Цветные стекляшки под призмой калейдоскопа. Очерки исхода

— Не очень. Пару раз в год. Гуляю.

— Кого-то ждёте?

— Себя ищу.

— Грустно. Потерялись? — строго посмотрел он, сведя брови.

— Похоже на то. Между эпохами…

— Обычное дело. Тяжело привыкать к этой?

— Да, не в своей тарелке, знаете ли, — иронично ответила я.

— Ну-ну, я вас уверяю, этой эпохе тоже нужен голос, он должен продолжаться, — Владимир утешительно похлопал меня по плечу. — Смотрите, видите, кто-то поставил табличку со стихотворением Есенина?

У подножия памятника действительно стояла табличка с напечатанными строками.

— Да, вижу.

— Известнейшее. Не так ли? А как много его работ так и не стали известными. Не увидели свет. — Мужчина снова посмотрел в небо, задумавшись на мгновение. Я тоже перевела туда взгляд. А рукой полезла в карман за сигаретой.

— Вы не против… — не успела задать вопрос я.

— Курите! — утвердил он.

— Разрешите я вам почитаю?

— Читайте! — утвердила я.

Владимир с упоением, глядя мне прямо в лицо, начал читать стихи. Одно за другим. Делая между ними небольшие паузы, в которые вставлял пояснительные репризы: «Это тоже неизвестное, скорее всего, вы его нигде больше не услышите» или «А это нигде не печатали». Я слушала с должным упоением и, вероятно, с глупейшей улыбкой, едва сдерживая слёзы радости.

— А ваши стихи? Почитайте ваши, — решительно потребовала я.

— А как вы угадали? — спросил он.

— Так же, как и вы угадали, — рассмеявшись, ответила я.

— Ах да, это чёртов пиджак сдал меня с потрохами?

Мой новый знакомый читал мне уже свои стихи. Которые звучали очень знакомо, слегка щекоча что-то в глубине грудной клетки. Я никогда не слышала, чтобы так читали стихи. Грубые слоги и звуки так мягко обволакивал воздух его выдохов, что голос казался бесконечным, как морской горизонт. Он читал снова и снова, иногда переходя на шёпот, словно посвящая меня в какие-то тайны. Мои мысли путались с эмоциями, и я с трудом верила, что всё это происходит в реальной жизни.

— Я не буду настаивать, чтобы и вы мне почитали. Я уверен, вы ещё напишетесь и начитаетесь. Мне больше хочется с вами поговорить, если не возражаете? — смущённо произнёс Владимир.

— Да, конечно, мне очень интересно, — согласилась я.

— Тогда, может, вы будете не против пройтись? — Владимир деликатно взял меня под руку, а другой рукой указал вперёд, в сторону храма. — Знаете, у меня уже взрослый сын. Взрослые внуки. Но все они как-то не проявляют интереса к литературе. Моя молодость уже покинула меня, как и многие мои товарищи. Оттого, очевидно, и нехватка в общении. Я вас не задерживаю?

— Ну что вы? Я рада пообщаться с вами. Особенно о литературе. У меня тоже нехватка.

Так мы медленно шли к центральному выходу. Только в процессе нашего шествия я вдруг поняла, что мой спутник действительно очень стар, несмотря на выправку, голос и мимику. Его шаги были мелкими и наделены невероятной тяжестью и скрипом в коленях. Взять меня под руку — это не жест внимания, теперь я ощущала это как необходимость в опоре при ходьбе.

Владимир рассказал мне немного о своей семье, открыл тайну своего возраста (оказалось, ему восемьдесят семь лет), говорил о поэзии «своего века», что напрямую пересекалось с моим восприятием «моей эпохи».

Пока мы говорили, казалось, что петля времени, в которой я ощущала себя долгие годы, затянулась так плотно, что лопнула, не выдержав этого напряжения.

— Василиса, что вы увидели, когда вышли на аллею и обнаружили там меня? Что подумали? — хитро поинтересовался Владимир.

— Я увидела контраст. Отражение. Только не зеркальное, а от серой глыбы. Это был контраст живого монумента и каменного, где живое превалирует.

— Почему?

— Потому что у живого есть рука из кармана старого пальто, теплом которой можно поделиться. Потому что у живого есть голос, который читает стихи, а не табличка с распечатанными буквами, разбухшая от дождей.

— Не потеряйте эту способность, Василиса. Фиксировать образ. Это редкость. Уж я-то знаю, — с этими словами Владимир остановил меня у ворот и грустно посмотрел мне в глаза, взявшись обеими руками за мои плечи. — Многие полагают, что литература — это способ зафиксировать и передать информацию. Это не так, моя дорогая. Это орган. Функционирующий орган. Живой, пульсирующий. Его задача — улавливать образ и фиксировать его. А образ уже передаёт информацию. Я спросил у вас, что вы увидели, понимаете? Я — старик, но вы не увидели дряхлого деда, вы уловили суть. Берегите это. И никому не отдавайте. Обещаете?

Я почувствовала, как этот монолог что-то перевернул во мне. Или, точнее сказать, вычеркнул. Я посмотрела на собеседника, но слов не нашла. И в этот раз я молча кивнула.

— Я был рад встрече с вами. Извините за моё занудство, это годы сделали меня таким, — он улыбнулся дрожащими губами. Я заметила, как он старательно напрягал челюсть, чтобы скрыть это. — Вы мне напоминаете одного человека. И рад был повидаться с ним в вашем лице. До свидания.

На этот раз он протянул мне свою тёплую руку. Я пожала её. И медленно направилась к выходу, перебирая всё произошедшее. Выйдя за кованые ворота Ваганьковского кладбища, я вдруг почувствовала одиночество и желание поблагодарить Владимира. Я обернулась. Но Владимира уже не было.

Я выдохнула. Почувствовав дуновение осеннего влажного ветра, я подняла ворот своего полупальто. И задумалась, глядя ввысь, где уходящий день оставил розовые мазки заходящего солнца, отдаваясь во власть сгущающихся сумерек. Я смотрела куда-то далеко, приподняв лицо к небу и опустив руки в карманы. Думаю, я простояла так не менее пятнадцати минут, поймав себя на мысли, что полностью повторяю монументальность позы Владимира, с которой и началось наше знакомство.

Приехала я в общежитие уже затемно. Мои соседки с любопытством начали расспрашивать:

— Ну что на этот раз? Встретила кого?

— Да. Владимира.

— Какого ещё Владимира?

— Восьмидесятисемилетнего.

Глава 7. Странные

Часть 1

«Привет, меня зовут Василиса, и я недолюбливаю собак», — такими словами я начну новую главу моего цикла, а вы сядете на стульчик, образуя окружность, и будете внимательно слушать и иногда неодобрительно кивать. Но помните — в этом «анонимном клубе» очередь дойдёт и до вас.

Итак, я недолюбливаю собак… Когда я говорю это кому-либо, то происходит подобный диалог:

— Как так? Как можно не любить собак? — широко раскрыв веки и слегка выпучив глазные яблоки из орбит, спрашивают меня.

— Так сложилось исторически, — стойко держу удар я.

— Нет, ну почему? Должна же быть причина! — не унимаются эти некто.

— Например? — требую конкретики я.

— Ну, когда мне что-то не нравится, то не нравится почему-то. Например, форма, цвет, запах, вкус…

— Хорошо. Я не люблю собак, потому что мне не нравится их форма, цвет, запах и вкус.

Конечно, объективно говоря, всё не совсем так. Я хорошо отношусь к братьям нашим меньшим. Мне нравятся собаки. Я никогда их не обижу и всегда постараюсь помочь, если животное оказалось в беде. Всегда готова разделить свой скромный перекус с любым бродячим псом, приласкать или найти дружелюбные слова. Просто я их не завожу. Тут уж извините, я — глубоко травмированный человек, неоднократно пострадавший от действий этих животных.

В раннем детстве, в мой день рождения меня чуть не разорвал соседский огромный пёс, внезапно сорвавшийся с цепи. Чуть позже на улице, по пути в школу на меня агрессивно накинулась чья-то собака. Спустя какое-то время, когда, по воле судьбы, я с мамой жила в Рязани у своей тётки, меня терроризировал взрослый доберман, доводя моё детское существо до крайнего исступления. Да что там — несколько лет назад на моей ягодице сомкнула пасть уличная собака, оставив на поверхности кожи необычайный космический узор. Конечно, это не посеяло во мне ненависти к животным, но определенную настороженность оставило. И я не вижу в этом ничего ненормального, а тем более того, за что следует оправдываться. Если поддаться процессу саморефлексии, то с уверенностью могу сказать, что нечто подобное выработалось и в отношении многих людей.

Сейчас мне кажется, что я была довольно нелюдимым и интровертным ребёнком с ярко выраженной стеснительностью. В детский садик я любила ходить, но мало с кем там общалась или дружила. Или со мной мало кто общался и дружил? Риторический вопрос для нового витка рефлексии. По существу, теперь это не имеет никакого значения, но я вспомнила забавный случай, способный откупорить заслон ответа на мой риторический вопрос.

В моей группе детского сада была девочка. Назовём её Уля. Маленькая, с каштановыми вьющимися волосами, локоны которых обрамляли круглое фарфоровое личико. У неё были крупные голубые глаза, а веки щедро усыпаны длинными тёмными ресницами, рисовавшие на её лице томный, но выразительный взгляд. Она была похожа на хорошенькую куколку. Всегда очень красиво одета. И мне очень хотелось с ней дружить. В детстве жизнь ещё не внедряет условности по отношению к людям по их социальному статусу, в данном случае – по положению в обществе родителей. Тогда о классовой разобщённости я ничего не знала.

Однажды воспитательница предупредила, что у Ули скоро день рождения. Я решила, что это идеальный способ завести с ней дружбу, вручив какой-нибудь милый подарок. Этим я озадачила свою маму. В результате поисков мы битый час ходили по местному рынку, подбирая «милый презент». Вдруг мне на глаза попадается нечто. Нечто симпатичное и необыкновенное — мягкий, словно кашемир, кипенно-белый носовой платочек с изображёнными на нём крупными, ярко-жёлтыми розами. Прелесть же!

Это сокровище я приношу в детский сад и с торжественным видом, практически при всех вручаю имениннице. Я ждала если не восторга, то хотя бы тёплой улыбки, с кротким дружелюбным «спасибо». Однако вместо этого получила ядовитое: «Фу, что это?» — и жёлтые розы полетели мне в лицо.

Помню, что только дома я позволила себе расплакаться. Я испытывала некое чувство вины за свою недальновидность в выборе подарка, раз он её оскорбил. Сейчас я понимаю, что это действительно был странный подарок и дарить его не следовало — по крайней мере, предварительно хорошенечко не высморкавшись в него.

Но на деле я уговорила маму купить что-то на замену, чтобы реабилитироваться. Мама купила набор цветных ручек. Когда я пришла с ними в сад, я поняла, что сомневаюсь, стоит ли вручать их этой капризной девчонке. Решение моей дилеммы пришло само собой: я посмотрела на Улю, которую окружали девочки, отвешивающие завистливые дифирамбы её нежному платьицу и сияющей короне-тиаре на её голове. Тогда я и сказала себе: «Какого чёрта? Дарёному коню в зубы не смотрят!», и оставила ручки себе. Я весь день рисовала.

Более у меня не возникало желания подружиться с этой девочкой, её натура уже тогда стала для меня очевидной и предельно понятной. И здесь, конечно, нет очернительного пафоса о том, что она — плохой человек. Она — другой человек, из другой среды.

Финальным подтверждением этого стало событие, когда в детский сад пригласили фотографа для портретной съёмки каждого воспитанника. Уля была в симпатичном золотом платье и с пышным бантом размером с её маленькую хрупкую головку. А я была в платье болотистого цвета, с изображением ежей, усердно тянущих на своих шипованных спинках яблоки. Кармашек моего платья был неизлечимо надорван: накануне я, с тем же усердием, что и ежи, запихивала в него большое садовое яблоко. Для фото меня переодели в одежду Ули. Было противно. Ненавижу эту фотографию.

Двумя годами позже в нашу детсадовскую группу перевели новенькую. Рослую девочку с хитрым прищуром. Её кучерявые волосы всегда были туго сплетены в две озорные косички, торчащие в разные стороны. Она обычно находилась в двух состояниях: либо бурчала себе что-то под нос, либо задорно смеялась так, что на игровой площадке оборачивались все. Её не одевали в платья принцессы, чаще всего это были трикотажные или вязаные сарафаны, иногда костюмчики с растянутыми карманами, в которых, держу пари, всегда находилось что-нибудь интересное: косточки от абрикосов, пара погнутых скрепок или кусочки липкой ленты, а может быть даже сухая собачья какашка.

Но и с этой девочкой дружбы не задалось. В один из осенних дней при прогулке на территории учреждения я сидела на бортике песочницы и самозабвенно плела одеяло из опавших осенних листьев. Я не помню, насколько хорошо шла моя работа, но помню, что девчонка с двумя косичками налетела как ураган на моё изобретение и вихрем изорвала его в хлам. Недолго думая, я побежала за ней. Нарезав несколько кругов друг за другом, я настигла её и быстрым взмахом ноги отвесила ей пинок. Она упала. А я была отомщена. Через пару дней воспитательница сообщила, что у неё перелом ноги. Не было никаких разборок и скандалов между родителями, не было жалоб. Девочку звали Лиля.

Впоследствии мы крепко дружили с Лилей более двадцати пяти лет.