Калиостро, властелин времени. Энтони Уайлдинг

Месье де Гемене было около тридцати и, как и его дядя, он был высок и худощав. Внешне он также был очень похож на кардинала, за исключением, впрочем, выражения великодушной беспристрастности на лице. Месье де Гемене поудобнее устроился в кресле, закинул ногу на ногу и перешел прямо к делу.

– Я прибыл, монсеньор, поговорить с вами о человеке, который называет себя граф Калиостро.

Его высокопреосвященство, воплощение непоколебимой вежливости, кротко взглянул на него.

– А как бы вы предпочли называть его, Шарль?

– Наглым самозванцем, – без обиняков ответил тот. – Заурядным мошенником и жуликом, место которому на Пон-Нёф[6]; шарлатаном, выбравшем себе в жертву ваше высокопреосвященство. Каково его настоящее имя, я пока не выяснил.

На красивом лице кардинала не отразилось никаких эмоций, но в глазах появилась печаль.

– Для меня большая честь оказаться жертвой графа Калиостро. Более того, я даже благодарен судьбе, что стал ею. И если бы вы, мой милый Шарль, задумались о том, сколь многим мы, судя по всему, обязаны ему, вы бы испытывали такие же чувства.

– Ага! А вы задумались над тем, сколько он задолжает вам к тому времени, как приедет в Париж и под вашей высочайшей эгидой будет представлен ко двору? Я слышал, что именно это входит в его планы. Вы намерены вывести его на торную дорогу мошенничества, помочь ему беспрепятственно обманывать весь мир?

– Вы вульгарны и банальны в своих взглядах, Шарль. Боже, сжалься надо мной – эти качества приходится обнаруживать в родном человеке.

Месье де Гемене наклонился к нему:

– Монсеньор, я покопался в биографии этого проходимца.

– В таком случае, мой дорогой Шарль, я могу кое-что добавить к тем сведениям, которыми вы обладаете. Взгляните на это кольцо, – кардинал протянул ему свою тонкую руку, на среднем пальце которой сверкал великолепный бриллиант с вырезанным гербом Роганов. – Это подарок от графа Калиостро. И не просто подарок, а свидетельство его способностей. В лаборатории наверху он на моих глазах вырастил в тигле этот камень.

– Трюкачество! – усмехнулся месье де Гемене. – Обычное трюкачество. Если он способен на такое, зачем ему жить за ваш счет?

– Он и не живет за мой счет. В наших отношениях он является благодетелем, а не я. А что сказать о ежедневных исцелениях всех, кто приходит к нему, даже тех, кого считают смертельно больными? Разве это трюкачество? И все это делается абсолютно бесплатно, просто из любви к людям. Разве так поступают мошенники и шарлатаны? А милостыня, которую он раздает, золото, которое производит? Это трюкачество? Злонамеренные сплетни. Если он и впрямь является трюкачом, тогда это богатейший трюкач во всем мире. Иначе откуда у него средства, Шарль?

Его высокопреосвященство задал последний вопрос с видом человека, ставящего сопернику мат. Но у месье де Гемене ответ был наготове.

– Я могу просветить ваше высокопреосвященство на сей счет, поскольку взял на себя труд разобраться в данном вопросе. Деньги ему присылают ложи так называемых египетских масонов, которые Великий копт, как он именует себя, основал во Франции и за ее пределами. Он получает их от падких на сенсации простаков, которых инициирует в фальшивые таинства и от которых потом требует богатого вознаграждения за свое жульничество.

Кардинал посуровел и резко выпрямился, при всем своем природном дружелюбии будучи не в силах скрыть негодование.

– Если вы прибыли ко мне лишь для того, чтобы пересказывать мне грязные сплетни и возводить на моего гостя чуть ли не богопротивную клевету, то я не собираюсь более выслушивать это.

– Минутку терпения, монсеньор. Есть кое-что еще; кое-что такое, в чем вы может сами убедиться. И если вы соблаговолите уделить мне…

В этот момент двойные двери распахнулись, на пороге библиотеки появился лакей и, отступив в сторону, объявил:

Его превосходительство граф Калиостро.

Увидев Человека-загадку, месье де Гемене раздосадовано откинулся в своем кресле. Граф – воплощение важности и властности – не спеша вошел в комнату. При этом он успел заметить и торопливое движение месье де Гемене, и сердитое выражение лица, которое принц даже не потрудился скрыть.

Когда дверь закрылась, Калиостро остановился и, не сводя пристального взора с месье де Гемене, под которым тот, к своей великой досаде, почувствовал себя крайне неуютно, проговорил, слегка приглушив свой зычный голос:

– Вы считаете, что я появился некстати, месье де Гемене, помешав вам критиковать меня. Но я могу заверить ваше превосходительство, что у вас больше оснований быть мне благодарным, чем вы можете предполагать.

Демонстрация Калиостро своего дара всеведения заставила кардинала довольно улыбнулся. Но на месье де Гемене это не произвело никакого впечатления.

– Ну, об этом-то нетрудно догадаться, сударь. Чтобы убедить маловеров у вас, надеюсь, имеются и более впечатляющие трюки.

Столь бесцеремонное обращение заставило его высокопреосвященство болезненно поморщиться. Он хотел было заговорить, однако мистагог повелительно поднял руку, давая понять, что сам даст ответ. Некоторое время граф продолжал стоять в паре шагов от месье де Гемене, широко расставив ноги и, не отрываясь, глядел на него. Наконец тихо произнес:

– Не вижу повода для возмущения. Месье де Гемене всего лишь выразил мнение плебеев, прибегнув к низкой клевете. Плебеи всегда будут глумиться над тем, что выше их понимания. Именно по этой причине они столь глубоко погрязли в трясине грубого невежества. Добросердечие требует от меня помочь племяннику вашего высокопреосвященства рассеять мрак губящего его неведения. И если ваше высокопреосвященство позволит мне остаться с ним ненадолго наедине, я надеюсь осуществить это.

Де Роган улыбнулся.

– Это стало бы еще одним чудом, – сказал он, без промедления вставая с кресла. – Но раз вы так великодушны – что ж, просветите этого бестактного юношу.

Шурша своим красным шелковым одеянием, высокий и величественный, кардинал проследовал к небольшой двери, ведущей в смежную комнату, в которой нередко уединялся для работы. Месье де Гемене поспешно вскочил на ноги, подчеркивая этим свое уважение к дяде. Но, как только за ним закрылась дверь, обнаружилась и другая тому причина.

– Месье Калиостро, я не желаю выслушивать вас! – заявил принц. – И не собираюсь более терпеть вашу дерзость.

Граф, почтительно проводивший взглядом его высокопреосвященство, медленно повернулся к Шарлю.

– Вы боитесь, месье де Гемене?

– Боюсь?

– Боитесь расстаться со своими предубеждениями, убедиться в ложности ваших предрассудков. Посмотрите на меня. Посмотрите в мои глаза, месье.

Принц посмотрел на него в упор и тут же опустил голову, помрачнел.

– А зачем? – презрительно бросил он.

– Чтобы победить трудности, которые вы испытываете при этом.

– Трудности? Кажется, вам захотелось посмеяться.

С вызывающим видом, словно желая доказать, сколь нелепы предположения графа, он смело взглянул ему прямо в глаза, пылающие и неистовые.

– Сядьте, месье де Гемене, – скомандовал граф.

Месье де Гемене пожал плечами и вновь опустился в высокое красное кресло.

– Только для того, чтобы позабавить вас. Но не испытывайте чересчур мое терпение, – с раздражением проворчал он, отдавая себе отчет в том, что все больше попадает под чужое влияние и пытается защититься от него посредством словоизлияний, пустопорожних и неэффективных.

Граф Калиостро заговорил своим низким убаюкивающим голосом.

– Я помню, как однажды вечером, две тысячи лет тому назад, прогуливался по берегу Тивериадского озера и встретил человека, столь же упрямого, как вы, и так же, как и вы, полагающего, что понимание мира должно ограничиваться кругом вещей, которые воспринимаются только через телесные ощущения.

После этих слов принц мог вспомнить немногое из сказанного ему, – отчасти из-за того, что мистагог нес всякую тарабарщину, отчасти из-за жаргона, на котором тот изъяснялся. Однако пока он слушал, в нем росло осознание того, что с ним происходит нечто странное, нечто внушающее ужас, от которого невозможно спастись. Блеск глаз, в которые он смотрел, становился невыносимым, однако у него не хватало сил отвести свои глаза или просто закрыть их. Даже самому желанию сделать так, казалось, препятствовала действующая на них сила притяжения, непреодолимая и необъяснимая, невидимыми щупальцами обволакивающая все его существо. Ну а те глаза, в которые он глядел, постепенно увеличились в размерах до бычьих и росли, и росли дальше до тех пор, пока не слились в пылающее озеро, готовое поглотить и утопить его. И все это время в его ушах звучал заунывный, постепенно стихающий в отдалении голос, который, окончательно подчиняя его чувства, продолжал свое невразумительное повествование, так что его сознание стало помрачаться, сначала постепенно, а затем все быстрее и быстрее и, наконец, угасло совсем.

Блеск глаз, в которые он смотрел, становился невыносимым

О том, что произошло дальше, рассказывается в письме самого месье де Гемене, написанном несколько лет спустя. Из странной дремоты его вывел громоподобный, по силе не уступавший Нотрдамскому, удар колокола. Однако по мере того как сознание принца прояснялось, колокольный звон превращался в позвякивание каминных часов с декором из севрского фарфора. Пробило десять.

Судя по всему, его полуобморок длился всего ничего, и теперь, придя в себя, он почувствовал, что странные чары, обволакивающие его, рассеялись, и он вновь стал самим собой. Он все так же сидел в высоком кресле, но Калиостро перебрался к камину и стоял там, опираясь спиной о резное украшение над ним.

Волна негодования, смешанного с возмущением, поднялась в груди месье де Гемене, негодования тем более сильного, что он не понимал произошедшего с ним. Спеша доказать, что трюк, каким бы он ни был, не удался, он вскочил на ноги и, не щадя чувств Калиостро, дал волю своему гневу.

– Жалкий буффон! Вы думаете, что так можно заставить меня выслушивать всевозможные лживые объяснения? В этом вы глубоко заблуждаетесь, равно как и в том, что я позволю обмануть себя ими. Мне нечего сказать вам и незачем вас слушать. Меня заботит только одураченный вами простофиля – его высокопреосвященство, мой дядя.

Калиостро и бровью не повел.

– Будь по-вашему, месье. Я более не задерживаю вас. Но попрошу вас обратить внимание на время. Вы должны запомнить – только что пробило десять.

– Убирайтесь к дьяволу, – сказал де Гемене, быстрым широким шагом пересек комнату и скрылся за дверью кабинета, куда удалился кардинал. В его груди кипел неукротимый гнев, который только усилился, когда князь-кардинал со свойственной ему мягкостью приветствовал его.

Его высокопреосвященство читал, стоя у книжного шкафа в дальнем углу маленькой комнаты. Между ним и его племянником находился письменный стол, на котором лежали какие-то бумаги, притиснутые пресс-папье, выполненном в форме миниатюрного, но весьма тяжелого серебряного боевого топорика. Когда племянник ураганом ворвался в кабинет, он закрыл книгу, заложив страницу указательным пальцем, и поднял глаза.

– Ну как, Шарль? Его превосходительство убедил вас?

– Вы считаете, что я столь же одурманен, как вы, и стану выслушивать бредни этого шарлатана? – запальчиво воскликнул молодой человек.

– Шарль! – Брови его высокопреосвященства поползли вверх и глаза округлились от ужаса. – Мне кажется, вы забываете об уважении.

– А о каком уважении можете вести речь вы, глава дома Роганов, позволяя втянуть себя в мошеннические планы этого мерзавца, этого висельника?

Его высокопреосвященство замер на месте. И когда он заговорил, его голос звучал холодно и сурово.

– Это переходит всякие границы. Месье, вы немедленно покинете мой дом и не переступите его порог до тех пор, пока не добьетесь прощения от меня и месье Калиостро за ваши оскорбительные речи.

– Просить прощения у этого фигляра? Мне?

– На коленях, месье.

– О, глупец, какой глупец! – бушевал месье де Гемене, в гневе позабыв и о рассудительности, и о приличиях. – Да знаете ли вы, кто он? Знаете ли, например, что в Англии он сидел в тюрьме за долги и мошенничество? У меня имеются доказательства, и…

– Мне безразлично, что у вас имеется, месье, – не дал ему договорить кардинал. – Вы должны немедленно покинуть мой дом. Я не позволю разговаривать со мною таким тоном. Вы зашли слишком далеко. Вы забыли о почтении не только ко мне лично, но и к моему сану. Такого в моей жизни еще не было. Вы сказали, что этот человек был приговорен к тюрьме за долги. Правда это или нет, но подобная судьба в недалеком будущем может грозить и вам. Знайте же, что с этого момента вы более не представляете интереса для меня; вы злоупотребили моим терпением и моей добротой и теперь разбирайтесь сами со своими затруднениями и своими кредиторами. Вы не получите от меня ни пенни более, и пусть рука судьбы покарает вас.

– Боже мой! – вскричал месье де Гемене. Но даже сейчас в его словах звучало больше гнева, чем испуга.

– А теперь, услышав все это, отправляйтесь восвояси, месье и не думайте возвращаться. Я не желаю видеть неблагодарных людей.

Дрожа от ярости, месье де Гемене оперся рукой на письменный стол. Затем, с трудом овладев собой, он твердым, угрожающе твердым голосом задал судьбоносный вопрос:

– Это ваше последнее слово, монсеньор?

Гордо и с достоинством кардинал ответил:

– Это мое последнее слово, месье.

– И оно будет последним! – вскричал взбешенный племянник.

С этими словами он схватил серебряный боевой топорик и запустил его в голову своему августейшему дядюшке. Топор угодил точно в лоб его высокопреосвященству, так что тот даже не успел поднять руку, чтобы попытаться защититься от неожиданного удара. Он увидел, как из головы хлынула кровь, как облаченная в красное фигура закачалась, не сходя с места, и как раскинутые в стороны руки хватали воздух в поисках опоры. А затем, сопровождаемый звуком, похожим на шум рассекающих воздух крыльев, князь-кардинал рухнул на пол и замер в неподвижности.

Пораженный ужасом содеянного, месье де Гемене нагнулся над столом и вцепился в его края бесчувственными руками.

– Монсеньор! Монсеньор! – задыхаясь от страха, подвывал он.

Затем он одним прыжком обогнул стол и склонился над кардиналом. Брошенный с близкого расстояния топорик раскроил череп кардинала, и взору де Гемене предстала зияющая вертикальная рана во лбу, один вид которой говорил, что его высокопреосвященство мертв.

В этот момент он услышал, как сзади него отворилась дверь. Он оглянулся и увидел на пороге Калиостро, мрачного и сурового.

– Несчастный, что вы наделали? – прозвучал его зычный голос.

Принц вскочил на ноги. Его руки и кружевные манжеты были запачканы кровью.

– Это ваших рук дело! – в негодовании вскричал он. – Ваших! Взгляните, что вы натворили. Вы и только вы несете за это ответ.

– Расскажите об этом судье, – сказал Калиостро, ничуть не смутившись. – Расскажите, если считаете, что это спасет вас от колесования и потрошения заживо. Ага, струсили! Но это еще меньшее из наказаний за ваше отвратительное отцеубийство. Все честные люди будут проклинать вас, и убийство вашего дяди и благодетеля навсегда останется притчей во языцех.

– Довольно! Ради Бога, довольно! – вскричал месье де Гемене. – Думаете, я не понимаю этого? – Он запнулся и продолжал уже хныкающим голосом: – Месье, месье, сжальтесь же надо мной, помогите мне. Говорят, что вы обладаете сверхчеловеческими способностями.

– Ага! Сейчас вы готовы поверить в них. Действительно, я обладаю бо́льшими, чем обычные человеческие, возможностями; но воскрешение из мертвых к ним не относится.

– Нет? Разве нет? – Месье де Гемене впал в бешенство. – Тем хуже для вас, – злобно ухмыльнулся он. – Раз это ваша вина, вы и наказание понесете. Я подниму всех в доме и объявлю, что это ваших рук дело. Что тогда, мой друг? Думаете, ваше слово перевесит мое?

– Изобретательно, – улыбнулся Калиостро. – К сожалению, у нас есть свидетель. Обернитесь, месье.

Принц испуганно оглянулся. В полумраке, у другой двери в кабинет – у двери, о существовании которой он даже не подозревал – он увидел фигуру человека. Вглядевшись получше, он узнал барона де Планта.

– Как долго вы находитесь здесь, месье? – спросил он.

– С того момента, как вы швырнули топор, – услышал он холодный и жесткий ответ.

Мужество покинуло месье де Гемене, и от его былой ярости не осталось и следа. Он бессильно возвел руки к небу.

– Что мне делать? Боже, что мне делать?

– А что вы готовы сделать, если я попробую спасти вас? – спросил Калиостро.

– Спасти меня, вы сказали? Вы издеваетесь надо мной? Чем вы или кто-то еще может мне помочь? Вы же сказали, что воскрешать мертвых не в вашей власти.

– Верно. Но я могу отменить то, что сделано. Такое вполне возможно, потому что я – это Тот, Кто Есть. Содеянное вами произошло во времени. А время, месье, не является реальностью. Это иллюзия, условность, придуманная людьми для измерения действий, связанных с нашим кратким моментом бытия – ударом сердца в вечности, – который мы именуем жизнью. Для тех, кто, как и я, не связан путами времени, прошлое и будущее таковы, каковы они в вечности, – их просто нет, поскольку в вечности всегда присутствует только настоящее. Если бы я повернул время вспять, месье де Гемене, если бы вернул его к тому моменту, когда вы встали, собираясь пойти поговорить со своим дядей, что бы вы сделали для меня?

– Для вас? – Принц ошеломленно выпучил глаза. Однако у него нашелся ответ на этот фантастический вопрос. – Видит Бог, – патетически всхлипнул он, – нет ничего такого, что бы я не сделал для вас.

Калиостро подошел к нему и мягко улыбнулся.

– Я попрошу у вас совсем немногое. Насколько мне известно, вы великими трудами раздобыли в Англии свидетельства, говорящие о том, что я сидел там в тюрьме. Вашей целью было возбудить недоверие вашего дяди ко мне, и помешать сопровождать его в Париж. По причине людского невежества и злобы великим пророкам случалось претерпевать заключение, а некоторые из них даже лишались жизни. Меня лично это разоблачение ничуть не пугает. Но другие, те, кому я помогаю и служу, могут пострадать, если, поддавшись предубеждениям, отступят от меня.

Я предлагаю вам следующее. Вы как благородный человек поклянетесь честью уничтожить имеющиеся у вас свидетельства и никогда не упоминать о них, а я, со своей стороны, верну назад время до того момента, когда то, что произошло, окажется в будущем и, следовательно, его не обязательно будет совершать. Вы готовы поклясться, месье?

В его голосе звучала такая уверенность, что даже саддукейский ум месье де Гемене дрогнул. Однако он попытался сохранить здравомыслие.

– То, что вы предлагаете, невозможно.

– Хотите проверить? Это ваша единственная надежда.

– Хорошо, я поклянусь, поклянусь! – в отчаянии вскричал месье де Гемене.

Он произнес страшные слова клятвы, которую продиктовал Калиостро, а затем чувства словно покинули его, что он приписал напряжению от всего пережитого. Когда его голова прояснилась, он со всей ясностью вдруг увидел, что сидит, как и прежде, в библиотеке, в высоком кресле, закинув нога на ногу.

Секунду он не мог понять, как и зачем попал сюда. Его мысли путались. Затем он с кристальной ясностью вспомнил о том, что произошло, и его глаза расширились от ужаса. Он огляделся и увидел Калиостро, который все так же стоял, широко расставив ноги, у камина и загораживал собой циферблат севрских часов.

– Итак, месье? Итак? – загадочно-спокойное, как у будды Амитабха на лотосе, выражение лица Калиостро привело месье де Гемене в сильнейшее возбуждение. – Делайте же то, что надо сделать.

– Все уже сделано, – последовал громогласный ответ.

– Сделано? Неужели?

Калиостро устало пожал плечами:

– Неизмерима глупость человеческая. Вы ожидали неких материальных действий? Однако все делается напряжением воли, усилием духа. Взгляните на свои руки.

Принц повиновался. Ни на его руках, белых и чистых, ни на его безукоризненных манжетах не было ни малейших следов крови. Он поднял недоуменные глаза на Калиостро, и тот ответил на немой вопрос, пульсировавший в них.

– Я выполнил все, что обещал, месье де Гемене. Мы вернулись во времени.

Он шагнул в сторону, так, чтобы можно было увидеть голубой с золотом циферблат севрских часов, которые в тот же миг начали бить десять – ровно столько, сколько пробили перед тем, как де Гемене встал с кресла и направился к своему дяде.

Суеверный, никогда не испытанный ранее ужас объял все существо принца. Его сердце стучало, казалось, в самом горле, трудно стало дышать. Что за силы были только что явлены здесь, какова их природа? А затем оживший скептицизм заставил его вновь похолодеть от страха. Не водят ли его за нос? Руки можно вытереть, часы – перевести. Но мертвеца невозможно воскресить к жизни, и в кабинете за дверцей должен был лежать его дядя с раскроенным черепом.

Словно отвечая на его мысли, граф Калиостро подошел к двери, ведущей в кабинет, открыл ее и произнес:

– Думаю, ваше высокопреосвященство, месье де Гемене избавился от заблуждений, которые испытывал по отношению ко мне.

В кабинете послышалось шуршание шелковых одежд, и взору ошарашенного принца предстала высокая красивая фигура кардинала. Его высокопреосвященство, как обычно сдержанный и приветливый, с чистым лбом и спокойным взглядом, удовлетворенно улыбался.

– Я знал, что вас нетрудно будет убедить, Шарль, и я рад этому. Во всех важных вопросах родственники должны держаться вместе, – его тонкая рука дружески легла на плечо Калиостро. – Вы вскоре убедитесь, Шарль, что его превосходительство граф Калиостро – архивраг мошенничества и заблуждений. Верьте ему, как верю я, и вы от этого только выиграете.

– Думаю, у него есть тому доказательства, – тихо произнес Калиостро.

Месье де Гемене ничего не ответил. Он тяжело дышал и постоянно спрашивал себя, было ли все это сном или каким-то непостижимым чудом? Затем, когда его дядя шагнул в библиотеку, он вспомнил о должной почтительности по отношению к августейшей особе и, пошатываясь, словно пьяный, поднялся на ноги.

Много лет спустя в тюрьме крепости Сан-Лео, куда инквизиция упрятала Калиостро, обвинив в колдовстве, эта история была рассказана молодому доминиканцу, который пытался наставить узника на путь истинный.

– Если задуматься о том, – так закончил свое повествование Калиостро, – что все увиденное, услышанное и ощущаемое месье де Гемене существовало только в моем сознании и подчинялось моей воле, разве не уместно задаться вопросом: что, в конце концов, есть объективная истина?

Алхимическое яйцо

Гнев графа Калиостро был совершенно недостоин человека, который, познав тайны природы от микрокосма до макрокосма и помня о предыдущих аватарах, должен был сохранять философское спокойствие в любых ситуациях.

В присутствии графини Серафины, утонченной и прекрасной, он на родном итальянском высказывал свое возмущение немецким врачом Фридрихом Антоном Месмером.

– Этот скорпион! Этот слизняк! Эта личинка! Его разглагольствования о банках и магнитных полях и тому подобных эмпирических уловках, с помощью которых он облапошивает доверчивых дураков и истеричных женщин, бездоказательны и смехотворны. Животный магнетизм! Cospetto[7]! Только животные мозги поверят в такое. Египетские адепты, в исследовании загадок природы заглядывавшие в такие глубины, о существовании которых даже не подозревают нынешние так называемые люди науки, сказали бы этому шарлатану…

– Алессандро! – перебила его графиня. – Кроме нас тут никого…

Граф Калиостро, среднего роста, крепко сложенный, запнулся на полуслове и выпрямился. Густые черные брови сомкнулись вместе чуть выше его удивительно пронзительных глаз – ужасных, как уверяли многие, испытавшие на себе их завораживающую силу. Но уже в следующую секунду он примирительно пожал плечами и улыбнулся в ответ на ее ироничное замечание.

– Ах, per Bacco![8] Стоит ли распаляться из-за этого презренного гомункулуса. Пусть не верит в то, что я обладаю философским камнем, пусть потешается надо мной. Тем сильнее будет его разочарование, когда он узрит триумф моего возвышенного искусства и тем более очевидным для всех окажется его невежество.

– Однако будь осторожен, – рискнула вставить она.

Робость всегда была отличительной чертой ее характера – и тем не менее Великий копт посвятил ее в Великую госпожу ложи египетского франкмасонства, дабы прекрасный пол внес свою лепту в выполнение высокой миссии, уготованной ему на Земле. Она была на десять лет моложе своего мужа, и в платье, подчеркивавшем ее худобу, казалась рядом с ним почти ребенком, а тонкие черты ее лица, почти прозрачная перламутровая кожа и выражение невинности и доброжелательности, с которыми ее глаза, синие, как у цветка горечавки, смотрели на мир, только усиливали это ощущение. Она, поистине воздушное создание, и он, воплощение несокрушимой энергии, удивительным образом дополняли друг друга.