История одного полета

На словах о десяти червях стая вновь взвыла в ненависти с еще большим остервенением.

— Это не правда, — тихо себе под нос произнес Алёша.

— Что ты сказал? — переводя дыхание, спросил Вождь. Было заметно, что и произношение слов сегодня дается ему с особым трудом.

— Не правда, не десять их было, а всего три…

— Ах ты лжец! — воскликнул Одноногий и со всей силы ударил Алешку по клюву, отчего тот снова бухнулся в грязь.

Стая, увидев это, заликовала и, кажется, уже хотела броситься добивать свою жертву, но тут вмешался Вождь:

— Три или десять — роли никакой не играет, преступление совершено, и за него будет расплата. Но и ты, Одноногий, палку не перегибай, мы же не варвары какие-то, чтобы его тут в грязи сейчас до смерти забить, хотя и признаюсь честно, преступление страшное совершено. Подними его.

После этих слов стая немного успокоилась, а Одноногий стал поднимать Алешку, поскольку самостоятельно подняться тот уже не мог. Оказавшись на лапах, Алексей открыл глаза. Вождь продолжал:

— А ведь я, сразу тебя увидев, заподозрил что-то неладное, взгляд у тебя какой-то странный, жуликоватый, что ли, и как это ты меня, Одноногий, уговорил его в стаю взять?

— Да что вы, Вождь, я тоже этого подлеца сразу заприметил, оттого и приглядывал на маршруте за ним, и прав оказался, поймав вора с поличным. Я сразу сказал, что из него ничего путного не выйдет, да вот только кто-то из стаи стал за него просить, а мы и послушали собрата, так сказать, проявили мягкость, — и Одноногий, медленно повернув свою голову к остальным, стал, прищуриваясь, вглядываться в толпу. Стая тут же замолчала.

— Ну уж ладно, — отвечал Вождь, — не будем сейчас искать виноватого, тем более что один у нас уже есть. Пусть то останется на совести хлопочущего за него. Я вот проявил снисходительность и прислушался к вам, а вы вон как меня подвели, — уже он повернул свою голову и обращался не к Алёшке, а к стае. — Пусть всем вам это уроком будет, и впредь, прежде чем советы свои говорить, будете помнить, что Вождь умнее и прозорливее всех вас, и что в совете не нуждается, а сам знает, как для стаи лучше будет.

Все голуби, от таких слов склонившиеся и чувствующие свою вину, стали тихо соглашаться со словами Вождя и, перешёптываясь, говорить о его нескончаемой мудрости.

— Вы поистине мудрейший из нас, — произнес громко Одноногий после небольшой паузы. — Так что же прикажете делать с преступником? — Стая замерла в ожидании приговора.

— Я сегодня к вам проявил снисхождение, и к этому падшему голубю я так же проявлю снисхождение, чтобы вы знали, насколько Вождь ваш добр и справедлив. Взгляните на этого глупца: он ради минутного удовольствия, ради удовлетворения своего чревоугодия, — в этот момент Вождь поперхнулся, откашлялся и продолжил, — собственнолично лишил себя стаи, лишил братьев, лишил крепкого плеча, на которое можно опереться в трудную минуту, и за что тут же поплатился, оказавшись израненным в луже грязи. Он сам вынес себе приговор одинокой смерти, ибо вне стаи жизни нет! Но мы не освободим его от мучений, что еще предстоит пережить на пути к ней, мы не подарим ему легкую кончину, а, изгнав, дадим судьбе самой свершить над ним приговор.

После этих слов повисла зловещая тишина. Все голуби смотрели на Алексея, но теперь в их глазах, помимо ненависти, читался еще и страх, ибо изгнание из стаи есть жуткое наказание, обрекающее виновного на голодную смерть, как говорил Вождь. И в этот самый момент каждый из присутствующих прочувствовал и примерил его на себе.

Алёшка еле стоял на лапах. Боль, вернувшаяся после минутного облегчения, еще с большей силой захватила его. Плечо разрывало, голова звенела, все кости ломило. Он находился в полуобморочном состоянии, когда Вождь выносил свой вердикт, и оттого, не мог еще окончательно осознать произошедшего. На мгновение ему даже показалось, что всё это является лишь дурным сном, и что сейчас он проснется в родном гнезде, возле своих братьев, а мать, принеся вдоволь покушать, уляжется рядом и согреет его в своих объятиях. Но увы, это был не сон. Он очнулся от своих грез, услышав над правым ухом выкрики Одноногого:

— Проваливай, подлец, и чтобы больше духу твоего возле нашей территории не было! И будь благодарен милости Вождя, подарившему такому ничтожному голубю, как ты, еще несколько дней жизни.

Толпа закричала:

— Прочь! Прочь! Проваливай, воришка! Так тебе и надо! Ну и сдохни там один, заслужил!

— Тихо, разорались, — фирменным басом прервал кудахтанья Вождь.

— Сколько я с вами, дураками, времени тут потерял, когда у меня важнейшая из всех задач — учет и контроль на складе! И ежели я её из-за вас в срок не сделаю, то уж потом попомните, в холодный зимний вечер, когда жрать будет нечего! А ну-ка, лентяи, марш по своим позициям, да чтобы добыли пищи впрок!

— А ты что замер, преступник? Пошел прочь отсюда, пока я не передумал, — грозно обратился он к Алешке.

Услышав эти слова, перебарывая нескончаемую боль, Алешка начал пытаться взлететь. Правое крыло почти не работало, приходилось махать только левым, но останавливаться было нельзя: сзади еще поджидал озлобленный Одноногий, готовый в случае его неудачного старта свершить приговор судьбы на месте. Ведомый страхом Алексей все-таки смог подняться в воздух и кое-как, то и дело проваливаясь в полете, превозмогая себя, набрать нужную высоту. Заметив вдали, за проезжей частью, лесной массив, не имеющий уже никакого отношения к территории стаи, обессилевший и теряющий сознание, он устремился вперед, кружась, подпрыгивая в воздухе и почти не контролируя полет.

Теперь, совсем недавно мечтавший вступить в ряды стаи и представляющий свое счастливое будущее, он бежал от неё прочь, что только было мочи, весь израненный и еле живой, на встречу новому, неизвестному и безумно пугающему будущему…

ГЛАВА ВТОРАЯ

I

Алёша очнулся, лёжа под деревом на лесной опушке. Солнце уже клонилось к закату, но ещё пригревало остывшую после вчерашнего дождя землю. Наконец окончательно придя в себя, он заметил протекающий в нескольких метрах левее небольшой ручеёк. Попытавшись подняться, Алёшка почувствовал резкую боль в крыле, голова кружилась, а лапы не слушались. На мгновение замерев и собравшись с духом, усилием воли он разогнул своё тело и начал делать медленные, но уверенные шаги в сторону спасительной влаги. Добравшись до ручья и упав на землю, он опустил свой клюв и стал жадно глотать капли чистой проточной воды.

Место, в котором оказался Алёшенька, было самое начало леса, небольшой овраг, метрах в ста от дороги. Направо уходило поле, заканчивающееся где-то вдалеке неказистыми старыми деревенскими домами, оставшимися вблизи города по нелепой случайности. В центре этого оврага протекал пересыхающий ручей, слегка наполнявшийся во время дождя, бегущий по руслу когда-то находившейся здесь могучей реки, по берегам которой росло несколько деревьев вперемешку с кустарником. За оврагом лес начинал густеть, постепенно переходя в чащу.

«Всё-таки долетел, спасся», — подумал он, поднимая голову и переводя дыхание.

А ведь действительно, то ли по воле случая, то ли по воле судьбы, наш герой, будучи уже полностью обессилевшим, практически потерявшим сознание и смирившимся со своей кончиной, смог на каком-то внутреннем непостижимом чувстве или, даже будет вернее сказать, желании, преодолеть бурлящую под ним дорогу и укрыться в безопасном месте.

Он снова склонил голову и продолжил пить. Спустя несколько глотков, заметив, что все его перья вымазаны грязью, которая за прошедшие сутки успела засохнуть и превратиться в корку, он сделал несколько шагов вперёд, погрузился в ручей, благо глубина того составляла не более половины роста, и стал отмываться от прилипших кусков земли. Прохладная вода, помимо очистки его тела, освежала ещё и разум, и залечивала полученные накануне раны. Спустя несколько минут он вышел из ручья чистым, хотя и не без следов вчерашнего насилия, голубем. Отряхнувшись, Алёшка вернулся к дереву, под которым неосознанно обосновал себе вчера гнездо, и тихо улёгся. Его стало клонить ко сну, веки закрывались, и в полудрёме начал мерещиться ему Вождь, жадно пережёвывающий найденные Алёшкой подсолнечные семечки, и маленький Одноногий, бегающий между лап Вождя с поднятой головой и открытым клювом, пытающийся поймать крохи, падающие сверху.

Алексей проснулся, солнце только показалось из-за горизонта. Чувствовал он себя намного лучше, чем за день до этого: в голове уже не кружилось, ссадины на теле почти затянулись, а крыло болело значительно меньше.

«И как же это так всё со мной выйти могло?» — стал проматывать воспоминания прошедших дней в своей голове Алешка. «Быть может, и вправду я для стайной жизни не создан, и нету его никакого места, тёплого и сытого, а всё это выдумки мои и мечты глупые? И отец, получается, тоже врал, когда рассказывал про стаю, про единство, про братство, про одно общее большое дело? Какое уж тут братство, когда тебя до смерти свои же забить готовы, и за что? За голод. Нет, никакого тут единства нет и быть не может, одна лишь ширма из бесконечных правил и установок, а на деле один другого тем больше ненавидит, чем пустее в животе. А в животе пусто у всех, ну, кроме Вождя, видимо, хотя тот больше всех ненавидит» — и Алешка плюнул на землю от презрения, что сейчас испытал к бывшему своему руководителю. «Трудишься, работаешь не покладая крыльев, хочешь честно себе пропитание добыть, и находишь, а в итоге что? Отбирают, и ничего не дают, или дают, но ровно столько, чтобы хватило до гнезда долететь, поспать и снова на труды в полуобморочном состоянии вылететь. И какое тут одно большое общее дело? В трудах этих умирать, добывая спасительную пищу, которую вместо того, чтобы по заслугам употребить, требуется зачем-то, для всеобщего какого-то блага, на склад определять. А когда я других спрашивал, пока на проводах сидел, про склад этот самый, мне и сказали, что никто его в глаза никогда не видывал, и получается, что склад этот только для Вождя и Одноногого существует, или не существует вовсе. И все его речи, Вождя этого, только для того и созданы, чтобы путаницу в голове создать и из праведного голубя непойми что сделать. А Одноногий этот сначала тебя хвалит, гордится тобой, в пример другим ставит, а после, как малейший проступок совершишь, первым же тебя и сожрёт, вот тебе и товарищество!» — и Алёша еще пуще плюнул под себя. «Но ведь с другой стороны, отец всегда с трудов с добычей возвращался, и не по одному разу, и так, что не только ему, а нам всем насытиться хватало. И как тогда так получаться может, ежели в стаи один голод? Нет, что-то тут не срастается, быть может, это не отец врал, а я в капкан судьбы попал, в какую-то стаю «не правильную», и в её плену и обмане совсем веру в светлое и справедливое потерял? И ежели в одной стае уклад паршивый, то это совершенно не означает, что он такой же и в других быть должен. Вот и получается, что мне сейчас не тосковать о безнадежно утраченных мечтах и надеждах стоит, а радоваться тому, что из этого плена рабского живым выбраться удалось, и теперь-то, с тем опытом, что уже на плечах имею, отыскать себе стаю «правильную», такую, где меня и оценят по достоинству, и место теплое и сытое предоставят».

Мысли эти повели Алешкино сознание дальше, и не хотелось ему уже плеваться и вспоминать Вождя с Одноногим и их несправедливое по отношению к себе поведение, а всё глубже представлял он новую хорошую стаю и своё место, что непременно займет там, и мысли эти положительно сказывались на здоровье Алексея, поскольку каждое выздоровление тела, всенепременно начинается с выздоровления духа.

Так прошло еще несколько часов. Нельзя сказать, что Алексей был сильно голоден, за дни взрослой жизни он уже порядком привык ни есть, поэтому три жирных червя, что позавчера вечером успел он проглотить до удара Одноногого, еще питали его тело необходимой энергией. Большая часть ран уже затянулась, в крыло вернулась былая подвижность, и Алешка, разминая залежавшееся тело, готовился взлетать. «Ну уж, спасибо этому месту, что уберегло меня от несчастий и дало время на то, чтобы силы восстановить!» — Алексей в последний раз подошел к ручью, вдоволь напился, взмахнул крыльями и оторвался от земли.

По началу лететь было тяжело, но с каждым новым взмахом становилось всё проще, боль отступала, и силы возвращались в его молодое тело.

— Пора заново начинать стаю искать! — произнес он и воспарил над полем.

II

Именно над полем решил продолжить свой маршрут Алешка. Набрав нужную высоту, он огляделся: по одну сторону от него был нескончаемый лес, по другую — поле. Параллельно ему, сколько было видно глазу, проходила автомобильная дорога, отделявшая лесной массив от жилого района. Вдалеке, еще виднелись знакомые места, территория бывшей стаи, от чего перелетать в черту города Алешка опасался и совершенно не хотел, а выбрал для себя, с начала, пролететь сколько-то не было значительное расстояние вдоль дороги над полем, а уже после, удалившись на безопасную дистанцию, перелететь к домам и начать поиск новых товарищей. Всё дальше удаляясь от знакомых мест, Алешка рассматривал под собой то ручеек, продолжавшийся от самой его стоянки в овраге, то кусты, время от времени мелькавшие на поле, но более всего глаз его радовали нескончаемые желтые острова одуванчиков, только показавшие свои светлые головы из-под земли после долгой зимней спячки. Но тут поле над ним прервалось стоявшими в две линии домами. Дома же эти не были похожи на те, что Алеша видел до этого: были они в разы меньше, но также со стенами и крышей, сделаны не из бетона, а из дерева, и имели всего по одной двери да по несколько окон. Надо сказать, что домики эти, хоть и были неказистыми, а Алешке понравились больше тех, что он знал до этого, а понравились они от того, что походили на птичье гнездо и чувствовался от них уют и тепло. В центре, между домов, тянулся продолговатый, причудливой формы пруд, по берегам которого росли вербы, цветущие во всей своей весенней красе.

Перемахнув через деревню, Алешка обернулся назад: ни знакомого оврага, ни территории бывшей стаи видно уже не было, лишь где-то там, в далеке, маленькой полосочкой на горизонте стелился лес. «Далеко улетел, самое время в город возвращаться». Приподняв левое крыло и ловя потоки свежего апрельского ветра, Алешка стал плавно поворачивать в сторону дороги, и уже через несколько мгновений оказался за ней, на крыше привычного ему семиэтажного дома. Немного переведя дыхание и отдышавшись, он осмотрелся и, проложив дальнейший маршрут следования, вновь воспарил в небо. Район, в котором теперь надо было испытывать свою судьбу Алексею, очень уж походил на тот, с которого совсем недавно он так яростно бежал: те же дома и скверики между ними, площадки со стоявшими по их периметру машинами, березки и фонарные столбы. А вот и провод, тянущийся от одного дома к другому, такой же, как и на месте сбора его первой стаи, с одним лишь только отличием: на нем не было голубей. Заметив черный трос, на Алешку нахлынули ставшие уже неприятными воспоминания его триумфа и восхваления Одноногим перед другими товарищами, но он быстро опомнился, начал трясти головой, желая поскорее избавиться от этих мыслей, и уже через мгновение они покинули его.

Всё было похоже и даже казалось знакомым, но вот только других голубей нигде не было. Влетая в один двор за другим, Алексей не встречал подобных себе. Раньше, на территории его бывшей стаи, везде он мог наблюдать своих собратьев, а ежели долетал во время дежурства до границы участка, то непременно, по другую сторону, видел кого-то из членов соседской стаи, а здесь, на такие большие расстояния, ни одной живой души. Алёшке показалось это очень странным, но он продолжал свой полёт в надежде наткнуться на порядочную компанию.