Сон`Дар

Дмитрий Золотарев

Сон`Дар

Глава 1

Нет никого, кто обслужил бы твой член лучше, чем малая суккуба. Даже мне, бывшему паладину, не столько тошно это признать — сколько стыдно: я тоже хочу уткнуться носом в её лоно.

Я помазанник церкви. Не абы кто — святой рыцарь на службе его величества Соломона Третьего, внука Объединителя. Того самого, кто впервые собрал жалкие остатки человечества в кулак и повернул против бестии.

Но это лишнее. Стоило сказать лишь: я бывший паладин. Впрочем, и здесь я слукавил. Паладином я был только на бумаге. Меня взяли по протекции — отец воевал в Первую и оставил рекомендательное письмо. Геройское. С ним не спорят. Вот и затесался я, лишённый высшего благословения, в ряды элиты.

Был я статен. Шагал в боковых рядах на парадах. Ношу на теле метку паладина и поныне. Только это шелуха. Я — обычный рубака, таких тысячи. Исполнительный солдат — таких легионы. Капитаном я и сгинул. Буквально: лишился ноги под Третьим Штурмом.

Взамен получил две вещи: протез, что скрипит громче церковных врат, и увольнительную. До личного пая не дотянул каких-то пять лет. До пристойной пенсии — два. Мне всучили несколько золотых, пожали руку и пожелали удачи.

Да и бес с ним. Жизнь не кончена. Даже калеке найдётся место: в захудалом отряде, у ворот постоялого двора, — где угодно.

Но я отвлёкся. Разговор-то о суккубах.

Призыв — не забава. Ритуал требует годов подготовки, крепкой памяти на имена всех потусторонних — от простого огневика до самого Смертодержца. С первым и последним знаком всякий, кто вознамериться ступить на этот путь. Владыка лично скрепляет с тобой договор. А огневик — всегда первый, кто откликнется на твой зов.

А вот с промежутками — герцогами да баронами — придётся повозиться. И даже тогда никто не поручится, что ритуал выгорит. На моей памяти зачисток от порождений — счёту нет. И каждая — по глупости: спешка, неверное слово, дрогнувшая рука. Вместо крылатой девы на круге оказывается пруска — демонический червь, и тогда уж не до утех.

Да и в лучшем раскладе можно разочароваться.

В народе суккуба представляют эталонно: козьи ноги, гибкий хвост с остриём, перепончатые крылья, витые рожки. Всё так. Но это лишь один подвид. И, скажу вам, далеко не лучший.

Раз уж зашла речь о потустороннем статусе, следует обозначить и положение наших рогатых избранниц в общей иерархии бестелесных. Подобно прапорщикам в армейских рядах, они стоят особняком, формируя собственную витиеватую вертикаль, где каждая ступень — это пропасть в могуществе и бездна в цене ошибки.

У самого подножия соблазнительного зиккурата, там, где магия ещё почти неотличима от инстинкта, располагаются суккубы, тяготеющие к зверю более, чем к человеку. Сюда относятся подтип гарпий — существ с перепончатыми конечностями, когтистыми ногами и острым, словно хирургический инструмент, хвостом. Но есть и иная порода: худощавые, будто обвитые со спины лапами гигантской сколопендры. Их тела лишены сосков, рога массивнее сородичей, а вместо крыльев из лопаток торчат рудиментарные наросты, бесполезные для полёта, но пугающе подвижные в моменты ярости.

Ступенью выше — чешуйчатые. Их кожа наслаивается, подобно панцирю, а крылья обретают сухожильную жёсткость. Ноги трёхпалы, сближены с звериным строением, руки увенчаны хитиновыми когтями, а плоть отливает ржавым оттенком старой бронзы. Наиболее прекрасное из того, что можно вызвать из этой касты — признанная эталонной козьеногая соблазнительница, чей образ растиражирован в гримуарах как условный стандарт похотливой демонологии.

Но здесь кроется первый закон Изнаночной Утробы: эти бестии отзываются лишь единожды для каждого прерывателя. Одна встреча — и колдун, сколь бы незатейливым он ни был, высосан без остатка. Подпитывать их существование больше нечем, а потому они вынуждены вернуться обратно. Процесс возвращения — это обескровливание.

В местах плотских ритуалов всегда наблюдается чудовищная концентрация магии — не в силу разврата как такового, но по причине физиологии. В жилах низших суккубов течёт не кровь, а чистая, концентрированная эссенция. Изнаночной Утробе, чтобы принять своё дитя обратно, необходим сигнал. Смерть чада — самый недвусмысленный и безотказный из всех доступных сигналов.

Следует уточнить, что в этом же слое обитают существа, которые не претендуют на гордое звание суккуба, но порой становятся заложниками блудливого зова. Они приходят в тяжёлых, сковывающих движения оковах, ибо перенасыщены магией до такой степени, что даже воздух вокруг них начинает искажаться. Черты их обманчиво человечны, если не брать во внимание гибкую, зеркально отсвечивающую чешую. Отпираться от сути призыва они не станут, но тех же всесжигающих ощущений не подарят. Они сильнее любого земного наслаждения — да, но с истинными суккубьими ласками их сравнивать так же бессмысленно, как сравнивать отвар из кореньев с чистым эликсиром.

На ступень выше — воины. И здесь речь уже не идёт о копытах и звериных суставах. Они всегда обладают человеческими ногами, абсолютными, лишёнными зооморфных примесей. Существуют две вариации: либо четыре руки и массивные кожистые крылья, но без хвоста, либо две руки, отсутствие крыльев, но хвост настолько гибкий, ловкий и осознанный, что низшие суккубы с их примитивными отростками не годятся даже в подмётки. И хотя предназначение этих существ — война, любой воин, даже закалённый в бездне, порой жаждет ласки и мимолётной любви. Пусть даже от неумелого человека или любого дерзнувшего ступить на путь тёмной магии. Воины не убивают своих призывателей. Они бросают их. Разница тонкая, но принципиальная.

Выше воинов возвышаются уже не суккубы, но истинные бестии. Крылья, хвост, рога — всё это у них эфемерно и подчинено абсолютной воле. Они властны над собственной плотью до такой степени, что способны подстраиваться под любые, даже самые извращённые предпочтения призывателя. Они могут предложить услуги, о которых не отваживаются заикнуться даже маститые архимаги, ибо те услуги касаются не тела, но времени, памяти и самой структуры реальности. Они — венец красоты Изнаночной Утробы, её живое оружие и одновременно искусство.

Что же касается зачатия — низшие существа на такое не способны. Зачать суккуб может лишь от бестии среднего чина и выше. Изнаночная Утроба ревниво охраняет право на воспроизводство, дозволяя его только тем, кто уже прошёл путь животного и осознал себя личностью.

Отдельного упоминания заслуживают инкубы. На удивление, они прозаичнее и прагматичнее сестёр. Статные, прекрасные мужчины с кожей, цвет которой варьируется от пепельного до багряного в зависимости от ранга. И вот уже они способны оставить частичку себя в материальном мире. Женщина может выносить полукровку, но изрыгнуть дитя из себя сможет лишь посмертно. Чаще всего таких существ убивают сразу, чтобы избежать позора. В лучшем случае отправляют в соляные шахты или на выработку руды, где их нечеловеческая выносливость превращается в дешёвую рабочую силу. Ибо дети от таких союзов живучее, крепче и терпеливее для любого труда, что способна выдержать человеческая плоть.

Занесло меня. Жалобы. Сухая выдержка. Стоило рассказать о пытках. Может, о самих налётах и зачистках. Но, меня учили сопротивляться любому воздействую извне. Поэтому скормить мозговому паразиту, что подкараулил меня во сне, такие яркие воспоминания, я не могу. Чтобы подобная тварь отстала, её нужно утомить. А вот если попытаться перенасытить её — ничего не выйдет. Она заглотнёт дурака полностью. Переварит и опорожнится скелетом. Поэтому иногда в лесу находят идеальные, цельные, кости. Которые не рискуют обгладывать даже самые голодные хищники.

Всё начинается с любящего прикосновения. Щупальца ерошат волосы, позволяя приятной, тёплой дрожи захватить тело. Это похоже на прикосновение любящей женщины. Или заботливой матери. Если в одном месте соберётся несколько человек — пиявка потянется к самому вкусному. К тому, у кого внутри — кладбище воспоминаний. Мёртвых товарищей. Невыплаканных слёз. Невысказанных слов.

Кто-то сказал мне: Гундир, память для той этой твари, будто вино. С каждым глотком оно хмелеет и теряет бдительность. Лишь потому, зевакам, порой, удаётся выжить.

И снова. Удача. Нега, для человека вроде меня, понятие чуждое. Я вымотался, задремал под деревом. Укутался в плащ, устроился на рюкзаке.

Разобрав наконец, что происходит, я медленно потянулся за ножом. Паразит становился всё тяжелее. Я старался и дальше проигрывать образы в своей голове. Щупальце коснулось моей щеки — липкое, маслянистое. Голову потянуло вбок. Зазевался. Потянул нож. Схватил рукоять, резко ударил вверх. В студень. В упругую, холодную массу, которая не желала ни рваться, ни уступать. Лезвие застряло, будто в смоле, и я дёрнул сильнее. Щупальце соскользнуло с моей щеки, оставляя липкую дорожку. Паразит рухнул рядом. Попытался ухватиться за моё плечо, но не смог. Вес сыграл против него.

Была тварь размером с доброго щенка, но без формы — мешок переливчатой, сероватой слизи, из которого торчали десятки тонких отростков. Ни глаз, ни рта. Только пульсирующая в такт моему сердцу мембрана.

Я рубанул.

Студень рассекся с влажным, чавкающим звуком. Из раны хлынула густая, янтарная жидкость, пахнущая гнилым пнём, который какой-то безумец, по ему лишь ведомым причинам, забил такими же гнилыми яблоками.

Рука задрожала. Тварь пыталась визжать, сотрясая окружающее пространство. Я поднял нож и ударил снова. Отростки затрепыхались, обвили мою руку.

Я схватил нож левой. Правую потянул чуть в сторону, придавил щупальца сапогом. Ударил. Мимо. Нож воткнулся в землю. Я прижал лезвие к щупальцу. Дернул.

Воздух содрогнулся снова. В этот раз много сильнее. Мою ногу подкинуло, и я, от неожиданности, опустил её чуть дальше. Паразит взметнулся в воздух, но тут же грохнулся о землю. Пара щупалец остались у меня в руках. Я ударил снова. В этот раз ближе к основанию. Тварь дернулась в последний раз. Замерла. Щупальца ослабили хватку. Упали на землю. Я последовал их примеру.

С минуту просто пялился на слизистую тушку. Янтарная жижа медленно растекалась по земле. Я сунул руку в рюкзак, достал флягу. Выпил остатки воды. Зажал флягу между ног. Подтянул паразита. Выжал янтарную муть в флягу. Получилось хреново. Жижа лилась мимо, пропитывала, и без того не первой свежести, штаны.

Я приподнял тушку левой рукой. Сунул нож в последний порез. Потянул вниз. Тело твари оказалось слоёным — как пирог из дерьма и магии. Внешняя оболочка, толстая и склизкая, легко снималась, обнажая внутреннюю, почти сухую сердцевину. Она была похожа на губку — пористую, светлую, чуть теплую.

Я читал об этом. Но теория это одно — практика всегда обстоит иначе.

Я нашёл несколько палок потолще, вдел на них тушку. Перевязал. Обтёр флягу, нож. Привязал паразита к рюкзаку. Накинул. Постоял с минуту — нога зудела. Привык. Поковылял вперёд.

Уже и не помню, что меня дёрнуло срезать через лес. Может боялся встретить кого. Странная мысль родилась, и я поддался ей без разговоров.

— Но худа без добра, — шепнул я, опираясь на массивный дуб.

Я вгляделся. Тропка. Втоптана хороша, и зверя никакого не слышно. Только шелест в кронах. Хотя ветра, кажется нет совсем.

Я вышел на извилистую вытоптанку, потянулся, как мне казалось, к её изголовью. В этот раз не прогадал. Вышел к дороге.

Широкая, колейная, заросшая по краям диким овсом. Старый тракт. Следы телег, конские яблоки, ошмётки сена.

Я поправил рюкзак и побрёл вдоль.

Ребёнком, я часто слышал от отца: все мы, рано или поздно, пройдём через Цзецзы.

Он прошёл. Я лично снимал его. Теперь и я добрался сюда.

Славное место. Здесь продаётся и покупается абсолютно всё. И это не оборот речи. Сюда стекаются все расы из обжитых земель. Порой, можно застать таких чудищ, о которых и помыслить не мог. Иногда продают их. Иногда продают они. Это, на самом деле, не так уж и странно. Если верить историям, что город этот был воздвигнут торговцами Хитинового Пути. Путешественниками из странных земель, что раскинулись где-то за Зубчатыми Песками.

Говорят, они пришли сюда на огромных травоядных многоножках. Не могу сказать, что лично натыкался на истории об этом в книгах. Не могу вспомнить, что нас учили этом на уроках о древних временах. Могу вспомнить лишь россказни, будто где-то по пути, ещё можно наткнуться на странные углубления массивных лап, что так и не заросли травой, или не почили под толщей земли.

А так, это хорошо укреплённый рынок. Не больше. Я доскрипел сюда по утрамбованной грязи. Плечо затекло. Поясница ныла.

Ворота распахнуты настежь — мирное время, никому нет дела до хромого путника с поклажей на спине.

Двое крепких ребят у ворот. Даже не глянули. Я прошёл под аркой, и меня накрыло.

Рынок — неблагодарное испытание. Казалось бы, со временем чувства притупляются, но здесь это почему-то не работает.

Теснота, гомон. Пота и пряности. Десятки наречий и сорванных голосов. Телеги с репой, лотки с рыбой, какой-то заезжий артист жонглирует тлеющими углями под аккомпанемент дудки.

Приходится лавировать между тучными купчихами и босоногой шушерой, придерживая рюкзак, чтобы не зацепить кого тушкой. Народ расступался нехотя. Что взять с калеки? На конкурс не завлечь. Сапоги не предложить. Разве что вдвое дешевле — за пол пары, так сказать.

И всё же, кому-то я понадобился.

— Эй! Хромой!

Я не обернулся. Голосов много, зовут всякого.

— Да ты, с мешком! Погоди!

Ага, — подумал я. — Сейчас.

Правда, ёрничать мне довелось недолго, и я остановился. Не из желания или большого интереса. Меня хватили за локоть. Я обернулся. Мужик, чистый на удивление, посмотрел на меня, прищурился и сразу же отвернулся.

— Слышишь, я к тебе обращаюсь, — сказал он, глядя на свой прилавок.

— Пойдём, — я повернулся, поковылял за ним.

Мужик был невысокий. За прилавком встал на что-то, чтоб выглядеть внушительнее. Лицо ему явно вытесал кто-то неумелый: нос крупный, похоже ломаный. Глаза загнали глубоко, стружка сбилась в лукавый прищур. Он улыбнулся, обнажил редкие зубы.

— Это мозгляк у тебя на поясе? — кивнул он на тушку. Прежде посмотрел по сторонам, боясь, видимо, что кто-то услышит.

— Кто? — Я машинально коснулся бедра. Мозгляком эту медузу называли редко.

— Ну паразит. К башке присасывается. Серая такая склизь.

Это уже было больше похоже на простого торгаша.

Я посмотрел на самодельную сушилку, потом на него.

— Он.

Лавочник хмыкнул. Поводил пальцем по столешнице, посмотрел на указательный палец. Прищурился сильнее.

— Не светил бы таким добром.

— Уж так и добро?

— А то не знаешь?

— Слышал, — ответил я, — да только думал врут.

— А засушил тогда зачем? — он снова улыбнулся.

— Попробовать хотел. Говорят, вкусный.

Он хмыкнул. Я повторил за ним.

— Куплю, — он хотел сразу же назвать цену, но замялся. — Куплю за два.

Он выложил пару золотых. Восьмигранник с выпуклыми краями. С одной стороны, Соломон Первый в профиль. С другой Сакрит — бывший питомец Смертодержца.

Я помедлил. В голове промелькнуло: дешево.

Вот и грех, — подумал я следом.

Но тушка занимала место, воняла и привлекала внимание. Вернее, могла бы привлечь ещё не раз.

Я развязал верёвку, снял паразита и протянул через прилавок. Лавочник принял его двумя руками, как святыню, перевернул, пощупал.

— А потрошков, случайно, нет?

— О как, — улыбнулся я. Полез в рюкзак, нащупал флягу. Протянул ему.

Он открыл, принюхался. Зажмурился, будто пробуя дорогое вино. Радостно вздрогнул — мелкая, быстрая дрожь, которую он не смог скрыть.

— Полтора ещё, — сказал он, не разжимая век.

— И флягу.

Он открыл глаза, посмотрел на меня с лёгким прищуром.

— Тогда один и флягу.

Я сложил руки на прилавке, наклонился чуть ближе.

— Полтора, — повторил я, — и флягу.

Он опять оскалился. Жёлтые редкие зубы, мне казалось, я видел в них упрёк.

— Договорились, — он нырнул под прилавок. Повозился, звякнул чем-то, потом вынырнул с плоской флягой из тёмного металла. На боку была выбита рожа — гоблинская, с высунутым языком.

— Вот, — он швырнул её мне. — Гоблинская. Только выбирай чем наполнить. Не сохнет. И не протекает, — он хохотнул. — Сама наполняется.

Я поймал флягу, на ощупь — лёгкая, кожаная нашивка на донышке. Сунул в сумку, вместе с золотом.

— Если ещё поймаешь — приноси, — бросил он напоследок. — Лучше живым весом.

Я обернулся, но возле него уже толпились. Хотел кивнуть, но он даже не косился в мою сторону. Оставалось лишь брести дальше. Я и пошёл. Сквозь толпу, сквозь гомон, сквозь запах жареного лука и лошадиного навоза.

Ноги гудели. Протез начал натирать культю. Придётся остановиться где-то, сменить портянку.

Я выбрался из внешнего круга прилавков. За широкой, выложенной камнем дорогой, остановился у колодца. Набрал ведро. Умылся. Наполнил флягу. Отпил сразу же. Увлёкся, осушил. Фляга стала легче, но тут же прибавила в весе.

Я вернул её в сумку. Предстояло прорваться через внутренний круг. Потребовалось пару минут, чтобы решиться.

Лучший выход насквозь, — говорил отец. И, пожалуй, это единственная мудрая мысль, что срывалась с его уст.

Дети шныряли под ногами, какая-то торговка ругалась на мальчишку, опрокинувшего корзину с яблоками. Я перешагнул через рассыпавшиеся плоды и вышел на открытое пространство.

Наконец-то, — подумал я, но радоваться было рано.

Я уткнулся в плотный ряд рабочих спин. Потёртые, согнутые, тяжёлые. Люди глазели на что-то, видать, очень важное. Может, очень красивое. Я обошёл эту живую стену. Заметил душащую брешь. Протиснулся. Застыл.

Посреди площади, прямо под обветшалым гербом Цзецзы, стоял человек. Добротный чёрный дублет с серебряной вышивкой — не купец, не дворянин, скорее управляющий или сборщик податей. Длинное лицо, узкие глаза, гладко выбритый, с кольцом на безымянном пальце — крупный рубин в массивной оправе. В одной руке он держал поводок из тонкой, хищно поблёскивающей цепи.

На конце поводка было то, на что таращились все.

Суккуба. Тварь высшей степени.

Она была обнажена полностью. И, кажется мне, иначе быть не могло. Кожа её — нежная, с перламутровым отливом, где-то переходящая в легчайшую синеву, словно её плоть впитывала сумерки. Фигура — безупречная, текучая, такая, что любая художница в мире молилась бы о праве изобразить её. Грудь высокая, живот подтянутый, бёдра — мягкий, опасный изгиб. Ноги идеально человеческие, без копыт, без чешуи. Крылья — полупрозрачные, будто из застывшего дыма, сложены за спиной. Хвост — длинный, изящный, с сердцевидным остриём — висел неподвижно.

Одно «но». Вернее сказать, два, но касательно второго я не уверен. Тело её было покрыто шрамами. Не полевая слава бойца. Мельчайшие, правильные, тонкие линии — от шеи до щиколоток, от запястий до самого низа живота. Их наносили с болезненным, почти любовным вниманием. Кто-то очень долго, очень методично учил её, что она — вещь.

На левом плече — клеймо. На правом бедре — ещё одно. Сложный знак. Я в таких не разбираюсь. Может, герб одного из южных родов. На шее — тонкий ошейник из того же металла, что и цепь.

Человек дёрнул поводок. Суккуба пошатнулась — и пошла. Как дрессированная лошадь, что выучила, что дёргать можно только в одну сторону.

Я смерил себя. Это случилось непроизвольно. Нет, не усмирение. Я, почему-то, потянулся к ножу. Только перед этим — мысль догнала меня чуть позже — я пытался вынуть меч. Дурная привычка. Меча-то у меня уж год как нет.

Поделом, — так сказал бы Свет.

Отсоси у огневика, — так бы ответил я.

Хорошо, что мы не общаемся.

Я смотрел им вслед вместе со всеми. Смотрел, как она касается камня чистыми ступнями с идеальными пальцами. Смотрел пока они не скрылись из виду.

И когда живая стена наконец выдохнула, я опомнился вместе с ней.

Как можно вожделеть ноги? Более того, как можно воротить нос от того, что служит опорой? Не могу понять. Средний палец не той длинны — брак. Ногти торчат не так — брак. Хотя вот её ножки, вроде как были ничего. Даже уличная грязь не рискнула пристать к её стопе. Быть может, в этом дело? Не в проблеме с башкой, а в каком-то сокровенном моменте. Например, в таком, чтобы изобразить таверну в виде двух отрезанных ног Колосса.

Не мне его судить. Главное, что пойло здесь пристойное. Я допивал уже вторую кружку, но комнату снять так и не решился.

Упёрся о стол, поднялся. Трактирщик заметил, окликнул девицу, что присела за столик к какому-то проезжему рыцарю. Пока та соизволила подняться, я уже доскрипел до стойки.

— Неймётся? — буркнул мужик.

— Привычка, — я протянул кружку.

— Далеко собрался?

— Сюда.

— Чем торгуешь?

— Мозгляки.

Трактирщик понимающе кивнул, протянул мне кружку.

— Присяду здесь?

— Валяй, — он взял тряпку, принялся начищать стекло.

— Дорогие? — я кивнул на стаканы.

— Эти-то? — он ухмыльнулся. — Дешевле чем хотел.

— Хрупкая вещь.

Он поставил стакан на стойку днищем вверх. На нём красовалась гоблинская морда с мясистым языком наружу.

— Давно в ходу?

Он пожал плечами, забрал стакан. Вернул на стойку к остальным.

— Не знаю, — сказал он, приветствуя кого-то.

Я обернулся. В дверях стоял сгорбленный мужичок. Он прошёл вдоль стены к стойке.

— Всё готово, — трактирщик постучал кружкой по стойке. Девица подскочила, склонилась в лёгком, виноватом поклоне. Я взглянул на неё. Вернее, лишь на ту часть, что вздымалась и виднелась только лучше, при её глубоком вдохе.

Выдохнули мы вместе. Тяжело. Я проводил и встретил её взглядом. Девушка протянулся сгорбленному какой-то массивный узелок. Он склонился чуть ли не в двое, взял его дрожащими руками и вышел так же. Дверь решила хотела проверить его решимость. Перегородила путь. Он навалился на неё всем весом, пока не понял, что та открывается в другую сторону. Я хмыкнул.

Вот и новый грех.

— Чьих? — я потряс кружкой.

— Прислуживает Эдварду.

— А это кто?

— На площади был сегодня? — мужик вернул мне полную кружку.

Я кивнул.

— Охотник. Эдвард Вуд. Прогуливается с трофеем раз в неделю.

— Островитянин?

— Не знаю, — он оттопырил губу. — Не спрашивал.

— А где обитает этот Вуд?

— А тебе зачем?

— Хочу увидеть, как живёт коллега по цеху.

— А ты… — уголки его губ поползли вверх.

— Капитан четвёртого полка Идущих к Свету. Участвовал в последнем походе на Брешь, — я хотел было выпрямиться, как полагается, но вовремя понял, как это глупо. — Ныне в отставке.

— Паладин — редкий гость, — он понимающе кивнул. — Если нужно что: комната, похлёбка, девочка, может — только скажи. Денег не возьму.

— А за пиво?

— И за пиво.

— Так, что насчёт Вуда?

— Да, — он подал пару кружек девушке, вновь вернулся ко мне. — Возле выхода, что в сторону Изнанки. Там, где ржавая земля.

— Стоит в первых рядах?

— Будет, — он потёр бороду, — наверное. Давно не пытались.

Я кивнул.

— А дом какой? Как выглядит?

— Самый богатый, естественно, — ответил он, будто удивившись моему невежеству.

— Ну да. Как иначе.

Я выпил ещё один. Поблагодарил. Вышел из трактира, как и кривой служка, только с дверью не боролся. Рынок всё ещё гудел. Только уже где-то вдали. Я обернулся, слишком быстро, наверное, и прилавки качнулись. Я вспомнил тяжёлые чёрные корабли, что дожидаются своего часа в бухте Вал-Краса. И, что таить, готов был пуститься в пляс. На пару движений меня бы вполне хватило.

Эй навались! Рвутся жилы!

Чёрный туман пожрал маяк!

На большее меня не хватило. Слёзы опалили нижнее веко. Я сглотнул и поскрепел к воротам, где по словам трактирщика жил Вуд.

Не соврал. Домина его теснился среди прочих, низкорослых и хиловатых. Ютился — точное слово в этом случае. Будь его воля — не хозяина, а дома — он смял бы соседей, выложил из их покошенных тел забор и разбил бы внутри садик, на манер тех горных монастырей, что я видел когда-то. Камни, жёсткая трава, прозрачное озерцо.

Созерцай и мысли — так, кажется, говорят их монахи.

Свет горел в единственном окне второго этажа. Калитка оказалась открытой. Я шагнул во двор, булыжная дорожка вывела к крыльцу, и я застыл на мгновение, глядя вверх. Свет горел, но за стеклом не шевелилось ни одной тени.

Дверь поддалась беззвучно.

Хорошо смазана — мысль пришла одобрительная, и я сам удивился её спокойствию. Наверное, всё ещё сказывалось пиво. Да, сейчас я мог свалить на алкоголь любую глупость. Даже эту.

Я прикрыл за собой створку — негоже оставлять вход нараспашку. Задвинул щеколду: никто не должен помешать.