Развод. Однажды ты поймешь, что потерял

Я варю кофе, жарю яичницу. После завтрака сажусь за компьютер и захожу на сайт своего агентства. Он скучен и не информативен до безобразия. Вот с него и начнем. Я делаю пометки в блокноте. А потом вспоминаю о том, что даже не знакома с теми людьми, которые там сейчас работают. За последние пару лет я бывала там несколько раз, и мне даже представляли сотрудников, но их имена и фамилии не отложились у меня в памяти. Сейчас мне за это ужасно стыдно.

— Евгения Михайловна, доброе утро! — приветствует меня наша домработница Марина Сергеевна. — Я собираюсь на рынок.

Обычно за выходные я составляю примерное меню на неделю — Ник любит разнообразие в еде, и мы с Мариной стараемся сделать так, чтобы блюда не повторялись. Но сейчас меня настолько не волнует этот вопрос, что я отдаю всё в руки домработницы. Если Никита будет чем-то недоволен, то он не только завтракать, но и обедать, и ужинать может в ресторане.

Звонок от отца раздается после обеда. К тому времени я уже успеваю изучить бухгалтерскую отчетность своей компании и прийти в ужас — активы фирмы за три года сократились почти наполовину, а кредиторская задолженность, напротив, выросла. И никого, похоже, это совершенно не волновало. Хотя по крайней мере одного человека это должно было волновать — меня! Но что толку сейчас себя ругать?

— Папа, как хорошо, что ты позвонил! У меня есть к тебе несколько вопросов!

— Подожди, Женя! Давай потом.

Его голос такой усталый, что я сразу начинаю беспокоиться.

— Что-то случилось? Ты на работе?

— А где еще я могу быть? — раздраженно интересуется он. — Разумеется, на работе! Сегодня с утра я пригласил к себе аудиторов — не тех, что проводили у нас проверку, а совершенно других. Я работал с ними когда-то давно. Они изучили нашу отчетность и тот аудиторский отчет, что был по ней составлен. Конечно, это лишь беглый взгляд, но и его оказалось достаточно, чтобы поставить под сомнение ту информацию, которая написана в отчете. Похоже, реальная картина сильно отличается от того, что мне хотели показать. И не только мне, разумеется, но и другим акционерам.

— Но ведь ваши аудиторы не стали бы искажать информацию просто так, — осторожно говорю я. — Значит, кто-то им за это заплатил.

— Конечно! — соглашается отец. — С ними работал твой муж. Так что, возможно, ты была права насчет него. А я, старый идиот, ошибался.

Он расстроен, обеспокоен и винит во всём себя. А самоедство у нас, Аргуновых, в крови. Я тоже часто им занимаюсь.

— Папа, ты ни в чём не виноват, — торопливо говорю я. — Ты просто доверился близкому человеку. И это я уговорила тебя заняться здоровьем и отойти от дел. Кто же мог знать, что всё так повернется?

— Ну, ничего, мы еще повоюем, — усмехается он. — Я назначил на вечер заседание совета директоров. А до этого поговорю с Никитой. Ему придется дать мне ответы на весьма неудобные вопросы. Но прежде я хотел спросить тебя — если дело окажется настолько серьезным, как я предполагаю, и я обвиню твоего мужа в мошенничестве и буду настаивать на возбуждении дела, ты не станешь просить меня его пожалеть?

Я отвечаю не сразу. Я всё еще нахожусь в прежней системе координат, где Никита — один из двух самых близких мне людей. И перестроиться не так-то просто. Каждый раз мне приходится снова и снова напоминать себе, что он меня предал. И не только меня.

— Нет, — наконец, выдыхаю я. — Не буду.

И всё равно, когда я кладу трубку, мне не по себе. И я уже ни на чем не могу сосредоточиться. Выключаю компьютер, берусь за книжку, которую начала читать несколько дней назад. Но в текст я тоже не могу погрузиться.

Марина Сергеевна зовет меня обедать. И я что-то ем, но даже не понимаю, что. Все мои мысли сейчас там, в папином кабинете. Я не могу не думать о том, что там происходит.

Как поведет себя Никита, когда поймет, что его разоблачили? И что было причиной того, что он так поступил? Он делал это намеренно? Выводил деньги фирмы через сомнительные сделки на свои счета? Или просто оказался никудышным руководителем и наделал случайных ошибок?

И я снова жду папиного звонка.

Звонок раздается ближе к вечеру. Но на экране телефона высвечивается имя Татьяны.

— Да, слушаю!

— Женя, срочно приезжай! — она рыдает в трубку.

По спине пробегает холодок от нехорошего предчувствия, а руки начинают дрожать.

— Что случилось?

— Миша… Мишу…, — она не может говорить и сбивается сразу же, как только произносит имя отца.

— Да говори же! — кричу я.

— Мишу парализовало!

Глава 11

Отец лежит в отдельной вип-палате, и меня туда пропускают даже в неприемные часы.

— Как хорошо, что ты пришла! — Татьяна вскакивает со стула, на котором сидела. — Я просто не знаю, что делать! Женя, он даже не шевелится!

Я уже успела поговорить с врачом. У папы случился инсульт. Острое нарушение мозгового кровообращения. Часть мозга поражена, и из-за этого многие функции организма утрачены на время или даже навсегда. У отца двустороннее нарушение подвижности, он не может пошевелить ни руками, ни ногами. И говорить он тоже не может.

— Объясни, что случилось, — прошу я. — Я так и не поняла, что ты сказала по телефону.

Да, собственно, по телефону она не сказала почти ничего. Только рыдала в трубку.

И сейчас она тоже шмыгает носом, готовая вот-вот снова расплакаться. И чтобы этого не допустить, я задаю ей еще несколько вопросов.

— Где он в это время был? Дома? На работе? Когда он звонил мне утром, он говорил, что будет работать до самого вечера. Что он созвал совет директоров.

— Да-да, он до обеда был на работе, — она собирается с силами и всё-таки начинает отвечать. — А потом приехал домой, сказал, что ему предстоит серьезный разговор, который он не хотел бы вести в офисе. Наверно, боялся, что там может кто-то подслушать.

— Разговор? С кем он разговаривал? Ты была дома? Ты слышала что-нибудь?

Я стараюсь говорить негромко, но от волнения голос повышается словно сам по себе, и Татьяна настороженно косится в сторону кровати. Но папа не подает никаких признаков того, что он нас слышит. Но даже если он и слышит нас, вряд ли сейчас это именно то, что его волнует. В таких ситуация бизнес отходит на второй план, потому что становится ясно, что главное в жизни — совсем другое. Здоровье, любимый человек, семья.

— Эти вопросы ты можешь задать своему мужу, — шипит почти мне на ухо Татьяна. — Потому что разговаривал Миша именно с ним.

Нечто подобное я и предполагала, и всё же ее ответ приводит меня в дрожь.

Папа не хотел разговаривать с Ником в офисе при посторонних. Неужели, он еще надеялся, что всё прояснится и окажется совсем не таким, как мы предполагали? Он всё-таки хотел утаить шило в мешке.

— Неужели ты совсем ничего не слышала? — продолжаю допытываться я.

Конечно, я спрошу об этом и Некрасова. Но скажет ли он мне правду? А так у меня будет возможность сравнить его ответ с тем, что слышала Таня.

— Я не имею обыкновения подслушивать, — она обиженно поджимает губы. — Они закрылись в кабинете. По-твоему, я должна была стоять под дверью?

— Нет, конечно. Прости, — торопливо говорю я. — Но, может быть, они разговаривали достаточно громко?

Она снова смотрит на отца, словно пытается решить, не будет ли ответ на мой вопрос предательством его интересов.

— Под конец разговора они уже почти орали, — вздыхает она. — Но там уже шли такие взаимные оскорбления, повторить которые я ни за что не решусь. Насколько я поняла, Миша считал, что Ник его предал. А тот пытался оправдаться.

— Папе стало плохо во время разговора?

Таня качает головой:

— Нет. Никита к тому времени уже ушел. Миша позвал меня в кабинет и попросил сварить ему кофе. Сказал, что ему нужно сделать еще несколько звонков, а потом он придет на кухню, выпьет кофе и снова поедет на работу. Как раз на этот совет директоров. Я сварила кофе, сделала несколько бутербродов, а он всё не выходил из кабинета. И было уже не слышно, чтобы он кому-то звонил. Я забеспокоилась, заглянула к нему, а он уже лежал у дивана. Увидел меня и что-то промычал. Говорить он уже не мог.

Она снова плачет. Судя по всему, больше ничего она не знает.

Я подхожу ко кровати. Непривычно видеть отца таким беспомощным. Я привыкла к тому, что он всегда был энергичным и сильным. Кто знает, сколько еще он пробудет в таком состоянии? И сможет ли вообще стать прежним?

И врач пока тоже не может сказать нам ничего конкретного.

— Вы же понимаете, скорость восстановления зависит от множества факторов. Прежде всего, от размера и локализации очага некроза. Больного доставили к нам довольно быстро, но он уже не молод, и у него были проблемы со здоровьем и до этого. Более точно сказать что-либо можно будет только после того, как мы проведем инструментальные и лабораторные исследования. Но, к сожалению, иногда даже самое интенсивное лечение не помогает добиться нужных результатов.

Он убеждает нас, что нам сейчас нет никакого смысла оставаться в больнице на ночь. Лучше приехать утром, выспавшимися и отдохнувшими. А за папой будет обеспечен надлежащий присмотр.

Мы выходим из больницы вместе с Татьяной. Она собирается вызывать такси, но я веду ее к своей машине. Я и сама растеряна, но мачеха словно вовсе выбита из колеи. Ее шатает, и мне приходится взять ее под руку и помочь ей сесть на пассажирское сиденье рядом со мной. И пока мы едем, она тихо спрашивает:

— Женя, что мы сейчас будем делать? Как мы без него? Я же совсем-совсем ничего не знаю.

— Будем надеяться, что он скоро придет в себя, — я не уверена в этом, но если я буду думать по-другому, то просто сойду с ума. — Да, возможно, он будет слаб, но главное, чтобы он по-прежнему здраво мыслил и мог говорить.

— А если нет, Женя? — шепчет она. — Что будет с фирмой, если он не сможет ей управлять? Там и так всё очень сложно, а без него там всё накроется медным тазом. И что будет со мной и с Федей? У меня же нет собственных денег. Всё всегда оплачивал Миша.

Сначала я хочу рассердиться на нее за такие мысли. А потом понимаю, что в ее положении такая паника вполне простительна. Она привыкла к тому, что всем ее обеспечивал мой отец. И ее, и моего брата. А теперь какое-то время отца не будет рядом. И ей придется думать обо всём самой.

Я довожу ее до дома, отказываюсь от предложения выпить чаю и еду к себе домой. Мне нужно срочно поговорить с Некрасовым. Только он может рассказать, о чём они разговаривали с папой. И что вообще происходит в фирме моего отца.

Вот только захочет ли он это рассказать?

Глава 12

Но Ника дома еще нет. И даже если представить, что он был на совете директоров. А он обязан был там быть, ведь именно он — генеральный директор. Хотя в итоге этот совет наверняка отменили, потому что его председатель оказался в больнице.

Когда звонит телефон, я вздрагиваю и судорожно пытаюсь найти его в сумочке. Может быть, это Таня? Или из больницы?

Но нет, это оказывается старый папин друг Павел Ильич Зарецкий — тот самый, что намекнул ему на возможное мошенничество в компании.

— Женя? Ты одна? Мужа нет рядом?

Последний вопрос звучит немного двусмысленно, но я на него отвечаю.

— Это хорошо, — откликается он. — Сначала позволь сказать, что мне очень жаль, что Михаил попал в больницу. Я надеюсь, что с ним всё будет в порядке, он мужик крепкий и упрямый. Но то, что это случилось именно сейчас, весьма некстати. Не обижайся, что я так говорю. Если бы твой отец мог сейчас разговаривать, он бы сказал тебе то же самое.

— Павел Ильич, а вы откуда про папу узнали? — лепечу я. — Вам Таня позвонила?

— Я сам ей позвонил. Когда до Миши не дозвонился. Потому что нужно было начинать заседание совета директоров, а его всё не было. А это было важное заседание, которое он точно не захотел бы пропустить.

— А мой муж там был?

— Был, разумеется. Но это было уже не принципиально, потому что заседание так и не состоялось. В нём без твоего отца уже не было никакого смысла.

— А что вы собирались на нём обсуждать?

Неужели отец хотел при всех назвать Никиту мошенником? Нет, он не стал бы так поступать. Даже если бы это было правдой. Даже если бы у него были доказательства. Он просто сделал бы так, чтобы Ник отошел от дел. Он сумел бы заставить моего мужа это сделать. Но признаваться своим коллегам и подчиненным, что зять столько лет обманывал его, он бы не стал.

— Вопрос слияния нашей компании с одним из наших конкурентов. Не знаю, говорил ли тебе отец про это или нет.

Да, что-то такое он говорил, но вскользь. Отец не считал нужным грузить меня такой информацией. Он искренне полагал, что женщине в бизнесе не место. Он обмолвился только о какой-то сделке, против которой он выступал, и не стал посвящать меня в подробности.

Кажется, Зарецкий понимает мой ответ безо всяких слов с моей стороны и торопливо добавляет:

— Это предложение мы получили буквально на днях. И сразу стало понятно, почему кто-то пытался нас скомпрометировать. Кто-то делал всё, чтобы подмочить нам репутацию и лишить нас значимой части клиентов. Чтобы заставить нас согласиться на эту сделку на невыгодных для нас условиях. На заседании мы хотели говорить именно об этом.

— Папа был против этой сделки? — спрашиваю я.

— Конечно! — подтверждает Павел Ильич. — Собственно, он мог решить этот вопрос и сам — у него же контрольный пакет акций. Но он хотел поставить нас в известность. И я был намерен его поддержать. Вот только теперь всё изменилось. И твой отец может лишиться своей компании, если тот, кто будет распоряжаться его акциями, проголосует на собрании акционеров не так, как он хотел.

— Распоряжаться его акциями? — не понимаю я. — Разве кто-то может это делать, кроме него самого?

Такое предположение кажется мне чудовищным. Папа еще жив, и он поправится. Как мы можем это обсуждать?

— Женя, я понимаю, что тебе неприятно об этом думать, но если мы ничего не предпримем сейчас, то потом будет уже поздно.

— А что мы можем предпринять? — тихо спрашиваю я.

— Действовать нужно быстро, Женечка! У твоего мужа двадцать пять процентов акций, он может инициировать созыв общего собрания акционеров и поднять на нем вопрос о слиянии.

— Но пока папа в больнице, на таком собрании не будет кворума.

Это понимаю даже я, хотя я отнюдь не юрист. Так что беспокойство Зарецкого по этому поводу кажется мне преувеличенным.

— Да, — соглашается он. — Но в этом случае может быть созвано новое собрание акционеров, а повторное собрание будет считаться правомочным даже если на нем присутствуют акционеры всего с тридцатью процентами голосов. Никите достаточно будет заручиться поддержкой еще пары мелких акционеров. И на таком собрании он примет то решение, которое захочет протолкнуть.

У меня кружится голова. Слишком много потрясений для одного вечера.

— А вы думаете, что Никита имеет в этой сделке какой-то интерес?

— Да, Женечка, я в этом почти не сомневаюсь. Как раз сегодня днем твой отец выдвинул версию, что человеком, который пытается утопить наш бизнес, может быть твой муж. Зачем ему это? Да кто же знает? Возможно, конкуренты пообещали оставить его на посту генерального и после объединения компаний. А может быть, он получил от них деньги. За такую сделку они бы не поскупились заплатить. А когда они поглотят наш бизнес, ничто не помешает им выкинуть нас с этого корабля.

— И что же делать? — тихо спрашиваю я.

Когда папа очнется и поймет, что его компании больше нет, это может его добить.

— Нам нужно получить контроль над его акциями и проголосовать на собрании так, как проголосовал бы он сам.

— Получить контроль? — я всё еще не вполне его понимаю. — Но как это можно сделать?

— Михаила можно признать недееспособным, и тогда право распоряжаться его имуществом получит его опекун. И этим опекуном должна стать ты, Женя!

Признать папу недееспособным? Нет, ни за что! Всё во мне протестует против этой мысли. Он же не инвалид и не ребенок. Он взрослый умный человек, который никогда не простит мне, если я на это пойду.

Я не могу понять, какое решение будет правильным. И спросить совета мне не у кого. Да, возможно, Зарецкий прав. Но что, если он преследует в этом какие-то собственные интересы? Теперь я уже боюсь кому-то доверять.

— Женя, если мы будем медлить, то Никита отберет у тебя всё. Неужели ты не хочешь ему помешать?

Я слышу звук подъезжающей к дому машины и вздрагиваю.

— Павел Ильич, спасибо, я всё поняла. Но сейчас я не могу об этом говорить. Приехал Никита.

Глава 13

— Ты как? Была у отца в больнице? — с порога спрашивает он.

Я киваю и в ответ тоже спрашиваю:

— А что у вас на работе? Папа говорил, что сегодня должен был состояться совет директоров.

— Должен был. Но не состоялся. Мы его перенесли. Надеялись, что Михаил Георгиевич сможет присоединиться к нам через несколько дней.

Нет, через несколько дней отец точно не сможет заседать ни в каких советах. Думаю, Ник понимает это и сам.

— А еще он говорил, что на совете должен был обсуждаться вопрос о слиянии с какими-то конкурентами.

На самом деле это говорил мне не отец, а Зарецкий, но я не хочу, чтобы Никита знал, что я с ним разговаривала. Сейчас я смотрю прямо ему в глаза, но мои слова, кажется, ничуть его не смущают.

— Да, так оно и есть, — признает он. — И очень жаль, что мы это не обсудили. Я понимаю, что ты со мной сейчас не согласишься, но в этом объединении на самом деле что-то есть. Впрочем, это разговор не для позднего вечера.

— А о чём вы говорили с папой? Ему же стало плохо сразу же после этого.

В моем голосе звучат обвиняющие нотки, и Ник это чувствует.

— Женя, я не сказал ему ничего такого, чего бы он не знал и сам. И если ты хочешь сказать, что это я виноват, что у него случился инсульт, то ты не права. Да, мы поругались. Но лишь потому, что он обвинил меня в том, что я тебе изменил. И возможно, если бы ты накануне не сказала ему этого, то ничего бы не случилось.

— Что? — я возмущенно охаю. — Значит, это я во всём виновата?

Он хмыкает:

— Я этого не говорил. А сейчас, извини, я хотел бы отдохнуть. И тебе самой тоже не помешает это сделать.

Вот и весь разговор.

Не знаю, как Ник, а я долго не могу заснуть, а утром просыпаюсь уже после того, как он уезжает на работу. Наспех завтракаю и еду в больницу.

И потом эта последовательность действий повторяется каждый день на протяжении недели. Мы с мужем почти не видимся дома и едва ли обмениваемся при встречах хоть несколькими фразами.

Через неделю лечащий врач говорит, что папу могут выписать из больницы. Некоторое улучшение его состояния наблюдается, но оно настолько мало, что оптимизма не внушает. У него чуть двигается левая рука, и он пытается что-то говорить, но получается только мычание.

К такому Татьяна оказывается не готова.

— Женя, но что мы будем делать с ним дома? — вопрошает она сквозь слёзы. — Ему нужен квалифицированный медицинский уход, а я даже не умею делать уколы. В больнице ему будет лучше. И если Федя увидит отца в таком состоянии, он может испугаться.

Моему младшему брату шесть лет, и я понимаю, что в этом она права. Но в целом не могу с ней согласиться.

— Они не смогут держать папу в больнице долгое время. Да и ему самому наверняка хочется домой. Значит, придется нанять сиделку и найти медсестру, которая будет приходить хотя бы раз в день.

— А деньги, Женя? — в панике спрашивает она. — Где я возьму на это деньги? Я понятия не имею, сколько средств на Мишиных счетах. И у меня нет к ним доступа. Я даже не знаю, что мы с Федей будем есть через пару дней, когда закончится то, что есть на моей карте.

В прежнее время я попросила бы денег у Ника. Тогда мы были семьей. А сейчас? Из-за болезни отца я отложила вопрос с разводом, но понимаю, что должна об этом задуматься.

— Боюсь, Женя, нам придется объявить Мишу недееспособным, — Таня виновато отводит взгляд. — Думаю, ты и сама понимаешь, что без этого не обойтись.

Мачеха интересовалась делами нашей компании еще меньше, чем я сама. И теперь ее слова о недееспособности заставляют меня нахмуриться.

— Кто тебе посоветовал это?

— Я обращалась к юристу, — она поджимает губы. — А что еще мне оставалось делать? Я должна оплачивать коммуналку и частный детский сад, платить домработнице, покупать продукты и одежду. И это вовсе не предательство Миши! Как только он поправится, он станет распоряжаться всем сам. Это вынужденная мера.

Мне больно об этом думать, но я вынуждена с ней согласиться. Я уже знаю, что заседание совета директоров состоялось, и на нём было принято решение о проведении внеочередного общего собрания акционеров. И если мы не хотим потерять компанию, нам надо поторопиться.

— Наверно, ты права, — киваю я.

Ее лицо сразу проясняется. Должно быть, она ждала от меня возражений.

— Как хорошо, что ты это понимаешь, Женя! Тогда я попрошу юриста подготовить все необходимые документы.

— И я готова быть папиным опекуном, — добавляю я.

— Что? — она снова напрягается. — А почему ты? Вообще-то это я его жена.

— А я — его дочь, — парирую я. — И его опекуну придется распоряжаться не только его деньгами, но и его акциями, и долями в компаниях. Ты готова ходить на всякие собрания и отстаивать наши интересы?

— А почему бы и нет? — она воинственно вскидывает голову. — Чем я хуже тебя? Ты такая же домохозяйка.

Мне всегда казалось, что она способна думать только о собственной внешности и о брендовых шмотках. Хотя она и сейчас думает как раз о них. Беспокоится, как бы ее ни лишили привычной роскоши. Как будто бы я стала это делать.

— Таня, это не слишком разумно, — еще пытаюсь возражать я, но уже понимаю, что это бесполезно. — Я не собираюсь претендовать на папины деньги. Сейчас меня интересуют только акции, и то не сами по себе, а как возможность принять то решение, которое хотел принять папа.

— Послушай, Женя, я не хочу с тобой ссориться, но я сейчас не могу тебе доверять. Миша говорил мне, что твой муж пытался навредить его компании. И он наверняка захочет сделать это снова. И сделает это, если акции будут у тебя. Он как обычно сумеет тебя уговорить, и ты поступишь именно так, как он хочет. Ты слабохарактерная, ты можешь признаться в этом хотя бы самой себе?

Я едва не плачу от обиды. Но мне нечего ей возразить. Разве она поверит, если я скажу, что сама сейчас не доверяю Никите? Конечно, не поверит.

И она — мать. Она пытается сейчас отстаивать не только свои интересы, но и интересы Феди.

И всё-таки я упрямо говорю:

— Кто будет папиным опекуном, будет решать суд. Потому что я тоже намерена подать документы на опекунство. И не думай, что ты сможешь расходовать деньги так, как тебе заблагорассудится. Ты должна будешь отчитываться перед органами опеки.

Но она лишь пожимает плечами:

— Ничего, отчитаюсь. А что касается суда… То я и в суде молчать не буду. Я и там скажу, что это Никита пытался нас разорить, и если опека будет отдана тебе, то ни мне, ни моему сыну ничего не достанется. А Федя — несовершеннолетний, и суд должен будет это учесть.

Глава 14

Папу выписывают из больницы и перевозят домой. Для него обустраивается специальная комната с большой кроватью с антипролежневым матрасом. Татьяна нанимает круглосуточную сиделку. Во что это обходится, я даже не спрашиваю. Пока деньги в долг дают Зарецкий и еще кое-кто из папиных друзей.

А вот Федю мачеха пока отправляет к своей матери в Краснодарский край. Это я полностью одобряю. Ребенку пока лучше не видеть папу в таком состоянии.

Документы на опекунство подаем мы обе. Но суд выбирает Татьяну. Но Зарецкий изначально предупреждал меня, что так и будет.

— Она его жена, а значит, часть их имущества нажита совместно. И у них несовершеннолетний сын, как она тебе и сказала. Так что всё логично.

На суде мачеха тоже заявляет про то, что Ник пытался наложить лапы на фирму отца. И хотя самого Некрасова на суде нет, я не сильно протестую против ее слов. Потому что так оно и есть. Поэтому решение суда не становится для меня шоком.

Когда мы выходим на улицу, Татьяна подходит ко мне:

— Женя, ты меня не ненавидишь? К тебе это не имеет никакого отношения. Это просто способ защиты. Уверена, Миша меня поймет. А с тобой, надеюсь, у нас всё будет как раньше.

Мы обнимаемся. Но я понимаю, что как раньше уже не будет.

Со всеми личными делами у меня толком не получается сосредоточиться на работе. Хотя один раз в свое пиар-агентство «Безупречный имидж» (нет, ну надо же было папе придумать такое название!) я всё-таки наведываюсь.

Знакомлюсь только с директором — высоким худым молодым человеком в очках.

— Влад Зайцев, — так он себя называет.

Надо сказать, на зайца он и похож — на того, который в старом советском мультике про Винни-Пуха.