Дневник Берии

Алан Уильямс

Дневник Берии

Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2026

© Художественное оформление, ООО «Гермес Букс», 2026

* * *

Первый отрывок из дневника

Гагра, июнь 1949 года

Проснулся с восходом солнца, тело полно сил и жажды женщины. Этот черноморский воздух, как обычно, творит с моим здоровьем чудеса. (Даже после выпитого накануне вечером литра перебродившего кобыльего молока голова у меня совершенно ясная.) Только профессору, кажется, дурно. Он вышел к завтраку раздутый и позеленевший, как старый труп. Сказал, что из-за селезенки, но я ответил, что мне лучше знать. «Бесо[1], друг мой, – сказал я, – это твое буржуазное сознание заставляет тебя страдать! Вчера вечером ты мне такого наговорил, что хватит упрятать тебя лет на двадцать!» На мгновение мне показалось, что он вот-вот умрет от инфаркта, потому что не помнил и половины сказанного им вчера вечером. Он питает слабость к слащавой романтической литературе девятнадцатого века, но, по крайней мере, я могу сказать, что он честен. Он мне очень нравится. Говоря по правде, мне было бы очень жаль, если бы я его сегодня убил – едва не закончившийся для Бесо трагедией досадный инцидент, однако, поразмыслив над случившимся, я чуть не лопнул от смеха. (По крайней мере, никто не скажет, что мне недостает черного юмора!)

Это случилось утром, после того как я закончил с обычной порцией телеграмм, включая шквал сообщений от Жарнковича, этого назойливого червя, который продолжает донимать меня подробностями проекта «Бородино»[2]. Даже в отпуске невозможно наслаждаться отдыхом. Я был бы рад от него избавиться – он хуже сварливой жены!

Затем подошел Надарая[3], сказал мне, что скоростной катер готов. Он прибыл ночью по железной дороге, прямо с верфей в Ростоке, где его изготовили на заказ наши немецкие товарищи, которым сообщили, что это новейший прототип наших высокоскоростных военно-морских патрульных катеров для слежки за турками. Я подмигнул профессору, который был со мной на террасе, когда пришел Надарая, и сказал ему, что не стоит рассказывать нашим бедным голодающим товарищам в Германии, что такое великолепное произведение искусства – всего лишь моя игрушка! Я подумал, что его подбодрит новость о том, что у него есть на меня небольшой компромат, но старик, казалось, только еще больше расстроился. Думаю, ему действительно неуютно в моем присутствии! В любом случае я решил проявить великодушие и пригласил его на первый рейс, сказав, что на скорости в девяносто узлов его похмелье развеется, как дым!

Лодка стояла у причала, ее охраняли четверо моих грузин. Незнакомый мне мужчина переводил инструкцию и давал указания капитану. Его представили как немецкого механика. Как только я появился, он вытянулся по стойке смирно и отдал честь, а потом застыл, как деревянный. Я рассмеялся и спросил его, что он думает о моей маленькой игрушке. Не считает ли он, что лодка как раз то, что нужно какому-нибудь западному плейбою, чтобы развлечь подругу? (По тому, как покраснел и задрожал этот немецкий болван, я сразу увидел, что он понял мой намек.)

Затем я повернулся и подмигнул Надарае. «Полковник, нам нужны две или три красивые девушки! Рыжеволосые девственницы из Сванетии!» Надарая и его грузины рассмеялись вместе со мной, но немец был настолько ошеломлен, что мог только стоять и смотреть на меня, разинув рот.

Затем Рафик[4], который сам немного разбирается в механике, показал мне лодку. Должен сказать, эти немцы по-прежнему мастера техники. Эта машина – настоящее произведение искусства! Стройная и красивая, как птица, вся белая, кроме заостренного черного носа, похожего на злобный клюв, лодка как будто затаилась в воде, готовая выпрыгнуть и ринуться в атаку. Корпус сделан из какого-то нового сплава, изобретенного американцами для своих самолетов – очень легкого и прочного; двигатель – 125 л. с., рычаги управления из нержавеющей стали с черными резиновыми набалдашниками, интерьер отделан лакированным орехом, а лодка оборудована новейшим радиотелефоном, радиокомпасом, эхолотом и даже радаром.

Должно быть, я не скрывал своего восторга, потому что атмосфера сразу же стала непринужденнее, и вскоре мне даже удалось заставить механика улыбнуться, пошутив о том, как хорошо, что после 45-го года мы пощадили хотя бы нескольких немцев!

Затем Надарая вместе со мной поднялся на борт, и совместно с механиком мы совершили пару заездов на малой скорости близ берега. Катер слушался великолепно, как хорошо дрессированный зверь, но меня раздражало, что этот немец все время за мной наблюдал, словно ожидая, что я что-нибудь сделаю не так.

Когда мы вернулись, я приказал Рафику принести подушки, чтобы положить их на два дивана на корме, а еще холодильник с четырьмя бутылками хорошо охлажденного вина. Затем я позвал на борт профессора, и мы отправились в путь.

Море абсолютно спокойно до самого горизонта, полный штиль, и мы чудесно прошли пять-шесть километров. Берег проносился мимо, словно мы ехали на скоростном автомобиле. Я знал, что за нами, как всегда, наблюдают в бинокли охранники, и несколько скоростных лодок стоят наготове на небольшом расстоянии друг от друга на случай, если у нас возникнут какие-нибудь проблемы.

Мы отошли на шесть километров и почти потеряли из виду Гагру, когда приблизились к боту, буксирующему шлюпку. Сначала я думал, что это патруль береговой охраны, пока не увидел, что рядом со шлюпкой плывет девушка, а двое мужчин втаскивают ее на борт. Я вовремя сбавил скорость, чтобы достать бинокль и хорошенько ее рассмотреть. Боже мой, какое создание! Не девушка, а настоящая статуя, вся золотисто-коричневая, в ослепительно-белом купальнике, а когда мужчины втаскивали ее на борт, ее ягодицы торчали вверх, как две спелые сливы. Тут профессор сказал мне, что эта девушка – одна из лучших наших спортсменок – чемпионка СССР по плаванию на длинные дистанции.

Я уже составлял план наступления, когда она, балансируя на носу шлюпки, выпрямилась и грациозно нырнула обратно в море. Я наблюдал, как девушка уверенными и размеренными движениями уплывает от неподвижного бота со шлюпкой. Я сбросил газ, уходя от девушки по длинному виражу, но не слишком быстро, чтобы не привлекать внимания. Единственным препятствием на пути к моему плану был проклятый Бесо. Я уже ругал себя за то, что взял его с собой, и гадал, кто вообще хватится этого старого халтурщика.

Я сбавил скорость до предела, а потом велел ему открыть бутылку вина. Девушка была примерно в шестистах метрах от шлюпки. Я дал Бесо сделать приличный глоток, а затем велел ему пойти на корму и посмотреть, не засорился ли винт. На мне были только плавки, а он все еще был в костюме и сандалиях, и, когда он перегнулся через борт так, что его голова почти касалась воды, я прыгнул вперед и сильно пнул его под зад. Он упал в воду настолько быстро, что даже не успел крикнуть, а когда вынырнул, отплевывался и барахтался, как огромная рыба. «Лаврентий, помоги мне! Я плохо плаваю!» – закричал он.

Я рассмеялся и бросил ему один из спасательных жилетов. «Ты выплывешь, друг мой!» – крикнул я в ответ, а затем подошел к штурвалу. Бот со шлюпкой были уже довольно далеко, но, даже если его оттуда не увидели, я знал, что рано или поздно его заметит кто-нибудь из охраны на берегу и отправит за ним патрульный катер. Старому дураку не повредит хорошее черноморское купание!

Затем я выжал газ до упора и помчался прямо к девушке.

Должен сказать, я был по-настоящему горд своим мастерством, когда обогнал ее, едва не задев широким белым буруном, а потом остановился на расстоянии вытянутой руки. Она посмотрела на меня испуганно, с выражением едва ли не ужаса на лице, и на мгновение я подумал, не узнала ли она меня. Но я крикнул ей, чтобы она не боялась, и схватил за подмышку, ощутив приятный комок мокрых волос.

Фигура у нее оказалась даже роскошнее, чем я представлял: тело настоящей спортсменки, длинные мускулистые ноги, тонкая талия и плоский живот без растяжек и лишнего жира, а большие груди, стиснутые купальником, напоминали спелые дыни. Однако я помнил, что, как знаменитость, она привыкла к определенным правилам приличия, и решил, что лучшей тактикой будет разыграть идеального джентльмена. Я понимал, что по лодке она догадалась, что я важная персона, но, поскольку был в одних плавках – без очков, формы и медалей, – думаю, она меня не узнала. Я назвал ей только свое имя и сказал, что я морской офицер из Одессы, а тут в отпуске, что, кажется, произвело на нее впечатление и успокоило. Я предложил ей вина, которое она приняла с очаровательной улыбкой. Затем достал из одного из шкафчиков махровый халат, накинул девушке на плечи, наполнил ей бокал и пригласил сесть рядом со мной на одну из подушек. Она сняла купальную шапочку, и я увидел, что она настоящая красавица. Волосы у нее были цвета спелого ячменя – девушка мечты! Потом я вспомнил об охранниках на берегу с их проклятыми биноклями, следящих за каждым моим движением, поэтому вернулся к штурвалу и направился прямо в море.

Любая девушка, независимо от того, откуда она родом, любит скорость. Я ей сказал, что мой катер самый быстрый в мире. Я увидел, как ее глаза заблестели от восторга, и решил, что с этого момента все будет гладко. На полной скорости нам потребовалось меньше трех минут, чтобы берег скрылся из виду.

О проклятом профессоре я совсем позабыл и беспокоился только, как бы за нами не увязались охранники.

Я старался поддерживать разговор. Я подумывал воспользоваться радиотелефоном, но не хотел – даже говоря по-грузински – вызывать у девушки подозрений. В конце концов, решил довериться своим мальчикам, что они будут держаться поодаль и не выставят себя дураками. В конце концов, они хорошо меня знали!

Двигатель я заглушил только тогда, когда горизонт очистился полностью. Море оставалось очень спокойным, а внезапная тишина добавила остроты ощущений. Я пошутил, спросив ее, каково это – оказаться наедине с мужчиной так далеко от берега. Она улыбнулась, – как мне показалось, довольно загадочно, – и согласилась выпить еще бокал вина. Затем я притянул ее к себе. Ее кожа все еще была шершавой от высохшей на ветру морской воды, и я чувствовал вкус соли на ее шее. Я также почувствовал, что девушка сильная, и ради ее же блага надеялся, что она не станет сопротивляться.

Мы немного поговорили, и я обнаружил, что она хорошая комсомолка, однако, обладая опытом, также уловил в ней некую светскую мудрость, что меня воодушевило. А ее улыбка возбудила меня почти до безумия. Я удачно рассчитал момент и внезапно расстегнул молнию на спине ее белого купальника, стянул его до пояса и, не переставая говорить, взял и сжал ладонью одну из ее великолепных грудей. Я говорил ласково, но строго, а она слушала меня очень серьезно, ее серые глядящие с невинностью умного ребенка глаза были широко раскрыты. Вскоре я почувствовал, как твердеет в плавках, пока мой член не напрягся, будто пойманный зверь, и я больше не мог этого выносить. Я крикнул: «Хватит!» – и, схватив ее одной рукой сзади за шею, а другой за резинку своих плавок, обнажился перед ней, мой член стоял торчком, как огромная перечница. Я притянул ее голову к себе, и, к моему огромному удовольствию, девушка не оказала сопротивления, а принялась ласкать меня с таким мастерством, которое, если бы не мое неистовое вожделение, показалось бы мне почти уничтожающим ее репутацию. В этот момент ее язык был подобен быстро разгорающемуся пламени, губы внезапно смыкались с восхитительным нажимом, а горячая слюна стекала мне в пах. Я держался до тех пор, пока не почувствовал опасную близость оргазма, после чего схватил ее за волосы, исторгнув из нее крик, и бросил ее лицом вниз на подушки. Я сорвал купальник с ее ног, перевернул ее на живот и, встав на колени между бедер, грубо вошел в нее сзади. Сначала она была тесной, еще холодной после купания, и я нежно ласкал ее, чтобы не поранить, но она была уже зрелой и вскоре стала двигаться вместе со мной, внутренняя сторона ее бедер сделалась теплой и липкой, словно смазанная инжирным соком. И все это время я мог рассматривать ее тело в ослепительном свете – золотистый пушок у основания позвоночника, ее изгибы и бледные веснушки на плечах. А разглядывая ее, я ее щипал, сначала соски, потом живот и бедра, и тугую мускулистую плоть ягодиц, пока она не сделалась скользкой, и я уже не мог сдержаться и просто взорвался внутри ее – оргазмом, от которого у меня закружилась голова, словно литр вчерашнего перебродившего кобыльего молока вскипел во мне и выстрелил в ее глубины!

Она не хотела останавливаться, лежала и стонала, поэтому я галантно довел ее до пика наслаждения рукой. Когда все кончилось, она меня разозлила, расплакавшись. Я подлил ей еще вина, но она зарыдала, и мне пришлось строго с ней поговорить, сказав, что я важный человек и что, если она будет себя вести хорошо и проявит благоразумие, позабочусь о том, чтобы она приняла участие в Параде физкультурников в Москве 18 июля. Чем я, кажется, ее успокоил и после еще нескольких бокалов вина завел мотор. Она начала говорить, что ей нужно вернуться на свою лодку, но я сказал ей не волноваться и отвез ее прямо в Гагру.

Мои грузины ждали меня на причале. Они обращались с девушкой как с высокой гостьей, и я еще больше успокоил ее, заверив, что с ее начальством я все улажу, а она останется моей гостьей до завтра.

На вилле мне сообщили, что профессора вытащил из моря один из патрульных катеров и он страдает от переутомления. Я приказал обеспечить ему место в спальном вагоне первого класса на ночном поезде обратно в Тбилиси. Думаю, достаточно хорошо знаю своего Бесо, чтобы быть уверенным, что он не наделает глупостей.

Моя маленькая Людмила – так ее зовут – осталась на прекрасный пир в тот вечер, после которого я поимел ее как дикарь, но она, похоже, быстро освоилась, и слез больше не было.

Утром я попросил Рафика проводить ее, чтобы она завершила на шлюпке свои тренировки по плаванию. Она сказала мне, что у нее через восемь дней день рождения, и я приказал, чтобы ей прислали розы и шоколад в местную, в Гагре, гостиницу, где она отдыхает с начальником команды.

Часть первая

Знай я, чем все обернется, я бы никогда этого не сделал.

Клиффорд Ирвинг

Чарльз Э. Уитмор, вице-президент «Атлантик нэшнл энд дженерал консолидейтед», поднял взгляд на зеленый огонек, подмигивающий ему через стол, когда голос секретарши пропищал: «Мистер Уитмор, за ланчем в пятнадцать ноль-ноль у вас назначена встреча с мистером Мискиным».

Медленно, с осторожностью ученого, работающего с хрупким оборудованием, Уитмор положил вдоль поля широкого формата страницы золотой карандаш, закрыл машинопись, запер ее в ящике стола на уровне колена, а затем обратился к аппарату: «Сейчас спущусь, мисс Кист».

Это был крупный седой мужчина с бесцветным лицом большого начальника и движениями полукалеки. Сегодня он принял исключительные меры предосторожности, заперев дверь, прежде чем пройти галерею стеклянных офисных кабинок с приглушенным стуком пишущих машинок и шутливыми печатными объявлениями на стенах и выйти в вестибюль, окрашенный в цвет мятного ликера, где за столами с позолоченными ножками почетным караулом восседала целая шеренга красивых секретарш на приеме.

Уитмор бесшумно проскользнул мимо них. У лифтов ему пришлось смешаться с образовавшейся в обеденный перерыв толпой, и несколько человек кивнули, здороваясь с ним, однако белесые глаза Уитмора не осветил даже проблеск ответного приветствия. Он был похож на человека, привыкшего путешествовать первым классом и воспринимающего присутствие попутчиков как неизбежное зло.

На тротуаре у мраморного портала ждал лимузин с работающим двигателем и шофером. Уитмор погрузился в полумрак обитого тканью салона, защищенного от ослепительного света Мэдисон-авеню тонированными стеклами, и машина медленно проехала пару кварталов до спокойного, с расслабляющей атмосферой ресторана, куда свежие овощи каждое утро доставляют рейсом «Эр-Франс».

Его визави уже ждал, блеснув из темноты белоснежной улыбкой. Уитмор хмыкнул и опустился напротив. Тенью мелькнул официант и поставил перед ним стакан холодного молока. Сай Мискин сидел, сжимая ножку бокала непригубленного мартини.

– Итак, сэр, каков ваш вердикт?

Мискин был невысок, подвижен, а когда говорил, его непропорционально большая голова раскачивалась из стороны в сторону, как у той игрушечной собачки, что подвешивают на заднем стекле автомобиля. Его пухлое лицо отличали мягкие черты, широкие жадные ноздри и пронзительный на фоне искусственного загара взгляд серых глаз. Он был главным редактором Уитмора в издательстве «Берн, Хирш», одном из самых уважаемых, основанном более века назад издательском доме США, но сегодня лишь интеллектуальном украшении конгломерата «Атлантик нэшнл энд дженерал консолидейтед». Сам Мискин, хотя и не интеллектуал, внимательно следил за литературным процессом, то есть за текущими бестселлерами, и мог выдержать любые полевые испытания на литературных вечеринках, оставаясь цепким воротилой старой складки, жестким и хитрым, в особенности при заключении контрактов на книги в мягкой обложке, почитаемых им конечной целью издательского бизнеса.

Репутацию он заработал не менее полудюжиной книг, из них ни одна не обладала ни малейшим литературным достоинством, но их мировые продажи превысили десять миллионов экземпляров. Он умело поддерживал авторов, становясь не только их редактором, но и агентом, менеджером и посредником в любых делах: уговаривал, подкупал, заманивал в ловушку сложными перекрестными сделками, вариантами экранизации, аморальными адвокатами, абсолютно законными схемами уклонения от уплаты иностранных налогов, пока не добивался полной зависимости от себя. А переходя из издательства в издательство, забирал всех своих авторов с собой и всякий раз повышал ставки.

Он был оптимистом. Он обладал непоколебимой сам-уверенностью удачливого азартного игрока. И вот ему выпал крупный банк: куш, сорвав который он мгновенно прославится. Только сперва ему необходимо убедить Уитмора вложить деньги – три миллиона долларов – в один проект. И времени оставалось в обрез.

Уитмор отпил глоток молока. Заговорив, он тщательно подбирал слова, словно врач, ставящий диагноз.

– Сай, я еще не дочитал, осталась примерно треть. Но пока мне не очень понравилось. Половина всего этого – дешевая, отвратительная, сенсационная порнография, вроде той, что мог бы сфабриковать любой мелкий торговец непристойностью с Сорок второй улицы.

Мискин пригубил мартини. Своего работодателя он знал достаточно хорошо, чтобы его не торопить. Уитмор привык к пятипроцентной прибыли, к низкой доходности при большом обороте и был не из тех, кто ради небольшого прироста прибыли переступит через свои баптистские принципы. Как вице-президент «Атлантик нэшнл энд дженерал консолидейтед», он обязан вести дела не только успешно, но в соответствии с принципами здоровой американской культуры.

Мискин подождал, пока официант примет у них заказ, сам он взял простой стейк очень сырой прожарки, а Уитмор – свой обычный кусок вареной рыбы. Когда они снова остались одни, он наклонился вперед и вкрадчивым и доверительным тоном сочувствующего любовника разделил озабоченность старшего коллеги:

– Полностью с вами согласен, Чарльз. Чистейшая похабщина. И именно поэтому мы должны это опубликовать.

Уитмор выжидательно посмотрел на него через стол.

– Опубликуйте это, – продолжил Мискин, – именно потому, что это чистейшая похабщина, которую пишут юнцы из грязных переулков, только в данном случае это не они. Потому что этот наш похабник чуть менее двадцати лет назад был вторым по могуществу человеком в мире и, вероятно, одним из самых отъявленных злодеев в истории.

В тусклом свете Уитмор казался бесформенным камнем, лежащим в глубокой воде.

– Всегда приходится принимать во внимание вероятность того, что это мистификация, – наконец произнес он. – Мне не хотелось бы, чтобы у нас появился новый Клиффорд Ирвинг.

– Мы провели тщательную проверку. Вы видели меморандум профессора Круля из Гарвардского центра международных отношений? Он считает, что это подлинник.

– Он готов поставить на это три миллиона долларов? – спросил Уитмор с кислой улыбкой.

– Он лучший в своей области, Чарльз. И мы также попросили лингвиста проверить оригинал, и он ничего не нашел, никаких ошибок. Как и ребята из судебной экспертизы. Бумаге минимум лет пятнадцать – двадцать, точнее они сказать не могут, и они даже проверили марку пишущей машинки. Она довоенная. Что до машинописи, то они могут с уверенностью сказать лишь одно: печать сильно выцвела. Поверьте, это подлинник!

– Эти эксперты похожи на экономистов, – проворчал Уитмор. – Ты их приглашаешь, и к концу дня у тебя оказывается больше мнений, чем людей, которые их высказывают. Посмотрите на книгу Хрущева. Сколько ваших экспертов продолжают утверждать, что вовсе не старик ее написал, а это просто большая инсценировка – либо русских, либо наших? Я так и не докопался до сути дела, думаю, никто не докопался.

– Книга Хрущева принесла прибыль, – сказал Мискин, – даже при двух миллионах долларов вложений, а материал был послабее.

– Это совсем другое дело, Сай. Насколько я понимаю, в истории с Хрущевым речь шла об обычных политических мемуарах. И даже если бы доказали, что это фальшивка, все, что получилось бы в сухом остатке, – это несколько красных лиц в кабинетах «Тайма» и «Лайфа» и дефицит на их бухгалтерских балансах. Но если мы все-таки опубликуем этот ваш материал, и окажется, что на самом деле он написан каким-то грязным мистификатором – и я вас уверяю, обязательно при содействии какого-нибудь эксперта, – тогда у нас будут большие неприятности. И я имею в виду не финансовый или даже моральный аспект.

Уитмор сделал еще один глоток молока.

– Я говорю о более серьезных неприятностях. Помимо грязных подробностей, в этой книге много взрывоопасных политических аспектов, причем крайне нестабильных взрывоопасных аспектов. Если это подделка, у «Берн, Хирш» будут большие проблемы. И я имею в виду не с бухгалтерами или даже акционерами. Я имею в виду с Госдепартаментом. Распространение клеветнических измышлений о советских лидерах…

Он замолчал, когда официант принес еду, затем глубоко вздохнул и покачал головой:

– Нет. Прежде чем мы начнем такую игру, мне понадобится нечто большее, чем просто положительное заключение какого-нибудь умника из Гарварда и парочки лингвистов. Мне нужны неопровержимые, независимые доказательства, чтобы я выложил денежки.

– Какие именно доказательства?

– Показания свидетелей. Кого-то из участников событий. Например, этого Рафика. Полковника Сарк-как-его там…

– Полковника Саркисова. Он мертв.

– Значит, кто-то другого – например, еще одного из грузинских охранников?

– Все они были убиты в июле 1953 года.

– Все до единого?

– Все до единого. В истинно римском стиле – в ожесточенном сражении с частями Красной армии при обороне имения графа Орлова под Москвой. Круль все это описал в своем меморандуме.

Уитмор сидел и ковырял свою рыбу без костей.

– Наверняка есть и другие люди – прислуга, шоферы, может быть, один из врачей? Даже одна из девушек? Они уже должны повзрослеть, но хотя бы одну из них можно заставить заговорить – за деньги. Думаю, доллар в России имеет большую покупательную способность.

Мискин одарил его заученной улыбкой.

– Вы когда-нибудь бывали в России, Чарльз?

– Не доводилось, – сказал Уитмор.

Мискин кивнул.

– Пройдут недели, месяцы, прежде чем у нас появится хотя бы малейший намек на зацепку. Но, скорее всего, КГБ доберется до нас первым и вышвырнет нас куда подальше, если не хуже. Пресса, возможно, сможет что-нибудь найти после нашей публикации, но на данный момент у нас просто нет времени. – Мискин взглянул на часы. – Мой контакт позвонит мне в четыре – в десять вечера по швейцарскому времени, – и я должен дать ему прямой ответ «да» или «нет».

– Вам придется его притормозить.

– Он очень решительный клиент. Предупреждаю вас. И его интересы представляет один из лучших адвокатов Цюриха.

– Швейцарские адвокаты – это не американские адвокаты, – сказал Уитмор. – Кроме того, машинопись у нас.

Мискин отрезал кусок красного мяса и тихо сказал:

– Только половина машинописи.

Уитмор уставился на него.

– Половина? Сай, я верно расслышал – «половина»?

Лицо Мискина приняло бесстрастное выражение.

– Чарльз, я же вам говорил, мой контакт поставил в качестве одного из предварительных условий, что только половина материала покинет Швейцарию. Он посчитал, что этого хватит для того, чтобы мы вынесли вердикт.