Прометей сегодня

Алексей посмотрел на него. Хороший парень. Толковый. Глаза честные, открытые — такие были у него самого лет пятнадцать назад, пока жизнь не отшлифовала до состояния серого придорожного камня.

— Ничего не случилось. Работай.

Костя кивнул и исчез. Дверь закрылась мягко, почти беззвучно.

Алексей повернулся к компьютеру и открыл почту. Письмо ушло, подтверждение о доставке уже висело во входящих — автоматический ответ от сервера «Nature». Теперь оставалось только ждать. Рецензирование займет месяц-два. Потом правки, потом публикация — если примут. А примут обязательно. Такие статьи не отклоняют.

Он вдруг подумал: а что будет после публикации? Сыворотка не работает без гипофиза. Он напишет в статье «донор с уникальным профилем», но мир захочет конкретики. Фармкомпании, лаборатории, правительства — все захотят повторить результат. Они попытаются найти донора самостоятельно — и не найдут. Потому что вероятность — один на миллиард. Тогда они придут к нему. «Доктор Князев, где вы взяли исходный материал? Мы проверили все доступные базы, мы типировали сотни тысяч образцов. Такого профиля нет нигде. Объяснитесь».

И тогда начнется ад.

Он отогнал эту мысль, как отгоняют назойливую муху — резким движением головы. Рано. Слишком рано думать об этом. Сначала публикация, потом реакция, потом уже — решение проблемы. Может быть, за эти месяцы что-то изменится. Может быть, он найдет другой способ синтеза. Может быть, окажется, что мутации на мышах — случайность, и с человеческими клетками все будет иначе. Может быть, мальчик умрет сам — от несчастного случая, от болезни, просто от того, что дети иногда умирают, и тогда проблема решится без его участия.

Он поймал себя на этой мысли и замер.

Он только что пожелал смерти семилетнему ребенку.

Нет, не пожелал. Просто допустил такую возможность. Это другое. Это научное мышление — рассматривать все варианты, даже самые неприятные.

Он закрыл лицо руками и посидел так минуту. Кожа на ладонях была сухая, с трещинками от частого мытья и спирта. От рук пахло лабораторией — всегда пахло, этот запах не вымывался даже горячей водой с мылом, он въедался в поры и оставался там навсегда.

В обед он вышел на улицу. Дождь кончился, но небо оставалось серым, низким, как ватное одеяло. Он купил в ларьке сосиску в тесте и дрянной кофе в бумажном стаканчике, сел на скамейку в сквере перед институтом. Рядом на газоне голуби дрались за хлебную корку, которую бросила старушка на соседней скамейке. Старушка была в платке и старом пальто с лисьим воротником — воротник облез, из-под него торчала желтая ткань. Она смотрела на голубей и улыбалась беззубым ртом.

Алексей пил кофе и думал о том, что было бы, если бы он не стал вирусологом. Пошел бы в хирурги, как Андрей. Или вообще уехал бы в деревню, разводил кроликов, забыл бы про науку, про рак, про стволовые клетки. Жил бы простой жизнью, где самое сложное решение — забить ли кролика на мясо сегодня или подождать до зимы.

Но он стал вирусологом. И решение уже принято.

Вечером он позвонил матери. Она жила в Подольске, в старой пятиэтажке, где они жили с отцом, пока отец не умер. Мать почти не выходила из дома — ноги болели, сердце шалило, да и незачем было выходить. Все, что ей было нужно, приносила соседка тетя Рая — хлеб, молоко, лекарства из аптеки.

— Алеша, ты чего не звонишь? Я волнуюсь, — голос у матери был слабый, дрожащий, но она бодрилась. Всегда бодрилась, даже когда отец умирал.

— Работа, мам. Много работы.

— Ты себя береги. Ты у меня один остался. Если с тобой что случится, я не переживу.

— Ничего со мной не случится.

Они помолчали. В трубке было слышно, как у матери тикают настенные часы — те самые, с кукушкой, которые отец привез из ГДР в восьмидесятом. Кукушка давно сломалась, но часы ходили.

— Ты что-то невеселый, — сказала мать. — Я по голосу слышу.

— Устал просто. Проект сложный.

— Ты бы бросил этот проект. Нашел бы что-то попроще. Зачем тебе эти сложности?

— Не могу, мам. Это важно.

— Что важного? Люди болеют, люди умирают — всегда так было. Ты всех не спасешь.

Он хотел сказать: «А я могу. Могу спасти. Почти всех». Но вместо этого сказал:

— Ты права. Ладно, мам, мне бежать. Завтра позвоню.

— Позвони. Обязательно позвони. И поешь горячего, не сиди на одних бутербродах.

— Хорошо.

Он положил трубку и остался сидеть в темноте. Свет он не включал — в окно падал уличный фонарь, и этого хватало, чтобы видеть очертания мебели. Комната казалась чужой, как будто он пришел в гости к кому-то незнакомому и ждал хозяина.

Через три дня позвонил Андрей.

— Ты чего трубку не берешь? Я тебе третий раз звоню.

— Занят был.

— Слушай, я по делу. Помнишь мальчика, Дениса? Ну, которого я оперировал после аварии?

У Алексея сжалось в груди.

— Помню. А что?

— Его выписывают на следующей неделе. Перелом сросся хорошо, сотрясение прошло без последствий. Я тут подумал — может, ты хочешь с ним встретиться?

— Зачем?

Андрей помолчал.

— Ты же тогда спрашивал про его анализы. Я не дурак, Леша. Я видел твое лицо, когда ты их открыл. У тебя такое выражение было Как будто ты привидение увидел.

— Не придумывай.

— Я и не придумываю. Я просто предлагаю. Если тебе нужно с ним поговорить или еще что-то — могу устроить. Я договорюсь с заведующей детдома, скажу, что нужно наблюдение после травмы. Никто ничего не заподозрит.

Алексей молчал. В трубке потрескивало.

— Леша, ты там?

— Я тут.

— Ну так что? Приедешь?

— Когда?

— В пятницу. Часа в три. Я как раз дежурю, могу тебя провести.

Алексей закрыл глаза. Он не хотел видеть этого мальчика. Не хотел смотреть в его серые глаза, которые он видел только на фотографии. Не хотел представлять, как этот мальчик дышит, смеется, ест манную кашу. Потому что тогда мальчик перестанет быть абстрактным «донором» и станет человеком. А убить человека сложнее, чем убить абстракцию.

— Хорошо, — сказал он. — Я приеду.

В пятницу он вышел из дома в восемь утра, хотя до больницы было час езды. Он не мог сидеть на месте. Он ходил по городу — сначала по бульварам, потом свернул на Тверскую, дошел до Кремля, постоял на Красной площади среди туристов, которые фотографировались на фоне собора. Он смотрел на них и думал: «Они не знают. Никто из них не знает. Мир вот-вот изменится, а они селфятся и покупают магнитики».

Странное чувство — знать то, чего не знает больше никто на планете.

В час он сел в метро и поехал на юг. Больница была старая, советской постройки, с облупленным фасадом и пандусом, который явно пристроили недавно — бетон был светлее, чем стены. Он прошел через проходную, показал пропуск, который ему выписал Андрей, и поднялся на третий этаж.

Андрей ждал его у ординаторской.

— Привет, — он хлопнул Алексея по плечу. — Выглядишь получше, чем в прошлый раз. Но все равно на бомжа похож. Ты когда в последний раз спал?

— Сегодня.

— Врешь. Ладно, пойдем. Мальчика сейчас приведут.

Они прошли в пустую палату — койки были застелены, тумбочки пусты. Андрей сказал, что палата для осмотров, сюда водят детей из детдома на плановые проверки.

— Ты только не пугай его, — сказал Андрей. — Он вообще-то спокойный парень, но после аварии немного замкнутый. С врачами общается нормально, а с незнакомыми стесняется.

— Я не буду пугать.

За дверью послышались шаги и детский голос:

— А зачем меня опять к доктору? Я же уже здоров.

— Проверить надо, — ответил женский голос, видимо воспитательница. — Это ненадолго.

Дверь открылась.

Алексей увидел его. Мальчик был маленький — меньше, чем он ожидал. Тощий, в мешковатой курточке, из которой явно вырос. Темные волосы, стриженные под машинку. На щеке — бледный шрам, оставшийся после аварии. Глаза серые, спокойные, смотрели настороженно, но без страха.

— Здравствуй, Денис, — сказал Андрей. — Это мой коллега, доктор Князев. Он посмотрит твои анализы.

— Здравствуйте, — сказал мальчик тихо.

У Алексея пересохло в горле.

— Здравствуй.

Мальчик сел на стул, который ему указал Андрей. Воспитательница осталась в коридоре — Андрей сказал, что осмотр займет пятнадцать минут. Денис сидел смирно, сложив руки на коленях. Алексей заметил, что ногти у него обгрызены — как у него самого в детстве.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Алексей. Вопрос был глупый, дежурный, но ничего другого он не придумал.

— Хорошо. Нога уже не болит. Только когда дождь — немножко ноет.

— Это нормально. Переломы всегда реагируют на погоду.

Мальчик кивнул. Помолчали.

— У тебя там, — Денис показал пальцем на карман халата, — ручка течет.

Алексей опустил взгляд. Из нагрудного кармана действительно расплывалось синее пятно — шариковая ручка потекла, как всегда бывает с дешевыми ручками. Он вытащил ее, завернул в салфетку.

— Вот черт.

Мальчик улыбнулся — в первый раз. Улыбка была робкая, неуверенная, как будто он не привык улыбаться чужим людям.

— У нашего учителя по рисованию тоже все время ручки текут. Он говорит — это потому что руки кривые.

— Наверное, и у меня кривые.

Андрей кашлянул и вышел, сказав, что ему нужно к другому пациенту. Алексей остался с мальчиком вдвоем. Он не знал, о чем говорить. Он вообще не умел говорить с детьми. У него не было детей — не сложилось. Жена ушла пять лет назад, как раз из-за этого: он все время пропадал в лаборатории, а она хотела семью, детей, дачу на выходные. Он не винил ее. Она была права.

— А вы кто по специальности? — спросил Денис.

— Вирусолог. Изучаю вирусы.

— Это чтобы вакцины делать?

— В том числе.

— Я знаю. Я «Ералаш» смотрел, там мальчик говорил — у меня дедушка вирусолог, он вирусы вынюхивает. Смешное слово — вынюхивает. Как собака.

— Примерно так и есть.

Мальчик снова улыбнулся, но тут же посерьезнел.

— А у меня дедушки нет. И бабушки нет. Только родители были, и они умерли.

Алексей не знал, что ответить. Взрослые в таких случаях говорят «мне очень жаль» или «они сейчас на небесах». Но это было бы враньем. Ему не было жаль — он не знал родителей этого мальчика. И про небеса он ничего не знал.

— Это тяжело, — сказал он наконец.

— Да, — Денис кивнул. — Сначала было очень тяжело. А теперь ничего. Привык.

Семилетний ребенок говорил о смерти родителей с интонацией человека, который привык к потерям. Это было страшнее всего.

Алексей вдруг представил, как этот мальчик лежит на операционном столе. В операционной холодно — всегда холодно, даже летом. Лампы светят ярко, так ярко, что закрытые веки не спасают. Анестезиолог вводит наркоз, мальчик считает до десяти и засыпает. И больше не просыпается.

Он тряхнул головой, отгоняя картинку.

— А у вас дети есть? — спросил Денис.

— Нет.

— Жалко. Вы добрый.

Алексей не нашелся что сказать. Посидели еще минуту. Потом Андрей вернулся и сказал, что осмотр окончен. Денис слез со стула и пошел к двери. На пороге обернулся.

— Доктор Князев, а вы еще придете?

— Не знаю. Может быть.

— Приходите. С вами интересно. Вы не задаете глупых вопросов, как другие доктора.

И ушел.

Алексей остался сидеть в пустой палате. В окно било серое ноябрьское солнце. Он думал о том, что мальчик сказал: «Вы добрый». Если бы он знал. Если бы он только знал, о чем думает этот добрый доктор, пока смотрит в его серые глаза.

Вечером он вернулся в лабораторию. Женька и Костя уже ушли. Он открыл холодильник с образцами и долго смотрел на пробирки с сывороткой. Их было двадцать штук, пронумерованных и датированных. Двадцать доз лекарства, которого хватило бы на клинические испытания первой фазы. Лекарства, которое уже спасло бы двадцать жизней, если бы он мог его применить.

Но он не мог. Потому что для каждой партии нужен новый материал. А материал — это гипофиз мальчика по имени Денис, который любит манную кашу и говорит «приходите еще».

Он закрыл холодильник и сел за стол. Включил компьютер, открыл файл со статьей. Нашел раздел «Материалы и методы» и долго смотрел на строчку про донора. Потом выделил ее курсором.

И стер.

Он не будет публиковать формулу. Не сейчас. Может быть, никогда.

Он найдет другой способ. Синтезирует аналог. Проверит каждую аллель в геноме. Переберет все возможные комбинации. На это уйдут годы. Десятилетия. Может быть, вся жизнь. Но он не убьет этого мальчика.

И восемь миллионов в год будут умирать.

Он сидел и смотрел в экран, где мигал курсор на пустом месте. За окном стемнело. В лаборатории было тихо, только холодильник гудел, отсчитывая время. И Алексей Князев, вирусолог, тридцати восьми лет, человек, который нашел лекарство от рака, заплакал — впервые за восемь лет, с тех пор как умер отец.

Он плакал тихо, беззвучно, закрыв лицо руками. Слезы текли сквозь пальцы, капали на клавиатуру, на стол, на распечатку статьи, где в графе «Материалы и методы» теперь зияла пустота.

Где-то далеко, в детском доме на юге Москвы, мальчик по имени Денис ложился спать. Он обнимал плюшевого медведя Гошу и думал о странном докторе, у которого в кармане потекла ручка. Он не знал, что этот доктор только что принял решение, которое убьет восемь миллионов человек в ближайший год. И еще восемь — в следующий. И еще.

Но он, Денис, будет жить.

Груз молчания

Прошло полгода. Зима в том году выдалась снежная, сугробы лежали выше колена, и город задыхался в пробках. Алексей запомнил эту зиму как череду серых дней, слившихся в один бесконечный вторник. Он просыпался, шел на работу, возвращался домой, ложился спать. Между этими точками была пустота, заполненная рутиной — анализ данных, проверка образцов, ответы на письма, которые не имели значения. Статья так и осталась неотправленной. Он не стер ее — просто спрятал в папку с ничего не говорящим названием «Черновики_2019» и не открывал.

В лаборатории все шло своим чередом. Женька защитила кандидатскую и теперь ходила счастливая, с новым кольцом на пальце — ее парень сделал предложение аккурат перед Новым годом. Костя уволился в феврале, ушел в частную компанию, где платили втрое больше. На его место взяли новую девочку, Марину, прямо с университетской скамьи, восторженную и старательную. Она смотрела на Алексея с обожанием, потому что читала его старые статьи в «Вирусологии» и считала его светилом. Он не разубеждал.

Светило. Светило, которое погасло полгода назад и теперь только делало вид, что горит.

Он перестал бриться через день. Сначала это было «забыл», потом «лень», а к марту он уже носил бороду — неровную, с проседью, которая старила его лет на десять. Мать, увидев его по видеосвязи, всплеснула руками: «Ты на бомжа похож!» Он отшутился: «Мода такая, мам. Все вирусологи сейчас с бородами». Она не поверила, но спорить не стала — в их семье вообще не любили спорить, все конфликты решались молчанием.

О Денисе он не забывал ни на день. Мальчик жил где-то на периферии сознания, как заноза, которую не вытащить — вроде и не болит, а нажмешь неловко, и стреляет остро, до слез. Алексей ловил себя на том, что смотрит на детей в метро — примерно того же возраста, в таких же дешевых курточках. Вглядывался в лица, выискивая знакомые серые глаза. Ни разу не нашел.

Он не звонил Андрею. Андрей звонил сам — раз в месяц, не реже, с неизменным «как дела, старик?». Алексей отвечал «нормально», и они говорили о футболе, о ценах на бензин, о том, что опять снегопад и коммунальщики не справляются. Ни слова о мальчике. Ни слова о том вечере, когда Алексей вышел из больницы с таким лицом, что Андрей, провожая его до метро, дважды спросил: «Точно все в порядке?».

В порядке. Конечно, в порядке. Просто человек, который держал в руках лекарство от рака, решил его не публиковать. Просто восемь миллионов человек в год. Просто мальчик спит с плюшевым медведем и не знает, что его гипофиз — самая дорогая железа на планете.

В начале апреля все изменилось.

Алексей сидел на утренней планерке, которую проводил заведующий лабораторией профессор Григорьев — старый, грузный, с одышкой и привычкой повторять одно и то же дважды. Планерки были скучные, Алексей обычно отключался и думал о своем, но в этот раз зав вдруг сказал то, от чего у Алексея холод прошел по спине.

— Коллеги, на следующей неделе к нам приезжает делегация из Стокгольма. Вы, наверное, слышали — лаборатория Бергстрёма. Они занимаются стволовыми клетками, онкология. Очень серьезные ребята, публикации в Nature, Science. Хотят посмотреть наше оборудование, поговорить о сотрудничестве.

Алексей замер.

Бергстрём. Эрик Бергстрём — швед, специалист по генной терапии рака. Они встречались на конференции в Женеве три года назад. Бергстрём тогда выступал с докладом о персонализированной онковакцине, Алексей задавал вопросы, потом они пили пиво в баре и спорили до ночи о роли HLA-антигенов в подавлении иммунного ответа. Бергстрём был умен, чертовски умен, и у него была та редкая интуиция, которая отличает настоящего ученого от просто хорошего специалиста — он чувствовал, где зарыта собака, даже когда собаки еще не было видно.

Если Бергстрём приедет сюда и начнет задавать вопросы — он учует. Он увидит данные, которые Алексей не успел спрятать. Он заметит пробелы в отчетах. Он спросит: «А чем вы тут на самом деле занимаетесь, коллега Князев?».

— Алексей Семеныч, — голос Григорьева вырвал его из оцепенения, — вы как раз занимались стволовыми клетками. Подготовите короткую презентацию? Минут на двадцать. Что-нибудь общее, без деталей.

— Да, конечно, — ответил он автоматически.

Планерка закончилась. Он вышел в коридор и прислонился к стене. Сердце колотилось где-то в горле. Он не был готов к этому разговору. Он вообще не был готов ни к чему — полгода он просто плыл по течению, как дохлая рыба, и теперь течение принесло его к водопаду.

В лаборатории он сел за компьютер и открыл папку «Черновики_2019». Статья была на месте. Он пролистнул ее — раздел с методологией по-прежнему зиял дырой. Он так и не придумал, чем заполнить пустоту. Честно говоря, он и не пытался.

Марина заглянула в кабинет.

— Алексей Семеныч, вам кофе сделать?

— Сделай.

Она ушла, цокая каблучками — зачем она носила каблуки в лабораторию, где все ходили в бахилах, было загадкой. Алексей откинулся в кресле и закрыл глаза.

Нужно было решать. Бергстрём приедет через пять дней. За эти пять дней нужно либо уничтожить все следы, либо придумать убедительную легенду. Уничтожить следы было несложно — пробирки с сывороткой все еще лежали в холодильнике, он мог их автоклавировать за полчаса. Данные на компьютере — удалить и затереть диск. Но что делать с мышами? Часть мышей все еще жила в виварии, и эти мыши были здоровы — хотя должны были умереть от рака полгода назад. Любой, кто заглянет в клетки, увидит несоответствие протоколу. А Бергстрём обязательно заглянет — он был дотошный, он всегда заглядывал.

Оставалась легенда.

Он мог сказать, что эксперимент остановлен из-за проблем с исходным материалом. Что донор оказался недоступен. Что ведутся поиски альтернативы. Это было близко к правде, но Бергстрём спросит: «А что за донор? Покажите данные». И тогда Алексей либо соврет, либо скажет правду. Врать он не умел — краснел, отводил глаза, начинал запинаться. Правду он сказать не мог.

Он вдруг подумал: а что, если Бергстрём поймет? Что, если он посмотрит на данные, сложит два и два, и скажет: «Князев, вы должны опубликовать это. Вы обязаны». И тогда решение будет принято не им. Тогда ответственность ляжет на Бергстрёма, на Григорьева, на все научное сообщество. Он будет просто инструментом. Просто человеком, который открыл дверь.

Искушение было почти невыносимым.

Марина принесла кофе — растворимый, с тремя ложками сахара, как он любил. Он выпил залпом, обжигая горло, и поставил кружку на стол.

— Марина, позови Женю. И закрой дверь, пожалуйста.

Через минуту Женька сидела напротив. Она стала старше за полгода — или это кольцо на пальце делало ее взрослее. Смотрела вопросительно, чуть настороженно.

— Жень, ты помнишь проект со стволовыми клетками? Тот, что я вел прошлой осенью?

— Ну, мышей которые не умерли? Конечно, помню. А что? Вы же его закрыли вроде.

— Не совсем. Данные остались. Образцы остались. И мыши — в виварии.

Женька нахмурилась.

— Я думала, вы их утилизировали.

— Нет.

— Но по протоколу мыши, пережившие эксперимент, должны быть

— Знаю. Я нарушил протокол.

Она помолчала. Потом сказала тихо:

— Алексей Семеныч, я не буду спрашивать почему. Но если вы хотите, чтобы я помогла все убрать — я помогу. Только скажите.

Он посмотрел на нее. Хорошая она все-таки, Женька. Толковая. И преданная, как оказалось. Он не заслужил такой преданности.

— Нет. Я не буду убирать. Я хочу, чтобы ты подготовила данные к презентации. Все графики, все таблицы. Кроме раздела с источником клеток — его пока пропусти.

— Вы хотите показать это шведам?

— Хочу.

— Но вы же понимаете, что они спросят

— Спросят. А я отвечу — или не отвечу. Это мое дело.

Она кивнула и вышла. Алексей остался один.

Он достал из ящика стола чистый лист бумаги. Старая привычка — писать от руки, когда нужно разобраться в мыслях. Ручка, как всегда, потекла, оставив на пальцах синее пятно. Он вывел вверху листа: «Что будет, если я расскажу Бергстрёму?».

Вариант первый: Бергстрём ужасается и отказывается участвовать. Но не выдает его — врачебная этика, конфиденциальность и прочее. Тогда все остается как есть. Восемь миллионов в год.

Вариант второй: Бергстрём воодушевляется и подключает свои ресурсы. Вместе они публикуют статью, но источник не указывают. Дальше — кто-то пытается повторить, не может, всплывают мутации. Скандал, отзыв статьи, конец карьеры. Или — кто-то находит донора. Не Дениса, другого. И тогда лекарство появляется, но ценой убийства неизвестного человека.

Вариант третий: Бергстрём настаивает на полном раскрытии. Алексей показывает данные о мальчике. Бергстрём — европеец, человек западной этики — в ужасе. Но он ученый. Он понимает цену вопроса. Возможно, он предложит «этичное решение» — например, подождать, пока донор вырастет и даст согласие. Но это пятнадцать лет минимум. Сто двадцать миллионов смертей за это время.

Вариант четвертый: Бергстрём не ужасается. Бергстрём говорит: «Князев, вы должны это сделать. Не вы лично — найдутся люди. Вы должны просто не мешать».

Алексей перечитал четвертый пункт и почувствовал тошноту.

Он знал, что такие люди есть. Он слышал разговоры — на конференциях, в кулуарах, тихие разговоры за закрытыми дверями. «Если бы нашелся донор Если бы кто-то взял на себя Этика этикой, но восемь миллионов в год — это тоже этика». Он всегда пропускал эти разговоры мимо ушей. Теперь они звучали иначе.

Он свернул лист и убрал в стол.

Пять дней пролетели быстро. Алексей почти не спал. Он готовил презентацию — честную, подробную, со всеми данными, которые у него были. Женька помогала, не задавая вопросов. Она чуяла, что происходит что-то серьезное, но молчала. Молчание было их общим языком.

В среду утром делегация приехала. Их было трое — сам Бергстрём, высоченный швед с седыми висками и молодым лицом; его ассистентка Карин, рыжая и веснушчатая; и представитель шведского Минздрава, лысый господин по фамилии Линдквист, который, как выяснилось позже, был не просто чиновником, а бывшим онкологом с двадцатилетним стажем.

Их встретил Григорьев, повел по лаборатории, показывал оборудование — автоклавы, инкубаторы, центрифуги. Бергстрём вежливо кивал, задавал дежурные вопросы. Карин что-то записывала в блокнот. Линдквист молчал и смотрел по сторонам с выражением человека, который видел сотню таких лабораторий и ничем его не удивишь.