История одного полета

— Это тоже правило? — озадаченно вопрошал Алешка.

— Нет, — с ухмылкой отвечал Одноногий, — скорее дружеский совет.

III

Весь оставшийся день Алешка провел в компании Одноного. Закончив объяснение общих принципов существования стаи, они принялись изучать маршруты следования Дежурных. Одноногий крайне точно и детально показывал Алешке, где и как лететь по каждому из маршрутов, на что обращать внимание, а на что не тратить своё время. Показывал более перспективные места для поиска, а также те, где никогда ничего не находили, и всё время повторял: то про братство, то про товарищество, то про равенство, а чаще всего твердил про правила и их глубокий смысл. Алексей поначалу слушал внимательно, запоминал, но с каждым новым взмахом крыльев слова Одноногого доносились до его сознания всё хуже и хуже. Алешка начинал испытывать чувство, которого прежде почти не знал, — чувство голода.

А голод — это штука такая: всякую мысль в голове сотрет и ничего, кроме себя, не оставит, а Алексей не ел уже два дня. Прежде такого с ним никогда не случалось. Силы его покидали, в глазах периодически темнело, казалось, что еще чуть-чуть — и он рухнет ниц о землю. Но он так и не рухнул.

Окончив полет на противоположной стороне, принадлежавшей стае территории, они сели на такой же провод, только чуть короче, чем был до этого.

— Ну, больно на сегодня, — сказал Одноногий. — Всё объяснил, всё показал. Теперь давай дождемся сигнала и вместе с Бдящими здесь товарищами отправимся к добыче, да и до заката всего ничего осталось.

Услышав эти слова, Алешка ожил. Неужели ему дадут поесть и все его страдания наконец закончатся? Он будет вознагражден за свои труды, за долгие полеты, за утомительные речи Одноногого, за все эти объяснения и правила — наконец-то его будет ждать награда. Надежда заурчала у него в животе…

«Но как это — до заката всего ничего?» — сменилась мысль, и, как холодный дождь в теплый летний день, окатила перегревшееся сознание. Но не может же так быть, не может ему так не повести, чтобы опять голодным в сон идти, да и не вытерпит он более, точно не вытерпит и помрет, чего еще хуже…. Но тут в воздухе раздалось три протяжных и громких курлыка.

— Ооо, слышишь? — сказал Одноногий.

Алёша опомнился, улыбка растянулась у него на лице.

— Пора, брат, уж и везёт тебе сегодня: ещё не работал, а уже есть зовут.

Алексей с Одноногим и остальными голубями взмахнули крыльями и полетели в направлении раздавшегося сигнала. Уже через минуту Алексей заметил парящего в небе дозорного и кусок белого хлеба, валяющегося под ним на земле. Как только половина стаи подлетела, Дежурный, вместе с ними, крылом к крылу, спланировал вниз к добыче. Стая выстроилась в круг, а в центре лежал заветный кусок такого сладкого и вкусного подсохшего хлеба. Алёшка знавал этот вкус: родители частенько приносили в гнездо именно хлеб, конечно, червей или пшена было бы попитательнее да повкуснее, но сегодня, в этот вечер, не было для него ничего лучше этого обветрившегося, слегка заплесневелого куска хлеба.

— Вот сейчас все по куску откусят, после Дежурный, затем я, ну а после меня и ты отобедай, — тихо промолвил Одноногий. Алёшка кивнул и облизнулся, его взор был прикован к желтоватой корочке.

— Одноногий, а ты чего это прилетел к нам, да ещё и какого-то молодого, не нашего, с собой привёл? — раздался голос с противоположного конца круга.

Толпа перевела взгляд на Алёшку и заворчала. Товарищи явно были недовольны двум нежданным ртам.

— Это новенький, — ответил Одноногий, — сегодня утром Вождь принял в стаю и мне велел ввести в курс дела. И то, что мы тут с вами сейчас обедать будем, на то также личные указания Вождя, дабы новоиспечённого познакомить со всей стаей.

—Познакомиться, конечно, хорошо, милости просим, рады видеть, но жрать-то на кой чёрт с нами? — ответил всё тот же голубь с противоположного конца круга.

— Приказ Вождя! Или не услышал? Что-то ты дерзишь, братец, или товарищеский настрой утратил? А где же доброта и снисходительность к новому товарищу, где сопереживание и братское отношение, или ты забыл, что значит стая? Может, мне о твоей наглости и дерзости Вождю доложить?

— Да уж больно, Одноногий, я же это не всерьёз, а так, чтобы убедиться в братце нашем новом, проверить его, так сказать, на стойкость, по-товарищески и не более, почём зря ты так разнервничался, милости просим, как говорится, к нашему столу.

— Так бы сразу, — гордо, с высоко поднятой головой, отвечал Одноногий, — стало быть, по очереди, как и полагается.

И все начали есть. Один за другим склоняли они свои головы, отрывали по равному кусочку и глотали. Вот и Одноногий опустился, оторвал кусок, такой же, как и отрывали до него, запрокинул голову и проглотил. Наконец-то настала очередь Алешки. Вот она – первая добыча, полученная им самим, его награда за эти два непростых дня взрослой жизни. Алексей наклонился и отломил кусок. Каким же он был сладким и вкусным! Никогда прежде хлеб, который он ел, не был таким мягким и вкусным. Не замечал он ни запаха плесени, ни сухости, ни черствости, только блаженные ноты вкуснейшего из возможных блюд. Он жадно пережевывал каждую крошку, пытаясь растянуть удовольствие, насладиться им, насытиться, но для насыщения молодого тела, после двух дней голода, такого кусочка явно было маловато, и соблазн на мгновение овладел Алешей. Мысль о том, чтобы украдкой схватить еще кусок, прокралась в его ум, но здравый смысл подсказал, что делать этого не нужно и остановил от роковой ошибки. Алексей закончил жевать и поднял голову.

Действие повторилось: каждый голубь подходил и откусывал по куску, согласно своей очереди, а Алёшке только и оставалось, что наблюдать, как у него на глазах тает вкуснейшее и ценнейшее из блюд. И снова настала его очередь, и снова он жадно укусил от общего куска свой. На мгновение силы вернулись в его тело. Он почувствовал, как тепло внизу живота разгорается и перетекает в каждую клеточку его организма, как расправляются его крылья, как поднимается хвост и как жизнь снова наполняет его…

И вдруг снова нужно поднять голову и отойти, передав очередь следующему, так и не утолив свой голод хотя бы на четверть, а лишь слегка окропив его пищей и тем самым сильнее раззадорив.

Пошел третий круг, а хлеба становилось всё меньше. С каждым новым укусом Алёша всё пристальнее вглядывался в остаток. Дойдет ли до него? Хватит ли хлеба на то, чтобы он сделал еще хотя бы один заветный укус?

«Ну куда вы по стольку хватаете!» — думал про себя Алёшка. — «Посмотри, какие наглецы! С каждым укусом всё больше и больше хватают, так и норовят целиком проглотить, оставьте мне хоть немного!» Но увы, этому не суждено было случиться. Очередь дошла до Одноногого, а на земле оставался лишь кусок, по размерам чуть больше крошки. Проглотив его, тот отошел в сторону и повел за собой Алексея. Оставшиеся члены стаи разлетелись.

Положив своё крыло на плечо Алёшки, Одноногий сказал:

— Вот так вот, брат, стая на то и стая, никогда голодным не останешься. Может, оно и не много, зато честно и справедливо, — и похлопал его по плечу.

Алексей еле сдерживал слезы от досады, но виду старался не подавать, лишь слегка улыбнулся в ответ.

— Но вот и солнце зашло, пора, брат, на отбой. Полетели в гнездо, подберем тебе место помягче да поудобнее, — и они взлетели.

Долетев до назначенного места и нырнув в дырку под крышей, наши герои оказались в небольшой темной комнате. Стены были обшарпаны, в некоторых местах виднелись дырки, через которые пробивался лунный свет. С крыши свисали сопли грязи и пыли, а на полу лежало принесенное сюда сено вперемешку с пометом. Запах стоял невыносимый. Повсюду были голуби — новые товарищи и братья Алексея по стае. Они укладывались в сон, прижимаясь по углам и стенкам.

— Милости просим, — продекларировал Одноногий. — Наш дом — теперь и твой дом. Да уж, конечно, не много не убрано, но сам понимаешь, мужской коллектив, так сказать, хи-хи… Да и некогда, весь день в трудах и заботах, когда тут порядок наводить. Привыкнешь. Самое главное, что есть теплый угол и крыша над головой, да крыло товарища по соседству. Или я не прав? — вопрошал Одноногий у Алексея.

— Всё верно, — отвечал Алёшка, жмурясь и закрывая клюв.

Они стали пробираться глубже в поисках подходящего места для сна.

— Так-с, тут всё занято, тут тоже спят… Да куда же тебя пристроить… А вот оно, самое место для тебя будет, и никем не занято, — и Одноногий указал на самый конец комнаты по правую сторону. Там, в углу, оставалось немного свободного места, и Алексей направился в указанную ему сторону.

— Доброй ночи, товарищ, моё место в начале, возле Вождя, своё дело я на сегодня сделал, так что пойду спать, завтра свидимся, – махнул крылом Одноногий, развернулся и скрылся в толпе.

— Доброй, сквозь клюв промолвил Алексей.

Он подошёл к своему углу, дабы повнимательнее изучить предоставленное ему место в новом доме. На полу валялось грязное сено, а над ним дырка, размером с клюв, из которой задувал ветер.

«Летом ещё ничего», — подумал Алексей, — «а вот по зиме, наверное, знатно морозит, поэтому и пустует местечко…» Он встал на сено, поправил крылья и, неспеша, брезгливо прилёг. Морщась и никак не смирившись с запахом, Алешка обернулся, увидел дырку в стене и сунул в неё клюв. Глоток свежего воздуха ударил в его ноздри, наполняя грудь свежим и прохладным воздухом.

«Эх, сначала подумал плохо, что щель, а теперь только в ней спасение и нахожу, повезло же мне с местечком» — подумал он, — «и как можно в такой грязи жить, неужели самим не противно, а может, и вправду не успевают, и просто попал я так не вовремя, а завтра всё вычистят да новой соломой устелют», - продолжал размышлять Алексей.

Мысли не давали ему уснуть, одна за другой лезли они в голову. Не так начиналась его история, как он себе представлял. Две крошки хлеба и смердящее гнездо — вот всё, что дала ему пока жизнь в этой «порядочной» и «достойной» стае. И где же тут мечты о лучшей доле и сытом месте? Все эти правила, устои, они казались ему какими-то неправильными, даже несправедливыми что ли, как там сказал Одноногий: «Ещё не работал, а уже есть зовут» — это как, стало быть, так? — «Я в жизни столько не летал и столько не запоминал всего за раз, и это не работал? Что же они тогда завтра со мною делать будут?» — думалось ему.

Утреннее ликование и гордость после вступления в стаю к вечеру сменились досадой, обидой и легким разочарованием.

«И что это за равенство такое, при котором все голодные ходят? Или может, это мне только не повезло по вечерней, а с утра все наелись впрок? Так если бы так, что все наелись, то почему не отдать лишний кусок товарищу, который два дня во рту крошки не держал? Что-то тут явно не сходится. А Одноногий этот говорит, что все равны, а сам, Вождем прикрываясь, приказы раздает. Ведь не говорил Вождь утром, что нам следовало с оставшейся частью стаи знакомиться и с ними же есть, а Одноногий сказал. Значит, соврал. Значит, он ровнее других, что ли? Не понимаю, совершенно не понимаю», —размышлял Алёша.

Мысли кружились у него в голове, цепляясь одна за другую, выворачиваясь в кульбиты и принимая всё более странные и доселе неведомые ему формы.

«Нет, ну что это, вправду, разнылся!» — резко прервал все эти умозаключения в своей голове Алексей.

«Это же надо быть таким неблагодарным. Меня приняли в стаю, всё показали, всё объяснили, дали поесть и теплое место под крышей, а я всё недоволен. Ну и ладно, что еды совсем не много и место не самое лучшее, а кто говорил, что будет легко? И этого могли не дать, надо быть благодарным и ни в коем случае не поддаваться унынию. Это я на первый день две крохи только, а завтра проснусь да как полный сил начну трудиться, да как меня заметит Вождь и непременно по заслугам вознаградит, и там уже не две крохи, а пади и целую горбушку заслужу, а может, и червей пятак перепадет», — расфантазировался Алешка. — «Главное – усердно трудиться, и тогда, как говорил отец, непременно добудешь свое место, сытое и теплое. А то, что Одноногий соврал, так это он для дела, стало быть, как лучше хотел, чтобы меня представить, накормить. Получается, что не соврал, а слукавил, и то совсем не много, для общей пользы, а я со своей головой больной всё выкрутил наизнанку и из него братопреступника сделал… Ой, ужас какой, ой, стыд! Всё, никуда меня эти мысли бестолковые не приведут. Правильно Одноногий сказал: ложиться спать, чтобы больше сил к трудовому дню было, так и поступлю», — и Алешка медленно стал погружаться в сон с мыслями о величии Вождя, об уме Одноногого, о равенстве в стае и с клювом, торчащим наружу через дырку в стене.

IV

Алеша вскочил от громких, повторяющихся ударов, разносившихся эхом по всему чердаку. Еще не до конца проснувшись, он стал оглядываться, пытаясь обнаружить источник этих странных звуков. В противоположном углу молодой голубь бил клювом в железный лист, висевший прямо над его головой. Тот был плохо закреплен на крыше, отчего при ударе начинал дрожать, вибрировать, издавать неприятный скрежещущий звук, передающийся на соседние листы и усиливающийся по мере своего продвижения.

— Подъем, товарищи! Десять минут до восхода солнца, все на утреннее построение, — раздался голос Одноногого, стоявшего возле бьющего по листу голубя.

Жители чердака поднимались со своих мест и резко вылетали из-под крыши. Алешка, не до конца пришедший в себя после такого резкого пробуждения, последовал за остальными.

На улице было холодно, солнце еще не показалось, а ветер гулял между крышами домов. Товарищи усаживались на черный провод — тот самый, с которого началось вчера у Алеши знакомство со стаей — с одним только отличием: сейчас на нем должна была расположиться не половина, а вся стая целиком, что представлялось совершенно невозможным, и отчего, менее проворные братья были вынуждены располагаться на откосах ближайших домов. На самом высоком из них уже восседал Вождь во всей своей красе, выпрямившись в полный рост; он вглядывался в даль, совершенно не обращая внимания на суету остальных. Одноногий подлетел и сел на ближайший к Вождю откос. Как только все заняли свои места, Вождь развернулся и громко произнес:

— Равняйсь! — все голуби покорно привстали на своих лапках, вытянули шеи к небу и приподняли крылья.

— Смирно! — продолжал Вождь.

— Дорогие товарищи, рад видеть вас всех в добром здравии этим чудесным весенним утром. В полной боевой готовности к труду и покорению новых вершин. Помните же, что мы не можем ждать милостей от природы, взять их у нее – наша задача! Поэтому летите быстрее, ищите проворнее, смотрите внимательнее, добывайте пищу для стаи и для себя, ибо каждый из вас и есть стая!

После этих громких и пронзительных речей Алёшка ещё больше захотел трудиться, еще больше пристыдился он своих вчерашних дурных мыслей, еще сильнее застучалось сердце у него в груди.

— Да, Вождь! — отвечал он про себя. — Обязательно возьму!

После приветствия Вождь зачитал очередность питания, указывая своим крылом на того или иного участника стаи. Алексей очень хорошо запомнил, кто был перед ним, и не много запомнил того, кто должен был быть после. Тем же способом были выданы дежурства, по очереди называя номер маршрута и указывая крылом на исполнителя.

Алексею досталось пять маршрутов с перерывами между ними от одного до двух часов, некоторым из голубей при этом досталось только четыре дежурства. Маршруты эти были под номерами один, три, семь, десять и снова один, все их Алёшка прекрасно помнил после вчерашнего урока Одноногого.

Начало смены выпадало на дежурство по первому маршруту, а после шли два часа в роли Бдящего на этих же самых проводах. Наполненный сил, настроя и внутренней уверенности, Алёшка дожидался первого лучика солнца, чтобы наконец показать себя в деле, поработать на славу и принести стае и, соответственно, и себе пользу и еду.

«Очень хорошо, что начинается смена с дежурства», — подумал он. — «А то всю ночь пролежал, проспал, затек весь, а сейчас хочется и крылья расправить, и себя проявить. Это не просто же так Вождь меня в первый час, да по первому же маршруту назначил, явно таким образом выделить хочет».

А тем временем из-за горизонта показался первый лучик солнца.

— По позициям! — громко прокричал Вождь.

— По позициям! — тоже громко, но не много тише, зачем-то повторил Одноногий.

Алексей вспорхнул и направился в указанную ему сторону.

Первый час подходил к концу, и сколько бы Алёша ни пытался, сколько бы ни прищуривался, сколько бы раз ни ускорялся и ни замедлялся, а ничего съестного так и не получалось отыскать. Он делал свою работу крайне тщательно, крайне трудолюбиво, безумно внимательно, но этого не хватало. Этим утром фортуна ему не благоволила. Несколько раз он видел, как половина стаи, к которой он принадлежал, взмывает в воздух, реагируя на сигналы дежурных, курсирующих по второму, шестому и девятому маршруту, и жадно опускается на землю за заслуженной добычей, но Алексей старался на это не отвлекаться. Он продолжал выполнять свой долг, вспоминая одно из правил Одноногого, касающегося поведения дежурного, услышавшего курлыканье другого. Он не отчаивался, не поддавался унынию, и при каждом новом взлёте стаи только пуще начинал рыскать среди деревьев, только острее вглядывался по углам, только по-хорошему озлобленнее становилось его желание найти что-то для общего блага.

«Работать, больше и интенсивнее работать, и тогда судьба обязательно меня вознаградит» — всё время повторял он.

Одноногий пролетел над Алешкой, сообщая о том, что пришло время смены. Видимо, помимо обучения новых товарищей, это также входило в круг его обязанностей, и он продолжил дальше парить над районом, меняя Дежурных с Бдящими местами. Алексей развернулся и полетел в сторону базовой точки сбора, по пути встретив голубя, сменяющего его на посту.

— Ну что, брат, ничего? — спросил тот.

— Ничего, — грустно ответил Алешка.

— Да это так всегда на первом маршруте. В лучшем случае раз в неделю кто чего отыщет, да и то случайно, ежели ветром со второго маршрута перекинет. А так, самая что ни на есть мертвая точка, но, если ты понимаешь, о чем я. Ну ладно, брат, бывай, ещё свидимся, ведь я в очереди на питание прямо за тобой буду.

— Да, да, точно, — пробурчал Алешка, отлетая…

«Как это так — мертвая точка? В лучшем случае раз в неделю, и ведь все знают, стало быть, и Вождь знает, а зачем он тогда меня, в первый же день, да на первый же маршрут в жизни по этому пустому и бессмысленному поставил?» — задавал себе вопросы Алексей, усаживаясь на провод и вступая в должность Бдящего.

«И ежели все знают, что проку нет по нему летать, добычи не достать, только зря силы тратишь, то зачем тогда летают? И почему Вождь вообще этот маршрут не отменит за ненадобностью и не сконцентрирует силы стаи на более полезные и перспективные направления?»

Алёшка негодовал: обида вновь проникала в его сердце, а за ней следовала грусть и разочарование.

«Так, стоп, подожди», — произнёс он чуть слышно сам себе под клюв. — «Что за вздор я несу? И ведь поверил же первому пролетающему мимо меня дураку, что маршрут плохой? Так это, может, и не маршрут плохой, а он лентяй и бездарь просто, нахлебник, опухоль на теле стаи, трудиться не хочет, работает плохо, вот и вынужден оправдываться и выдумывать всякие глупости, почём зря. Не мог Вождь со всем его опытом и статью сделать маршрут бессмысленный и бесполезный, это совершенно невозможно. Сама эта мысль крайне глупа и нелогична, а оттого никчемна, и непонятно как вообще в моей голове родиться могла», — продолжал свои умозаключения Алёшка.

«Нужно будет запомнить этого баламута, и ежели и дальше продолжит глупости наговаривать, сообщить об этом Одноногому, а он уж пусть думает, что с этим делать».

Алёша успокоился, снова уверенность в неизбежном успехе опоясала его мысли, он возгордился своим новым положением, своим первым дежурством и тем, как ловко всё это у него выходило. «Ну и пусть, что в этот раз не отыскал ничего, так в следующий обязательно найду, да столько найду, сколько ещё никто до меня не находил, и вот, тогда- то меня и заметят. Признание и место тёплое, его же как, заслужить надобно, и я заслужу, и вот тогда-то у всех клювы и пооткрываются, и скажут, что это достойнейший из голубей».

И Алёшка всё глубже погружался в свои мысли и мечты, и всё радостнее и теплее становилось у него на сердце, и даже о голоде на мгновение он позабыл.

— Подъём, боец, смена, — неожиданно раздался сзади голос Одноного.

— Как смена, уже? — ответил Алёшка.

— Да, братец, уж два часа пролетело, настало время тебе на третий маршрут заступать!

«Вот это и замечтался я», — подумал про себя Алёшка.

— А как это так, что за два часа и ни одного сигнала я не услышал? — спросил Алексей у Одноного.

— Ты уснул тут, что ли? — жёстко и с небольшой озлобленностью ответил Одноногий.

— Никак нет! — резко воскликнул Алексей.

— Потому и не слышал, — слегка смягчившись, произнес Одноногий, — что сигналов не было, пусто было по эту сторону, зато на противоположной, ух... Все два часа пир горой, не успевали клевать, но это ничего, братец, не расстраивайся, делай своё дело, и результат придёт, вот сейчас на маршрут выйдешь и непременно еды отыщешь.

— Будет исполнено! — ещё громче воскликнул Лёша.

—Молодец, думаю, всё-таки будет из тебя толк, — промолвил Одноногий, отлетая от провода.

Алёша вспорхнул и отправился дежурить по третьему маршруту. Отойдя от двухчасовых грёз, он снова почувствовал ноющее урчание в животе, голод напоминал о себе.

«Ну уж сейчас точно отыщу, да и Одноногий сказал, что на той стороне пир, значит, еды вдоволь, наверное, там просто голуби попроворнее да поработоспособнее, оттого и находят сразу, а тут все мимо еды летают, то ли слепые, то ли просто лентяи и к своему делу безалаберно относятся. Но если по-другому на этот вопрос посмотреть, то значит, что еды полно по углам лежит, а мне только и остаётся, что отыскать её. Так это и хорошо, что они ничего не находят, мне проще будет, и уж когда отыщу, тогда непременно среди прочих выделюсь».

Одна только мысль не давала Алексею покоя. Одноногий говорил, что на той стороне пир горой, и хоть Алешка замечтался сильно, да только в сон не впадал и глаз не закрывал, а бдел ясно и внимательно, как и полагается Бдящему голубю, и если бы какой сигнал и прозвучал, то он непременно бы, от грез опомнившись, на него отреагировал. Да вот только не слышал он курлыканья на той стороне и не видел, чтобы стая взлетала.

«Может быть, не увидел и не услышал от того, что далеко?» — думал он про себя. — «Да нет вроде бы. Далеко, конечно, но все-таки не настолько далеко, чтобы я не заметил, или же действительно из внимания упустил, но ведь оно не раз и не два, а Одноногий говорил, что все два часа пир был, а значит, сигналы подавать и взлетать часто должны были…»

Алеша так бы и продолжал свои крайне противоречивые умозаключения, если бы не одно но. Внизу, между кустом чубушника и стеной дома, он заметил подозрительную горку черного цвета. Ускорившись, он стал приближаться и вглядываться в нее.

— Батюшки, — так это же подсолнечные семечки, самые что ни на есть настоящие, да еще так много, не меньше сотни будет, и лежат-то как хорошо, и блестят-то на солнце как сладко! Алешка тут же взмыл в воздух и выкрикнул три громких и протяжных курлыка.