Цветные стекляшки под призмой калейдоскопа. Очерки исхода

— Не очень. Пару раз в год. Гуляю.

— Кого-то ждёте?

— Себя ищу.

— Грустно. Потерялись? — строго посмотрел он, сведя брови.

— Похоже на то. Между эпохами…

— Обычное дело. Тяжело привыкать к этой?

— Да, не в своей тарелке, знаете ли, — иронично ответила я.

— Ну-ну, я вас уверяю, этой эпохе тоже нужен голос, он должен продолжаться, — Владимир утешительно похлопал меня по плечу. — Смотрите, видите, кто-то поставил табличку со стихотворением Есенина?

У подножия памятника действительно стояла табличка с напечатанными строками.

— Да, вижу.

— Известнейшее. Не так ли? А как много его работ так и не стали известными. Не увидели свет. — Мужчина снова посмотрел в небо, задумавшись на мгновение. Я тоже перевела туда взгляд. А рукой полезла в карман за сигаретой.

— Вы не против… — не успела задать вопрос я.

— Курите! — утвердил он.

— Разрешите я вам почитаю?

— Читайте! — утвердила я.

Владимир с упоением, глядя мне прямо в лицо, начал читать стихи. Одно за другим. Делая между ними небольшие паузы, в которые вставлял пояснительные репризы: «Это тоже неизвестное, скорее всего, вы его нигде больше не услышите» или «А это нигде не печатали». Я слушала с должным упоением и, вероятно, с глупейшей улыбкой, едва сдерживая слёзы радости.

— А ваши стихи? Почитайте ваши, — решительно потребовала я.

— А как вы угадали? — спросил он.

— Так же, как и вы угадали, — рассмеявшись, ответила я.

— Ах да, это чёртов пиджак сдал меня с потрохами?

Мой новый знакомый читал мне уже свои стихи. Которые звучали очень знакомо, слегка щекоча что-то в глубине грудной клетки. Я никогда не слышала, чтобы так читали стихи. Грубые слоги и звуки так мягко обволакивал воздух его выдохов, что голос казался бесконечным, как морской горизонт. Он читал снова и снова, иногда переходя на шёпот, словно посвящая меня в какие-то тайны. Мои мысли путались с эмоциями, и я с трудом верила, что всё это происходит в реальной жизни.

— Я не буду настаивать, чтобы и вы мне почитали. Я уверен, вы ещё напишетесь и начитаетесь. Мне больше хочется с вами поговорить, если не возражаете? — смущённо произнёс Владимир.

— Да, конечно, мне очень интересно, — согласилась я.

— Тогда, может, вы будете не против пройтись? — Владимир деликатно взял меня под руку, а другой рукой указал вперёд, в сторону храма. — Знаете, у меня уже взрослый сын. Взрослые внуки. Но все они как-то не проявляют интереса к литературе. Моя молодость уже покинула меня, как и многие мои товарищи. Оттого, очевидно, и нехватка в общении. Я вас не задерживаю?

— Ну что вы? Я рада пообщаться с вами. Особенно о литературе. У меня тоже нехватка.

Так мы медленно шли к центральному выходу. Только в процессе нашего шествия я вдруг поняла, что мой спутник действительно очень стар, несмотря на выправку, голос и мимику. Его шаги были мелкими и наделены невероятной тяжестью и скрипом в коленях. Взять меня под руку — это не жест внимания, теперь я ощущала это как необходимость в опоре при ходьбе.

Владимир рассказал мне немного о своей семье, открыл тайну своего возраста (оказалось, ему восемьдесят семь лет), говорил о поэзии «своего века», что напрямую пересекалось с моим восприятием «моей эпохи».

Пока мы говорили, казалось, что петля времени, в которой я ощущала себя долгие годы, затянулась так плотно, что лопнула, не выдержав этого напряжения.

— Василиса, что вы увидели, когда вышли на аллею и обнаружили там меня? Что подумали? — хитро поинтересовался Владимир.

— Я увидела контраст. Отражение. Только не зеркальное, а от серой глыбы. Это был контраст живого монумента и каменного, где живое превалирует.

— Почему?

— Потому что у живого есть рука из кармана старого пальто, теплом которой можно поделиться. Потому что у живого есть голос, который читает стихи, а не табличка с распечатанными буквами, разбухшая от дождей.

— Не потеряйте эту способность, Василиса. Фиксировать образ. Это редкость. Уж я-то знаю, — с этими словами Владимир остановил меня у ворот и грустно посмотрел мне в глаза, взявшись обеими руками за мои плечи. — Многие полагают, что литература — это способ зафиксировать и передать информацию. Это не так, моя дорогая. Это орган. Функционирующий орган. Живой, пульсирующий. Его задача — улавливать образ и фиксировать его. А образ уже передаёт информацию. Я спросил у вас, что вы увидели, понимаете? Я — старик, но вы не увидели дряхлого деда, вы уловили суть. Берегите это. И никому не отдавайте. Обещаете?

Я почувствовала, как этот монолог что-то перевернул во мне. Или, точнее сказать, вычеркнул. Я посмотрела на собеседника, но слов не нашла. И в этот раз я молча кивнула.

— Я был рад встрече с вами. Извините за моё занудство, это годы сделали меня таким, — он улыбнулся дрожащими губами. Я заметила, как он старательно напрягал челюсть, чтобы скрыть это. — Вы мне напоминаете одного человека. И рад был повидаться с ним в вашем лице. До свидания.

На этот раз он протянул мне свою тёплую руку. Я пожала её. И медленно направилась к выходу, перебирая всё произошедшее. Выйдя за кованые ворота Ваганьковского кладбища, я вдруг почувствовала одиночество и желание поблагодарить Владимира. Я обернулась. Но Владимира уже не было.

Я выдохнула. Почувствовав дуновение осеннего влажного ветра, я подняла ворот своего полупальто. И задумалась, глядя ввысь, где уходящий день оставил розовые мазки заходящего солнца, отдаваясь во власть сгущающихся сумерек. Я смотрела куда-то далеко, приподняв лицо к небу и опустив руки в карманы. Думаю, я простояла так не менее пятнадцати минут, поймав себя на мысли, что полностью повторяю монументальность позы Владимира, с которой и началось наше знакомство.

Приехала я в общежитие уже затемно. Мои соседки с любопытством начали расспрашивать:

— Ну что на этот раз? Встретила кого?

— Да. Владимира.

— Какого ещё Владимира?

— Восьмидесятисемилетнего.