Прометей сегодня

— Я думаю, что мы еще не все проверили. Но да, шансы тают.

— Что вы предлагаете?

— Я предлагаю встретиться. Втроем — вы, я, Линдквист. Не по телефону. Есть вещи, которые нельзя обсуждать по телефону.

— Когда?

— Я могу прилететь через неделю. Устроит?

— Устроит.

Он отключился. Бомж на соседней скамейке запел что-то неразборчивое — то ли «Владимирский централ», то ли церковный гимн, не разобрать. Алексей сидел и смотрел на осколки бутылки, которые блестели на солнце, как маленькие бриллианты.

Через неделю они встретились снова. На этот раз Бергстрём прилетел один, без ассистентки и без чиновника. Они встретились не в гостинице, а в маленьком кафе на Чистых прудах, где подавали плохой кофе и хорошие круассаны. Сели за столик в углу, подальше от окон.

Бергстрём выглядел уставшим. Мешки под глазами, седая щетина — видимо, тоже перестал бриться. Он заказал двойной эспрессо и выпил залпом, не поморщившись.

— Я говорил с Линдквистом, — сказал он без предисловий. — Он в ярости. Говорит, мы не имеем права даже обсуждать это.

— А вы?

— А я считаю, что не имеем права не обсуждать.

Официантка принесла кофе. Бергстрём подождал, пока она отойдет, и продолжил:

— Я перебрал все варианты, Алексей. Все, включая те, за которые меня бы выгнали из Королевской академии наук. Клонирование ткани гипофиза in vitro — технология не отработана, нужны годы. Ксенотрансплантация — выращивание человеческих клеток в животных — этический кошмар, и все равно не работает. Поиск других доноров — мы проверили почти два миллиона образцов, и это капля в море. Чтобы найти второго такого же, нужно типировать всю планету. Это десятилетия и миллиарды долларов.

— Значит, альтернативы нет.

— Значит, альтернативы нет, — повторил Бергстрём как приговор. — Есть только мальчик.

Они помолчали. В кафе играла тихая музыка — что-то из восьмидесятых, Алексей не узнавал мелодию. За соседним столиком пара студентов целовалась, не обращая внимания на окружающих.

— Я не буду этого делать, — сказал Алексей.

— Я знаю.

— И вы не будете?

— Я — Бергстрём запнулся. — Я не знаю. Я думал, что смогу. В Уппсале, в тиши кабинета, все кажется простым. Утилитарная этика: один против восьми миллионов. Любой калькулятор скажет — жертвуй одним. Но когда я представляю этого мальчика я не могу. Не могу.

— Значит, мы оба ничего не сделаем.

— Да. И восемь миллионов в год будут умирать.

Кофе остыл. Алексей пил его холодным, не чувствуя вкуса.

— Эрик, — сказал он медленно, — вы сказали, что Линдквист в ярости. А что именно он сказал?

— Сказал, что это убийство. Что никакая цель не оправдывает убийство ребенка. Что мы, врачи, должны лечить, а не решать, кому жить. Он идеалист, в хорошем смысле слова. Но он не видел этих цифр — каждый день, как мы. Он не просыпается в три ночи от мысли, что пока он спит, умирают люди, которых можно было бы спасти.

— А кто видел? Кто еще видел эти цифры?

Бергстрём внимательно посмотрел на него.

— К чему вы клоните, Алексей?

— К тому, что мы с вами — не единственные, кто знает. Есть еще люди. Ваши спонсоры, например. Вы сказали — шведский онкологический фонд. Кто в попечительском совете?

— Там разные люди. Врачи, бизнесмены, бывшие политики. Я не говорил им деталей. Только общие слова — что ведутся перспективные исследования.

— Но они могут узнать.

— Могут. Если захотят.

— А если узнают — что они сделают?

Бергстрём отставил чашку. Долго смотрел в окно, где по Чистопрудному бульвару катили велосипедисты и мамаши с колясками.

— Они сделают то, что всегда делают люди, когда узнают, что можно спасти миллионы ценой одной жизни. Они найдут того, кто согласится. Не мы с вами. Кто-то другой. Кто-то, у кого меньше моральных ограничений.

— Значит, это случится в любом случае. Рано или поздно.

— Похоже на то.

Алексей вдруг понял, что чувствует облегчение. Странное, противоестественное облегчение — как будто он сбросил с плеч груз, который нес слишком долго. Решение ускользало из его рук. Он больше не мог его контролировать. И это было почти приятно — перестать быть ответственным.

— Тогда я хочу кое-что попросить, — сказал он.

— Что именно?

— Когда это случится если это случится пусть ему не будет больно. Пусть он не узнает. Пусть все будет тихо и быстро.

Бергстрём долго смотрел на него. Потом кивнул.