Светлая на (всю) твою голову, Каратель

Лика, наверное, ищет меня. Или ругается с Демьяном. Анника и Юлия Олеговна… они думают, что я исчезла навсегда.

Без мысли, на чистом, животном порыве, я делаю рывок. Не к овощам. К порталу. К этому светящемуся окну в нормальный мир.

Я не думаю о том, что будет, когда я пролезу. Не думаю о том, что это может быть ловушка. Я просто хочу домой. Хочу обратно. Сейчас.

Успеваю сделать два быстрых шага, я уже тянусь к мерцающему краю разрыва…

Сильная, холодная рука хватает меня за талию и резко оттягивает назад. Я вскрикиваю, потеряв равновесие, и падаю спиной на грудь Ратибора. Он держит меня одной рукой, прижимая к себе.

— Куда, сумасшедшая? — его голос звучит у меня прямо над головой, низко и опасно. — Тебя же разорвёт на части. Материя портала нестабильна для живых существ без защиты. Ты хочешь превратиться в фарш?

— Отпусти! — я начинаю биться, вырываться, толкаться локтями. Отчаяние придаёт сил. — Отпусти меня! Я хочу домой! Это же мой мир! Там! Отпусти!

Я бьюсь, мои босые пятки шлёпают по его ногам, кулаки молотят по его руке, держащей меня. Это бесполезно. Он крепок, как скала. Но я не сдаюсь. Слёзы злости и бессилия заливают лицо.

И вдруг он отпускает меня.

Не оттого, что я его поборола. Он просто разжимает руку. Я, не ожидавшая этого, падаю на колени на холодный каменный пол, спотыкаюсь, хватаюсь за край стола, чтобы не упасть лицом вниз.

Поднимаю голову, чтобы что-то крикнуть. И замираю.

Ратибор стоит, глядя на свою руку — ту самую, которой он держал меня. На его бледной коже, на тыльной стороне ладони и на предплечье, видны… отметины. Не царапины от моих ногтей.

Что-то вроде лёгких ожогов. Полосы, которые светятся изнутри слабым, золотистым светом. Точь-в-точь как светился мой барьер на площади.

Он медленно переводит взгляд и смотрит на меня. И его глаза… они вспыхивают жёлто-алым. Ярким, как расплавленное железо. В них нет гнева. Только неподдельный интерес.

Встаю на ноги и пячусь от него, натыкаясь на всё подряд.

— Я… я приготовлю борщ, — лепечу я, сама не понимая, почему говорю именно это. Мозг в панике хватается за первую попавшуюся мысль. — Хороший борщ. Вы же хотели, чтобы я приготовила… я приготовлю. Только не надо на меня так смотреть…

Он не слушает. Он делает шаг вперёд. Ещё один. Алое свечение в его глазах не гаснет, оно пульсирует в такт чему-то.

— Как? — спрашивает он. Голос звучит тише, но в нём появилась новая, колючая нота. — Как ты это сделала?

— Вот… вот так, — мямлю я, держась за стол для опоры. — Я… я просто вырывалась. Я не хотела… Я не знаю, что это!

— Ты обожгла меня, — констатирует он и снова смотрит на свою руку. Светящиеся полосы уже бледнеют, исчезают. — Своим светом. В состоянии паники, без концентрации. Интересно. Очень…

Он поднимает взгляд. Алый свет в его глазах, наконец, угасает, сменяясь привычным холодным блеском, но в глубине остаётся что-то новое — жадное, цепкое.

— Список продуктов, — говорит он, и его голос снова становится повелительным, ровным. — Для твоего… борща. Что ещё нужно?

Я стою, дрожа, и пытаюсь сообразить. Борщ. Нужен бульон. Мясо. Но какое?

Я девушка, которая до вчерашнего дня ела пельмени и гречку. Я питалась в институтской столовке и не думала, что от моей стряпни будет зависеть милость Владыки…

— Говядина, — выпаливаю я первое, что приходит в голову. — Или свинина. Лук репчатый. Лавровый лист. Соль. Томатная паста. Или помидоры. Капуста. Сметана.

Я говорю это на автомате, глядя не на него, а на портал, который всё ещё висит в воздухе за его спиной, мерцая тёмными всполохами.

Дом… там мой дом, но переход убьёт меня. А какая разница, если мне всё равно не жить? Он вообще мог соврать, чтобы удержать меня. Может, рискнуть?

Глава 9

Ратибор слушает, кивает. Потом снова щёлкает пальцами.

Я вздрагиваю от звука, но на этот раз не отпрыгиваю. Просто смотрю.

Из портала, прямо на стол рядом с овощами, начинают падать новые продукты. Кусок мяса — обычный, красный, с жирком. Луковица в золотистой шелухе. Банка с надписью «Томатная паста» кириллицей. Пакетики с лаврушкой и перцем. Пакет соли. Бутылочка с уксусом.

И даже небольшой глиняный горшок, из-под которой тянет кисловатым запахом сметаны. У кого он это спёр?

Кажется, я теперь понимаю бабушек, которые говорят, что если что-то пропало — это чёртик взял поиграть. Ну, Ратибор — не чёртик, и вряд ли вернёт, что взял, но явно из той же оперы…

Все продукты выглядят такими земными и родными. Но на этой инфернальной кухне они смотрятся дико, нелепо и бесконечно желанно.

Портал гаснет, исчезает с тихим шелестом.

Ратибор подходит ко мне. На этот раз осторожно. Он смотрит на мои руки, потом на своё предплечье, где уже не осталось и следа от ожогов.

— Удивительно, — произносит он почти шёпотом. Потом поднимает руку и… касается.

Не хватает. Не держит. Кончиками пальцев он проводит по моей щеке. Его прикосновение по-прежнему холодное, но теперь в нём нет той прежней леденящей пустоты. Есть… напряжение. Как от прикосновения к оголённому проводу, который может ударить.

Я замираю, не в силах пошевелиться.

— Я с нетерпением жду, — говорит он, его голос становится низким, вкрадчивым, — когда смогу попробовать тебя на вкус.

Я хлопаю глазами. Мозг, застывший от страха и неожиданной нежности, с трудом переваривает слова.

— Вы… имели в виду попробовать борщ… — говорю я глупо.

Ратибор усмехается, от этой усмешки вокруг его глаз появляются лёгкие морщинки.

— И его тоже, — соглашается он, и его палец скользит с моей щеки к углу губ, задерживаясь там на мгновение. Потом он отнимает руку, разворачивается и отходит к одному из столов, опираясь на него, как на трибуну. — Ну что ж, повариха. Ты получила всё, что просила. Время пошло. Покажи, на что способна твоя… человеческая кулинария.

Он смотрит на меня. Взгляд тяжёлый, ожидающий. И я понимаю, что игра началась по-настоящему. И ставки только что взлетели до небес. Потому что теперь он заинтересован не только как исследователь. Теперь он заинтересован как… как кто? Как охотник, почуявший необычную дичь?

Боюсь даже представить, что он имел в виду, говоря, что хочет попробовать на вкус меня… если плохо сварю борщ, он сварит меня?

Я отворачиваюсь, хватаю со стола мясо. Уточнять не хочу, лучше погрузиться в работу. Вдруг ему понравится моя стряпня, и он ничего мне не сделает…

Делаю глубокий вдох, пытаясь загнать подальше дрожь в руках.

Смотрю на мясо, на овощи, на банку с пастой. Руки дрожат. Не от холода — от этого его взгляда, от этих слов, от пальца, который всё ещё горит на моей губе.

— Нож есть? — спрашиваю не оборачиваясь.

— Сейчас будет.

Щелчок, к котором я уже равнодушна. На столе рядом с мясом материализуется нож. Обычный, кухонный, с чёрной рукояткой. Не инфернальный, не светящийся. Просто нож.

— Вода?

— Там. — Он кивает куда-то в угол.

Там действительно есть раковина. Чёрный камень, из стены бьёт тонкая струя воды. Подхожу, начинаю мыть овощи. Свёкла пачкает руки бордовым. Картошка скользкая, мокрая.

За моей спиной тишина. Я чувствую его взгляд между лопаток. Он не двигается, почти не дышит. Просто смотрит.

— Вам обязательно стоять над душой? — не выдерживаю я.

— Да, — отвечает он спокойно. — Это самое интересное, что происходило на этой кухне за последние лет сто.

— Сочувствую вашей кухне, — бурчу.

Он не отвечает. Я чищу картошку. Нож слушается плохо, кожура сходит неровными ломтями. В моём мире я готовила, но там всё было проще. Там от моей стряпни не зависела моя невинность…

Мясо режу дрожащими руками. Куски получаются разного размера — одни толстые, другие тонкие. Я впервые готовлю такое сложное блюдо, зачем я только сказала, что буду готовить его?

— Кастрюля, — бросаю я.

Щелчок. На плиту, вернее, на эту странную штуку с разноцветными огнями — опускается тяжёлая чёрная посудина. Не кастрюля. Котёл. Самый настоящий котёл, как у ведьм на Хэллоуин. Наверное, у Лики есть такое.

Я смотрю на него. Потом на Ратибора.

— Вы издеваетесь?

— Это единственная ёмкость для варки, — он пожимает плечами. — Мои повара готовят иначе.

— Верю, — бормочу я.

Ставлю котёл на синий огонь. Он греется быстро, почти мгновенно. Бросаю мясо. Оно шкворчит, подпрыгивает. Заливаю водой. Вода прозрачная, но в этом котле кажется чёрной.

Лук режу и плачу. Не от лука — от бессилия. Слёзы текут по щекам, я вытираю их тыльной стороной ладони, пачкая лицо свекольным соком.

— Тебе помочь? — голос Ратибора звучит неожиданно близко.

— Нет, — огрызаюсь я. — Справлюсь.

— Упрямая, — смеётся он, чуть не прижимая меня к столу. — Мне нравится.

— Просто боюсь, что вы что-то натворите с моим борщом, а потом заставите меня расплачиваться.

— М-м, — смеётся он и отходит.

Чищу свёклу. Тру её на тёрке, которая тоже появилась после щелчка. Пальцы скользкие, красные. Я похожа на мясника-неудачника.

Потом в ход идёт капуста, кладу её в отдельную посуду. Добавляю уксус. Капаю от души. Мама, когда учила меня готовить, говорила: «Уксус не соль, его много не бывает». Кажется, я тогда её неправильно поняла, аромат по кухне разлетается совсем не такой, как на нашей домашней кухне, когда мама готовила.

В котёл летит картошка, морковь, лук. Томатная паста. Соль — на глаз. Перец — горсть. Лаврушка — три листа.

Всё это варится, булькает. Пахнет по-человечески, хоть и не так, как я привыкла.

Размешиваю деревянной ложкой, которая материализовалась в моей руке без просьбы.

Всё. Борщ готов. Или не борщ. Или чёрт знает что.

Накладываю в тарелку. Белая, простая, без узоров. На тёмном столе она светится, как луна. Наливаю бордовую жижу. Сверху — ложка сметаны.

Поворачиваюсь. Ратибор стоит там же, где и стоял. Ждёт.

— Вот, — ставлю тарелку перед ним. Руки трясутся, бульон плещется через край. — Ваш… ужин.

Он берёт ложку. Медленно опускает в тарелку. Зачерпывает. Подносит ко рту.

Я смотрю, как он осторожно погружает ложку в рот. И не боится же… жуёт. Его лицо — каменное. Ни одной эмоции. Ни намёка на удовольствие или отвращение.

Он просто ест. Ложку за ложкой. Молча. Не отрывая от меня взгляда.

Это пытка. Настоящая.

— Ну? — не выдерживаю я. — Вкусно?

Он проглатывает очередную ложку, аккуратно кладёт прибор на стол.

— Скажи сначала ты, — кивает на вторую тарелку. — Попробуй.

Неужели я справилась? Воодушевление переваливает через край. Я хватаю ложку. Зачерпываю. Пробую.

И чуть не давлюсь. Что это за гадость?! Мне конец…

Глава 10

Кислый. Не просто кислый — уксусный, химический, выедающий нёбо. Я переборщила. Сильно. Катастрофически. Овощи разварились и превратились в кашу, а мясо неимоверно жёсткое. Это не борщ. Это… гадость.

Я смотрю в тарелку, и мне хочется провалиться сквозь этот чёрный камень прямо в преисподнюю. Там, наверное, не так стыдно, как здесь.

И как мне теперь выкрутиться? Я отлично помню, что на кону, но я не собираюсь потворствовать прихотям этого Карателя. Мне плевать, что он там думает, моя невинность ему не достанется!

— Должен ли он быть таким кислым? — с любопытством спрашивает Ратибор.

Кажется, он даже не зол.

— Нет, — выдавливаю я. — Не должен.

И зачем я это сказала? Надо было сказать, что да! Он же наверняка не пробовал другого борща. Хотя кто мешает для сравнения щёлкнуть пальцами и притащить сюда блюдо из любого ресторана.

— Но ты сделала его таким. Почему? — продолжает он свой допрос, а я подвисаю.

Зачем его служанка делала ту отвратную кашу, если он мог просто щёлкнуть пальцами? Может, в той каше было что-то?..

— Потому что я… — слова застревают в горле, а мозг судорожно работает, разрываясь между ответом и мыслями о каше. — Это мой первый борщ. Настоящий. Я переборщила с уксусом. И вообще… я никогда не была хорошим поваром. Я не умею готовить. Совсем.

Вываливаю на него всё, что у меня на душе. Врать я не могу. Обманывать даже этого Тёмного Владыку нехорошо. Неправильно, да и ему не составит труда проверить мои слова. Так я хотя бы честной останусь.

Он смотрит на меня. Ждёт. Чего ждёт?

— Но, — добавляю я отчаянно. — Борщ на Земле — это… это как зелье! Да! У каждой хозяйки он свой. Уникальный. Моя бабка, если бы она у меня была, варила бы кислый. Я просто… унаследовала.

— Зелье, — повторяет он задумчиво. — Значит, одни хозяйки варят еду. Другие — зелье. А третьи…

Он смотрит на мою тарелку. Потом на меня. Договаривать не надо. Отраву, как я…

— Если не нравится, можете не есть! — выпаливаю я, чувствуя, как щёки заливает краска. — Я не заставляю!

— Я не говорил, что мне не нравится, — отвечает он спокойно и снова берёт ложку.

Я смотрю, как он ест. Ложка за ложкой. Без удовольствия, но с какой-то упрямой методичностью. Как будто решает задачу. Как будто этот прокисший уксусный борщ — эксперимент, который нужно довести до конца.

Может, у него пунктик на доведении дел до логического завершения?

Я тоже ем. Молча. Глотаю кислую жижу, почти не жуя. Это ужасно. Но это лучше, чем та каша, которую мне приносили. Та была пресной и мёртвой. В этом борще хотя бы есть жизнь — пусть кривая, кислая, неудачная, но настоящая.

Мы сидим в тишине. Слышно только, как ложки звенят о тарелки.

Я ем ещё пару ложек и отставляю тарелку.

— Всё, — говорю в пустоту. — Сыта.

Ратибор откладывает свою ложку. Его тарелка пуста. Он доел всё.

— Ты удовлетворила свой голод? — спрашивает он.

Я поднимаю на него глаза.

— Какое вам дело? Изверг, — огрызаюсь.

— Никакого, — он спокойно выдерживает мой взгляд. — Я просто хочу убедиться в том, что ты больше не голодна.

— Тоже мне заботливый нашёлся, — бурчу еле слышно.

— Можно и так назвать, — соглашается он. — Хочу напомнить о том, что стояло на кону.

Я замираю. Ложка выскальзывает из пальцев, со звоном падает на камень.

— Вы же сказали… — голос срывается. — Вы ели. Вы доели всё. Значит…

— Значит, что? — он наклоняет голову, разглядывая меня.

— Значит, вам понравилось! — почти кричу я. — Или хотя бы не понравилось! Вы не сказали, что не понравилось!

— Но я и не сказал, что понравилось.

Это правда. Он не говорил. Ни да ни нет. Просто ел.

— Вы… вы…

— Я услышал твою теорию про уникальное зелье каждой хозяйки, — перебивает он. — Она интересна. Но она не отменяет нашего пари. Ты проиграла, Аллани. Твой борщ — кислый, разваренный и несъедобный для нормального существа.

— Но вы же съели!

— Я Каратель. Я могу есть всё. Вопрос не в том, могу ли я. Вопрос в том, должно ли мне это нравиться.

Он встаёт из-за стола. Огибает его, медленно, плавно. Подходит ко мне. Крокодил хренов, поди, и гвозди переварит, если приспичит…

— Теперь ты пойдёшь в постель, — говорит он.

Я вскакиваю, табуретка с грохотом падает на пол.

— Что?! С чего это?! — голос срывается на визг. — Я не… я не буду…

— Я обещал, что если мне не понравится, мы вернёмся в покои, и я займусь тобой как с пленницей, — он останавливается в шаге от меня. — Мне не понравилось. Ты — пленница. Я — Каратель, который ждал от тебя совсем другого вкуса.

— Но ты ел! — от страха перехожу на ты и начинаю пятиться. Упираюсь спиной в холодную стену. — Ты не сказал сразу! Это нечестно!

— Честно? — он наклоняется, приближая своё лицо к моему. — Ты хотела сбежать в портал. Ты обожгла меня. Ты сварила уксусный суп с мясом и назвала его «уникальным зельем». И ты говоришь мне о честности?

Я открываю рот, чтобы возразить, и не могу. Потому что он прав. Во всём.

— Значит, ты, простите, вы должны… — шепчу я. — Должны меня… наказать?

— Должен, — подтверждает он.

Я зажмуриваюсь, готовясь к чему-то страшному. К боли. К холоду. К тьме, которая поглотит меня без остатка. Мало ли что он там имел в виду, говоря про то, что будет обращаться со мной как с пленницей…

Но вместо его гнева и боли я чувствую его губы на своих.

Поцелуй холодный. Не ледяной, как я ожидала, а прохладный, как глоток родниковой воды в жару. Он не грубый. Он медленный, тягучий, будто Каратель пробует меня на вкус — так же, как пробовал мой уксусный борщ. Вдумчиво. Обстоятельно.

Я не отвечаю, признаться, я не особо-то и могу. В мире, который создала для меня подруга, не было «моего парня». Никто не целовал меня на выпускной, на вечеринке… да я и не ходила на эти вечеринки. Было не до них…

Я стою, прижатая спиной к стене, и чувствую, как пальцы Ратибора скользят по моей шее, находят венку, которая умопомрачительно стучит, замирают там.

Когда он отстраняется, то смотрит в мои распахнутые глаза.

— Да, — говорит он тихо. — Так и думал.

— Что? — выдыхаю я от искреннего шока.

— Ты слаще, чем я мог себе представить, — отвечает он. И уходит. — А теперь марш в кровать, я не шутил, — бросает он, не глядя на меня. — Раз не смогла удовлетворить меня своей стряпнёй, придётся постараться иначе.