Калиостро, властелин времени. Энтони Уайлдинг

Рафаэль Сабатини

Калиостро, властелин времени

Сборник

Rafael Sabatini

Count Alessandro Cagliostro

The Lord of Time

Anthony Wilding

* * *

© Кузьменков А.П., Кузьменкова Ю.Б., перевод на русский язык, 2026

© Оформление. ООО «Издательство „Вече“», 2026

* * *

Калиостро, властелин времени

Новеллы

Властелин времени

Странные слова Калиостро, произнесенные перед установленным на главной площади распятием, заставили хорошенько задуматься князя-кардинала Луи де Рогана.

С самого момента своего въезда в Страсбург в вычурной золоченой карете, запряженной шестью булаными пони, граф Калиостро, даже не начав демонстрировать свои уникальные способности, находился в центре внимания горожан.

Без всякой платы или какого-либо вознаграждения он поднимал на ноги больных, которых врачи объявляли неисцелимыми. Неудивительно, что дом, в котором он остановился, с раннего утра до позднего вечера осаждали толпы жаждущих если не его помощи, то хотя бы удовлетворения своего любопытства. Слава о нем распространялась по всему Эльзасу, как рябь по воде. Однако непостижимое умение графа Калиостро изгонять любые болезни считалось чуть ли не самым малозначимым среди его сверхчеловеческих способностей. Так, ему приписывали владение секретом сгущения ртути и трансмутации металлов; в его руках драгоценные камни образовывались из самых простых веществ; он мог вернуть старикам юность и владел тайной эликсира жизни; он обладал даром пророчества и предвидения и читал мысли столь же легко, как иной замечает на лице движение эмоций; он до такой степени овладел искусством, с которым Месмер[1] недавно познакомил мир, что, как говорили, мог контролировать саму душу; и помимо этого он со всей очевидностью продемонстрировал, сколь непрактично Месмер обращался с силами, на которые наткнулся почти случайно. В общем нисколько не удивительно, что неизвестно откуда взявшийся граф Калиостро был объявлен богоподобным.

Граф Калиостро

И вот наконец даже знатный аристократ, благородный меценат, князь-кардинал Луи де Роган, более благородного происхождения, чем сам король, поскольку в его жилах текла кровь всех родов, из которых когда-либо происходили французские короли, поддался желанию поближе познакомиться с ним. Посвятивший свою жизнь исследованию алхимии, ботаники, астрологии и оккультных наук, кардинал подходил к изучению сверхъестественного с непредвзятостью легковерного человека. Его высокопреосвященство проводил некоторые исследования в этих областях – без всякой надежды на успех, впрочем – и, по его мнению, Калиостро мог бы помочь ему продвинуться в них – при условии, конечно, что он был честным человеком, а не шарлатаном, коих в те времена во Франции имелось великое множество. Когда же ему доложили о странных словах, подслушанных на площади, это желание только усилилось.

Однажды вечером граф Калиостро вышел на городские улицы подышать свежим воздухом; как всегда, на прогулке его сопровождал слуга, бледный, худощавый и темноволосый, откликавшийся на странное имя Абдон и следовавший за хозяином на почтительном расстоянии. Граф Калиостро находился в самом расцвете сил; ему можно было дать лет тридцать-сорок, он был среднего роста, крепко сбитым и энергичным, с крупной, грубоватой красоты головой, которая с царским достоинством увенчивала массивную шею. Он был одет с нарочитой броскостью, что само по себе уже привлекало внимание. Его голубой шелковый кафтан был вышит золотом по швам, и в специальной прорези, сделанной в нем слева, помещалась шпага в ножнах; на туфлях с красными каблуками красовались застежки из драгоценных камней; в волнах кружев, охватывавших шею, поблескивали бриллианты; в кольце-солитере и в застежке, фиксирующей белый плюмаж шляпы à la mousquetaire[2], сверкали рубины. И мало кто мог вынести прямой взгляд его больших смелых темных таинственных глаз, о чем свидетельствовали почти все, кому довелось знать его лично.

Прохожие сначала в изумлении останавливались, оборачивались, а затем пускались за ним вслед, так что вскоре образовалась толпа любопытных, не осмеливавшаяся, однако, подойти к нему поближе. Это, впрочем, его нисколько не удивляло. И потому он, как обычно, выглядел отстраненным и погруженным в себя, не придающим значения вниманию, которое притягивал.

Наконец он остановился перед распятием, стоящим на площади, и некоторое время задумчиво смотрел на него, опершись на трость из эбенового дерева, ручка которой была украшена драгоценными камнями.

– Странно, Абдон, – обронил он через плечо, обращаясь к своему слуге, – что тот, кто никогда не видел Его, столь верно воспроизвел Его черты.

Скрытый смысл, прозвучавший в этих словах, заставил содрогнуться от ужаса толпу, внимательную, но уважительно молчавшую. Последовала долгая пауза. Затем Калиостро вздохнул и вновь заговорил:

– А ты помнишь тот вечер в Иерусалиме, когда Он был распят?

Его слушатели затаили дыхание, боясь пропустить ответ. Абдон по-восточному низко поклонился и тихо, но разборчиво произнес:

– Вы забыли, господин, что я с вами всего полторы тысячи лет.

– Да, верно, – сказал граф. – Я действительно забыл. Удержать в памяти столько веков…

– Вы забыли, господин, что я с вами всего полторы тысячи лет

Не закончив предложение, он пожал плечами и зашагал дальше.

Это происшествие заставило хорошенько призадуматься князя-кардинала. Кем на самом деле был этот человек: божественным провидцем или нахальнейшим из шарлатанов, коих видел свет? И, считая своей обязанностью разобраться в этом вопросе, его высокопреосвященство немедленно отправил к графу Калиостро одного из своих приближенных, барона де Планта, с просьбой явиться в Шато де Саверн, его резиденцию.

– Если кардинал заболел, – высокомерно ответил барону граф Калиостро, – пусть сам приходит ко мне, и я вылечу его. А если он здоров, то ни он не имеет нужды во мне, ни я в нем.

Получив такой ответ на приглашение одного из сильных мира сего, барон де Планта подумал, что конец света не за горами. И дополнительным подтверждением тому стали слова, которыми отреагировал на это безупречно вежливый и снисходительный кардинал:

– Изречение философа, кем бы ни был этот человек.

Луи де Рогану было около пятидесяти, но его высокая фигура сохранила грацию молодости, а младенчески красивое лицо – что, вероятно, говорило об особенностях склада его ума – оставалось гладким, без единой морщины, и потому пепельно-седые волосы на голове казались преждевременно выцветшими.

Горделивая независимость Калиостро побудила сиятельного князя – светского и духовного – с ранней юности привыкшего к низкопоклонству окружающих, отправиться к графу, в его страсбургскую квартиру, как самому смиренному просителю. И там, в переполненной приемной, сопровождаемый лишь бароном де Планта, он терпеливо дожидался своей очереди, подчиняясь распорядку, который завел у себя тот, кто не считался с рангом при раздаче милостей.

Какие бы сомнения ни испытывал кардинал относительно талантов Калиостро, они мгновенно улетучились, стоило ему увидеть графа. Встретив его глаза, темные и лучистые, гипнотические, обладающие почти сверхъестественной проницательностью, его высокопреосвященство смущенно отвел свой взгляд. Но, опустившись в предложенное ему кресло, он почувствовал укол недовольства и раздражения: не слишком ли легко растерялся он, по своему происхождению имевший право смотреть в упор даже на короля. Он решительно поднял свой взор и заставил себя выдержать взгляд графа. Калиостро, продолжая стоять перед ним, заговорил низким звучным голосом на языке, мало похожим на французский, и кардинал неожиданно для себя осознал, что его взгляд удерживается исключительно волей графа; более того, он понял, что при всем желании не способен отвести свои глаза от этих сверкающих очей, которые, казалось, то увеличивались, то уменьшались в размерах. И чем больше де Роган смотрел, тем сильнее его охватывало ощущение нереальности происходящего; он как будто совершенно лишился силы воли и какой-либо уверенности в себе, а его чувства полностью подчинились подъемам и спадам ритмически-гипнотических каденций голоса, обращающегося к нему на странно-итальянизированном французском.

– Теперь, когда я вижу вас, монсеньор, мне становится понятна причина вашей настойчивости. Мы с вами ранее встречались.

Озадаченный кардинал безуспешно покопался у себя в памяти.

– Я этого не припомню, – только и смог ответить он.

– Откуда вам помнить. Наши встречи разделены дюжиной смертей и дюжиной новых рождений. Глубинная память души у вас сокрыта под тяжестью плотских чаяний – похотей, страстей, грехов, которые терзали ее все это время. Мы впервые встретились шестнадцать столетий назад в Антиохии. Вы тогда занимали пост римского проконсула, а я был, mutatis mutandis[3], примерно тем же, кто я сейчас – земным странником, путешественником сквозь века.

Трудно было ожидать, что его высокопреосвященство, даже пребывая в затуманенном состоянии ума, такое переварит. И неудивительно, что нахальное посягательство на здравомыслие вызвало защитную реакцию.

– У вас имеются доказательства тому? – ехидно поинтересовался кардинал.

– Доказательства! – загремел зычный голос графа. – Что такое доказательство? Всего лишь то, что можно увидеть. Но когда речь заходит о вечных истинах, то много ли пользы от убогого человеческого видения, определяемого окружающими условиями в той же мере, в какой слепой червь ограничен почвой, которую он роет? Может ли земляной червь видеть звезды? Как помочь ему, если он попросит привести доказательства их существования? А как помочь человеку, если он попросит привести доказательства того, что находится выше его разумения?

Вопреки самому себе кардинал вынужден был согласиться, что эти рассуждения звучали теологически убедительно.

– Однако же, – продолжал мистагог[4], – поскольку вы хотите доказательств, я все же надеюсь предоставить их вам. Поэтому соблаговолите выслушать меня.

В те далекие дни вас так же тянуло ко мне, как тянет и сейчас – вы мною интересовались… интересовались и не доверяли. Кроме того, ваше римское высокомерие и ваш римский скептицизм затуманивали ваш рассудок. Вы видели во мне самозванца, тщеславного обольстителя, и унаследованное с тех времен высокомерие и скептицизм – наследие, являющееся причиной ваших невзгод в каждом новом воплощении, – тревожат вас и сейчас. Именно так, монсеньор. Не перебивайте меня.

В те времена я был вашим другом. Я осознал величие, сокрытое в глубинах вашей души, столь созвучной моей, и я пытался освободить ее, опутанную коконом плотской гордости, хотел помочь ей свободно парить в эмпиреях и с этих безмятежных высот созерцать вечность. Я мог бы сделать вас властелином жизни и времени – вас, кто был тогда, да и сейчас, всего лишь эфемерным владыкой своей плоти. Я предложил бы вам плоды Древа жизни, и вы стали бы вечны, как и я. Но, упорствуя в своей мелочной гордости, вы насмехались надо мной; поэтому я оставил вас утешаться преходящими плотскими наслаждениями и отправился дальше своим путем.

Тут кардинал, смертельно побледневший и все так же таращивший на графа свои глаза, отсутствующие и потускневшие, решился, наконец, перебить его.

Ему потребовалось немалое усилие, чтобы прорваться сквозь пелену, окутавшую его сознание, и вновь подчинить своей воле артикуляцию, словно во сне отказывающуюся повиноваться. Но он решил, что на него снизошло озарение, которое следовало озвучить во что бы то ни стало.

– Теперь я знаю, кто вы! – вскричал он. – Вы – Вечный жид, злополучный иерусалимский сапожник, плюнувший в Спасителя и обреченный бродить по земле до Второго пришествия.

Легкая улыбка тенью пробежала по лицу Калиостро, сохранявшего олимпийское спокойствие. Большие неотразимые глаза печально смотрели на князя.

– До какой же степени история повторяет себя! То же самое вы произнесли шестнадцать веков назад. Вас точно так же смутило мое необъяснимое долголетие, и вы искали объяснение в единственной известной вам легенде. Но вы так же неправы сейчас, как и тогда. Я не Вечный жид. Я старше Картафила, старше Иерусалима, где я был вместе с Соломоном, когда строился храм. Я пережил их обоих. Пережил, потому что вкусил от Древа жизни. Мой эликсир жизни получен из его плодов. Для меня бытие – это не нитка бусинок, не последовательность кратких вспышек сознания в вечности, мимолетных и непонятных картин мира. Для меня бытие – это непрерывный поток, открывающийся взору от своего истока до безбрежного океана вечности, в который он вливается. Для меня не существует иллюзии, именуемой людьми «время». Потому что я – это Тот, Кто Есть.

Когда он произносил последние пять слов, его звучный резкий голос загремел как труба. Затем он продолжал обычным тоном.

– Однако сам факт, что вы, как и в Антиохии шестнадцать веков назад, вновь назвали меня Картафилом, доказывает, что мне удалось затронуть ту самую чувствительную струнку памяти души, которая живет глубоко в каждом из нас. Вы сумели вспомнить, кем меня однажды назвали. Позвольте же помочь вам преодолеть человеческую немощь. Взгляните в это зеркало и попытайтесь увидеть, кем вы были в тот момент, когда мы в последний раз были вместе.

Калиостро облокотился на стол, стоявший рядом с кардиналом, и протянул ему левую руку в черной бархатной перчатке. В сложенной чашечкой ладони поблескивал хрустальный шарик размером чуть меньше теннисного мячика.

Де Роган, даже не подумав возразить, перевел взгляд, куда было велено. Некоторое время он вглядывался в пустоту кристалла, затем внезапно ахнул и резко подался вперед.

– Я вижу, вижу, – хрипло забормотал он. – Вижу людей, много; вижу арену, мраморные трибуны с колоннами.

– Сосредоточьте взгляд на трибуне, – велел Калиостро. – Что вы видите там?

– Человека среднего роста, крепко сложенного, со смелыми чертами лица и взглядом, прожигающим насквозь. Он в белом; в белоснежной хламиде, шитой по краям золотом. Ах! Это же вы.

– А человек в кресле? Вглядитесь в него: он сидит, поставив локти на колени и подперев кулаком подбородок; у него гордое печальное лицо, на котором лежит печать усталости и надменности. Знаете, кто это?

Кардинал склонился еще ближе; он тяжело дышал, очевидно, смущенный.

– Не я ли?

Рука в перчатке закрыла кристалл и быстро убрала его. Калиостро выпрямился, и его голос грозно прогремел:

– Вы. Марк Виниций[5], как вас тогда называли.

От резкости движений и голоса его чары несколько рассеялись. Де Роган выпрямился в кресле, и румянец вновь вернулся на его лицо. Он провел рукой, длинной, тонкой и изящной, как у женщины, по глазам и лбу.

– Вы владеете странными тайнами, месье, – медленно и веско произнес он и несколько капризно пожаловался: – Признаться, я несколько ошеломлен.

– Это пройдет, – грубовато изрек Калиостро и пренебрежительно взмахнул рукой. – Никто не может смотреть сквозь века и при этом не испытывать головокружения. Но это пройдет, поверьте. А вот то, что я вам открыл – останется. Поскольку вы обрели веру, вы обрели и способность победить там, где ранее потерпели неудачу. Я здесь для того, чтобы помочь вам; теперь ваша душа способна воспринять тайны, которые я могу сообщить вам, и привлечь силы, которые даруются только достойным. Я к вашим услугам, князь Луи. И мое появление очень своевременно – хотя бы для того, чтобы вернуть ваше состояние, так некстати пущенное по ветру принцем де Гемене.

– Вы и об этом знаете? – испуганно спросил кардинал.

Калиостро вновь сделал рукой жест, который у него всегда получался очень выразительным.

– А разве это не известно всем вокруг? – небрежно спросил он, словно не желая придавать ореол сверхъестественности сведениям, добытым вполне земными способами.

Действительно, весь Страсбург прекрасно знал, какую часть состояния Луи де Роган пожертвовал ради спасения чести своей семьи после банкротства его племянника, принца де Гемене. Сколь ни значительным было состояние князя-кардинала, однако все вместе взятое – потеря тридцати миллионов, требовавшихся на погашение долга, глубоко укоренившаяся привычка по-королевски тратить, да еще и неумение и нежелание экономить – неуклонно приближало его к краю финансовой пропасти.

Однако отнюдь не этими проблемами он был обеспокоен сейчас. Все мысли кардинала были поглощены попытками разобраться в происходящем, выпутаться из тумана, продолжавшего окутывать его.

– Все это очень странно, – бормотал он. – Так странно! Просто невероятно! Однако что-то внутри меня заставляет поверить.

– Возблагодарим Бога за то, что Его милостью вы наконец-то смогли преодолеть свой материалистический скептицизм. Вы наконец-то доверились инстинктивному знанию реинкарнации, заложенному глубоко внутри каждого из нас. Знанию самому древнему и самому сильному из всех человеческих верований, знанию незатухающему, невзирая на временные преграды, и никогда не конфликтовавшему ни с одной верой.

– Да, да, это так, – согласился кардинал с готовностью человека, пытающегося убедить самого себя. – В этом веровании я не вижу никакой ереси. Его вполне можно примирить… И при этом не впасть в ересь, как мне кажется.

– Ереси там не было и нет, – тоном, не терпящим возражений, заявил Калиостро. – Но мы еще поговорим об этом. А пока вернемся к насущным нуждам вашего высокопреосвященства, – мягко, но властно продолжал он.

– О да, – слабо улыбнулся кардинал, никогда не отличавшейся сильной волей, а сейчас просто дрейфовавший в том направлении, какое указывал Калиостро. – Дела моего племянника съедают миллионы.

– Забудьте о своих тревогах, – Калиостро высоко поднял, слегка откинув назад, голову и повелительно взмахнул рукой. – Невежественные люди называли меня волшебником и преследовали, обвиняя в колдовстве. Но, как вы вскоре убедитесь, я не практикую никакой магии, кроме естественной магии знания, использующей скрытые силы природы, результаты научных исследований и опыт многих веков. Среди секретов, которые я усовершенствовал на основе сведений, переданных мне древнеегипетскими жрецами Исиды, есть три самых главных: эликсир жизни, философский камень, способствующий трансмутации металлов, и дар исцеления любой болезни, которой подвержена плоть. Последний я предоставил в безвозмездное пользование всем страждущим; второй я доверяю тем, кто не злоупотребит властью, которую дает золото; третий я ревностно оберегаю от всех, кроме тех немногих, кто, подвергнувшись суровым испытаниям, самой своей жизнью способен удостоверить, что бесконечное продление их бренного существования пойдет на пользу человечеству. Когда же ваши насущные нужды будут удовлетворены – что, поверьте, не составит для меня большого труда – и когда ваша вера в меня в достаточной мере окрепнет, тогда, если захотите, мы обратим внимание на более реальные, вечные по своей сути предметы.

В тот знаменательный день еще многое было сказано перед расставанием. Результатом же этой встречи стал переезд графа Калиостро из его квартиры в Страсбурге в импозантный замок Саверн, где он поселился в качестве почетного гостя князя-кардинала. Там по распоряжению ошеломленного прелата, не знающего, чему верить, и колеблющегося между симпатиями и антипатиями, для графа была устроена лаборатория. И там же месяц спустя он окончательно завоевал доверие Луи де Рогана, подтвердив, что его слова о превращении простых металлов в золото были не пустой похвальбой. Из установленного в лаборатории тигля он извлек слиток чистого золота стоимостью пять тысяч ливров, который на глазах кардинала получил из свинца. Он преподнес слиток своему благородному хозяину в качестве залога будущих чудес, причем сделал это в легкой и непринужденной манере, словно сорвал на прогулке листок дерева.

Его слова о превращении простых металлов в золото были не пустой похвальбой

Впрочем, для производства большего количества этого металла требовались некие отсутствующие в нужном количестве ингредиенты, и, чтобы всегда иметь их под рукой, граф предложил своему патрону перебраться в Париж, в Отель де Роган.

Состоятельные эльзасцы, прослышав о скором отъезде графа, толпой повалили к прославленному целителю и чудотворцу в замок Саверн. И неудивительно, что известность Калиостро распространилась из Страсбурга по всей Франции, подобно кругам по воде, и заставила самих парижан сгорать от нетерпения в ожидании его визита.

Удивительное зрелище представлял собой Калиостро, прокладывающий себе путь сквозь толпу осаждающих его аристократов: властный, высокомерный, временами даже раздражительный, крупная голова высоко поднята, сверхъестественно-пронзительный взгляд смущает и пугает тех, на кого он устремлен; он причудливо жестикулирует своими короткими сильными руками, украшенными драгоценностями, и при этом непрестанно тараторит на своем странном жаргоне, состоящим из итальянских и итальянизированных французских слов, а также обрывков испанских, на той самой лингва франка, которая более-менее понятна в любой стране, где говорят на романских языках; он резок и краток в словах и манерах и соблюдает лишь немногие из условностей, принятых в куртуазном светском обществе, представители которого отчаянно домогаются его внимания; его успехи как целителя не вызывают никакого сомнения и единодушно признаются не только симулянтами и ипохондриками, но и истинно страждущими; время от времени он демонстрирует умение читать в человеческой душе и даже предсказывает грядущие события.

Неудивительно поэтому, что очень скоро уважение, испытываемое к нему благодаря покровительству князя-кардинала, переросло в почитание и даже поклонение. И ничто не угрожало безмятежности тех дней до того самого момента, пока на горизонте не замаячила фигура принца де Гемене, чья безудержная расточительность подвигла кардинала относится с таким энтузиазмом к услугам графа Калиостро.

Месье де Гемене, нарушивший, подобно змею-искусителю, райский покой в Саверне, был жестким прагматиком, к загробной жизни относившимся с недоверием, а в настоящем бытии воспринимающим только те его материальные стороны, которые чувства могли подтвердить со всей очевидностью. Поэтому он глубоко презирал шарлатанство и мошенничество, пышным цветом расцветшее во Франции на закате монархического правления. И то обстоятельство, что его дядя – тот самый дядя, от чьих милостей сейчас зависело его собственное существование, – мог стать жертвой какого-то знахаря (иначе как знахарем месье де Гемене графа Калиостро не воспринимал), приводило его в ярость, причиной которой являлся – это надо признать – банальный страх эгоиста.

Поздним сентябрьским вечером без всякого предупреждения он появился в замке Саверн с единственной целью – развеять иллюзии кардинала и отправить знахаря куда подальше. Вооруженный кое-чем еще, помимо доводов здравого смысла, он ни минуты не сомневался в успехе своей миссии. Однако, едва успев сменить дорожный костюм, он был приглашен на ужин, что заставило его отложить приготовленные обличения до более подходящего момента.

Не было нужды представлять Калиостро вновь прибывшему. Своим властным видом и притягательной внешностью граф сразу выделялся среди многочисленной компании, собравшейся за столом у хлебосольного кардинала. Донельзя расфуфыренный – на его черном атласном кафтане, надетом поверх красного камзола, было слишком много золотого галуна, – увешанный драгоценностями, словно статуя восточного божка, и с манерами, оставлявшими желать лучшего, он, однако, не казался ни смешным, ни вульгарным благодаря величественно-уверенному поведению.

Отметив, сколь велика степень влияния, которую этот человек имел на всех присутствующих, и почувствовав силу его взгляда, с которым месье де Гемене встретился раз или два, племянник кардинала пришел к заключению, что грядущая схватка может оказаться для него серьезным испытанием.

Тем не менее он бесстрашно попытал счастья, оставшись наедине со своим дядей в величественной, украшенной колоннами библиотеке, куда кардинал проводил его после ужина.

Его высокопреосвященство расположился за украшенным позолоченной бронзой письменным столом, а племянник сел напротив него в высокое кресло, задрапированное красным бархатом, на котором были вышиты буква «Р» и геральдическая корона.