Да, но я помню всех с Третьего Похода. Особенно девственников.

Я рассмеялся.

— Дай угадаю. Другой запах?

— Конечно, — улыбнулась бестия, — намерения и вонь — они никогда не лгут.

Огневик молчал. Я был уверен, что он вмешается — ошибся.

— Пойдём, отведу тебя домой, — я оперся на стену, поднялся.

Твари переглянулись.

— Что? — писк. Я обернулся.

— Что ты сейчас сказал? — повторил огневик.

— Если тебе по пути, — сказал я, — идём.

— И как ты собираешься оторвать её от стены?

— Всё просто, — я залез за пазуху, показал огненному мальцу амулет.

Ребятам вроде меня запрещены украшения. Жаль, мало кто следует этому правилу. Огневик вылупился на меня. Подскочил. Подбежал ближе.

— Как? — пар оседал каплями на ресницах и испарялся вслед.

— Подарок, — я снял кулон. Обычный красный ромб в золотой оправе, на такой же цепи.

— Ты дослужился до майора?

— Нет. Я всего лишь капитан.

— Тогда как?

— Майор пока не знает, что подарил мне камушек.

Огневик утёр глаза. Протянул руку.

— Сперва цепи.

— А если я не хочу? — смешалась бестия.

Огневик повернулся к ней. Замахнулся. Я успел присесть, схватить его за руку и тут же повалился вниз, потянув его за собой.

Бестия рассмеялась. Я повернул голову на бок.

— Хороший вид.

Она посмотрела вниз, расставила ноги чуть шире.

— Так ты за этим пришёл?

— В каком-то смысле.

— А как же, — голос её осунулся, — как же, благородное спасение дамы?

— И это тоже будет.

— После того как возьмёшь своё? Да? То, что уже считаешься своим.

Я отпустил огневика. Он поднялся, злобно посмотрел на меня.

— Можно прожить долгую, может даже счастливую жизнь — лет шестьдесят, скажем, так ни разу и не понюхав пиздятинки. — Голос мой стал ниже. Последнее слово вылетело с придыханием. Я попытался подняться. — Но вот прожить хотя бы неделю, не посрав — это уже сложнее. Так что не нужно набивать цену своей дырке. Ладно?

— Ладно, — цепи загремели, бестия развела руками. — Признаю, ещё ни один девственник меня так не осаждал.

— Приятно быть первым.

— Грех, — огневик указал на меня пальцем.

Я взглянул на него. Кивнул. Наши пути переплелись, и раз уж я начал своё падение, то намерен довести его до конца.

Я оголился по пояс. Огневик обошёл меня, уставился на спину.

— И правда, — он взглянул на бестию, после снова на рисунок.

Она поднялась. Теперь мы были равны.

— И что теперь?

— Стерпишь ещё немного боли?

Она зло улыбнулась. Я ударил себя по лопатке.

— После такого уже ничего не пугает?

Бестия отвела взгляд. Цепи загремели вновь. Она раскинула руки, я подошёл ближе. Обнял. Пальцы её вонзились мне в спину. Узор вдоль хребта пополнился новыми шрамами. Камень на моей шее вспыхнул. Каждая затянутая насечка на тела вспыхнула вместе с ним. Огневик открыл рот от изумления, и тут же прикрыл его руками. Энергия растекалась по телу в поисках выхода. Пальцы бестии покрыло пламя. Оно объяло её за мгновение. Кандалы треснули. Грохнулись на пол. Я прижал её сильнее, она впилась мне в шею. Камень потух, прихватив с собой внешнее пламя. Остаток энергии осел в её костях.

Я ослабил хватку, но бестия не собиралась меня отпускать. Я почувствовал её язык на моей шее. Она скользила им вдоль свежего укуса. Пальцы её вырвались из моей плоти, и только теперь я осознал, как глубоко они засели.

Я подался назад. Пара шагов. Бестия облизывала пальцы улыбаясь. Мгновение и она за моей спиной. Язык тянется вдоль позвоночника. Кожа горит.

Она сводит губы, смотрит на меня снизу, разматывая мою руку.

— Я надеюсь ты знал? — спрашивает она перед тем как коснуться прокусанного предплечья.

— Читал.

Искаженная улыбка при открытом рту. Она не сводит с меня глаз, но отворачиваться я не намерен.

— Вот, — она выпрямляется, сводит руки будто в молитве. — К сожалению ногу я вернуть не могу.

— Странно было бы надеяться.

— Твои вещи внизу? Я слышала, как ударилась сумка у входа.

— Внизу.

— Если собираешься одеться, — вмешался огневик, — не стоит.

Я взглянул на него.

— Так будет проще, — улыбнулся он, указывая на амулет. — Огня ведь не боишься?

Скорей всего, купил — другого объяснения у меня нет. Ночка выдалась на удивление тёплой и светлой. По крайней мере здесь, где полыхал бывший исполин. Я сидел у ворот. Подле меня два тела: суккуб и огневик. Надо мной два молодых уродца. Не по телу, но по духу.

Один ткнул другого, указав на мой амулет. Огневик не соврал. Вещица была на слуху.

— Говорите: почувствовали беду.

— Да, — я смотрел вниз.

— И в итоге всё равно пожар.

— В итоге две мёртвые твари и всего один сгоревший дом, — ответил я.

— Так-то да, — затянул другой, темноволосый, — только дом-то, самого Вуда. Вряд ли он не справился бы с ней, — парень пнул суккубу.

— Результат у меня за спиной.

Я поднялся. Посмотрел на этих двоих. Первый сглотнул, другой улыбнулся.

— Так, между нами, — она наклонился чуть ближе, — хороша девка?

— К чему вопрос?

— Так-то святоши каталоги составляют. Детальные очень. Вот и хочу узнать, а лучше, — он посмотрел на товарища, тот кивнул. — Сам попробовать хочу. Так-то говорят, что и несколько часов после смерти ещё ничего.

Как-то непроизвольно получилось. Казалось, рука просто дёрнулась, но нет. Я схватил его за глотку, подтянул ближе.

— Понимаешь, что ты сейчас совершил?

Другой взялся за складной посох. Я посмотрел на него, сжал чуть сильнее, чтоб другой не думал рыпаться.

— Колдун в страже. Прогнило местечко.

Я толкнул парнишку, тот повалился на землю.

— Я, рискуя жизнью, спасаю ваши тупые головы, лишь для того, чтобы услышать просьбу выебать мёртвую тварь?

Парень сложил посох. Я хватил его — посох — вырвал у него из рук.

— Чёрные слёзы застыли на его щеках. Они обожгли плоть, стекли ниже, укрепились на шее. Солнцеликий собственными руками, выжигая мясо на ладонях, согнул первый свет и водрузил над собой. Глаза его, ниспосланные в мир, дабы угомонить бушующие воды стали лунами. Слепота его стала благом, ибо грех человека, ныне не был наказуем. Вместо этого он отражался в его венце. И каждый новый луч впивался в его плоть. Пробивал кожу, вгрызался в кость. Сколько боли ты принёс владыке света?

Я шагнул ближе, ударил посохом о землю возле его промежности.

— Сколько, я повторяю!

Другой, лишённый оружия, остолбенел. Может он и готов был броситься на меня, но ноги его обратились камнем. А с камнем совладать он не в силах.

— Посмотри вокруг. Я вижу, как люди помогают себе сами. Я вижу, как соседи несут воду вёдрами, пытаясь справиться с проблемой. И я вижу зарвавшегося сопляка, что думает лишь о том, куда бы присунуть свой хуй.

Я бросил в него посохом.

— Коня и повозку, — я посмотрел на того, что стоял на ногах. — Я увезу их туда, откуда они пришли. Как подобает по закону.

Пятки. Крики. Ждать пришлось не долго. Кто-то из людей вынес мне рубаху. Я попытался отказаться, но мне пригрозили новым грехом. Пришлось взять. Кобылу мне подвели уже запряжённую. Оставалось только погрузить тела и убраться отсюда.

Даже когда мы отъехали достаточно далеко, они не рискнули показаться из накинутого на них савана.

— Я даже поверил, но на секундочку, — огневик заговорил первым. Ожидаемо.

Бестия молчала.

Мы приближались к воротам. Земля под кованными копытами начинала скрипеть. Я хотел бы отпустить коня, согнать попутчиков наземь, двинуться дальше не своей одной, но увы…

Я увидел, как ворота распахнулись. Лошадь вздыбилась. Я попытался её усмирить. Остановился. Дождался пока та опустился на все четыре. Спрыгнул.

— Ну же, ничего. Ничего.

Лошадь пыхтела. Мотала головой.

Мы постояли вместе, наблюдая как Изнанка отпускает на волю монахов. Они двигались в три шеренги, по шесть человек в каждой. Опалённые, одинаковые.

Я взял лошадь под уздцы. Мы пошли медленно. Аккуратно.

Ворота становились всё больше, пока наконец не нависли над нами. Кривой позвонок великана прилип к левой воротине. Голова его отклонилась вперёд, нависла надо мной.

— Возвращаю собственность Смертодержца, — крикнул я, срывая саван.

Великан поднял руки, схватил себя за череп. Потянул в разные стороны. Череп, шейные позвонки, рёбра порвались пополам. Ворота заскрипели. Изнутри, двое маститых скелетов, потянули их на себя. Лошадь попятилась назад, но приняла происходящее с потрясающим достоинством.

Мы вошли в Изнанку, привратники затворили за нами. Лишь тогда бестия и огненная мелочь спустились с телеги. Привратник освободил лошадь, повёл за собой. Другой укатил телегу за собой.

Бестия взяла мне за руку, повела за собой. Огневик шёл позади, очень уж тихий теперь.

Ничего странного, если не считать мужика, прибитого к кресту, что-то увлечённо повествующего кусту.

Бестия отпустила меня, как только мы приблизились к массивному трону. Существо что смотрело на нас и было Смертодержцем.

— Дары, ритуалы, — сказал он. Я видел, как шевелились губы, но слышал его отчётливо. Это была щадящая речь гостеприимного владыки.

— Всё как подобает, — я приклонил колено.

— Полно, — другой голос. Женский. Я повернулся в его сторону — Одноглазая.

Я поднялся. Смертодержец подпёр подбородок. Устремил взгляд вниз. Одноглазая вышла вперёд. Одним лишь жестом прогнала она моих спутников.

— Что чувствуешь? — лицо её было не столько уродливым, сколько неприятным. Но если привыкнуть к этому образу — нет, приятнее он не станет. Лишь перестанет пугать.

— Ничего.

В чём-то мы были равны. Нам не хватало того, что обычно выдают парами.

— А привёл их почему?

— Порядок таков.

— Ты уже не паладин.

— По сути, я никогда им и не был.

— Что же ведёт тебя, праведник?

— Я шёл сюда только лишь потрахаться. Возвращаю же я существ твоих лишь потому, что пути наши совпали.

— И лишь потому ты убил охотника? — вмешался Смертодержец.

— С детства я был сентиментальным. Не мог пройти мимо, если кто пса обижал или над слабым глумился.

И без того снисходительное лицо Одноглазой, казалось теперь ещё более благосклонным. Она подняла голову, посмотрела на своего владыку. Я сделал так же. Смертодержец кивнул.

Лёгкий холодок. Я слышал, что сюда приходят те, кто хочет сохранить себя. Смерть — дорога в один конец. Душа разрывает тело, разум угасает. Вот, теперь один из них. Чувство это мне неведомо, но я, почему-то, понимаю, что происходит.

Существо без лица. Тело его сгорблено, шея тянется вперёд, чтобы плечи не мешали. Голова пробита насквозь. Он выманивает мою душу наружу. Ласково, любя. Будто хочет затащить ребёнка в свою карету с помощью сладостей.

Душа поддаётся, тянется. Устаивается поудобнее на одной чаше весов. Та с грохотом падает на землю. На другую чашу, бережно опускается пылинка. Лишь она, единственная из тысяч поднятых в воздух, удостоена такой чести.

Весы скрипят. Выравниваются. Несколько секунд пытаются нащупать друг друга, прийти к равновесию. Им удаётся.

Тяжёлые хлопки Смертодежца сметают измерителя. Душа скребётся по спине, запирается под рёбра.

— Сколько? — спрашивает владыка.

— Не больше сотни. Кажется, всего три за последний день.

Он хохочет.

— Да ты святой. И при всех твоих действиях — остаёшься таковым. В чём твой секрет, лжемайор?

— Я просто честен. Наверное, в этом.

— А цель твоя?

— Сгинула.

— И что думаешь делать дальше?

— Вскрыться. Напьюсь где-нибудь. Да хоть даже в Цзецзы. Наберусь мужества и… — я вынул нож, приставил к шее.

Смертодержец поднял голову. Я не знаю куда он смотрел и как далеко видел. Но когда тот вновь посмотрел на меня, он выгнулся всем телом, опустился ближе.

— Тогда послужи мне.

Монструозная рука его опустилась вниз и на расстоянии лёгкого хвата руки, появился свиток.

Я взял.

— Куда нести?

— Так просто? — удивился Смертодержец.

— Итог не меняется, — я спрятал свиток. — Просто небольшая отсрочка.

— Передай в соломенный монастырь. И останься там ровно настолько месяцев, сколько будет тождественно твоим спутникам.

— А если никого?

— Так и удержать тебя никто не сможет.

Я поклонился. Посмотрел на Одноглазую, улыбнулся. Подумал: а даже если б и она оседлала меня, почему бы и нет.

И, будто бы услышав мои мысли, она прикрыла лица рукавом.

Дорога была той же. Меня не провожали. Привратники поклонились вновь. Выпустили меня. Великан снаружи не шелохнулся. Я постоял с минуту и пошёл прочь.

— Эй!

Я не обернулся.

— Shibu! Эй!

Грубо, — подумал я. Остановился.

У моих нож, согнувшись, тяжело дышал огневик.

— Смертодержец, — выдохнул он, и снова принялся глотать воздух. — Хозяин послал с тобой.

— И зачем же?

— Как минимум потому, shibu, что идёшь ты не в ту сторону.