Бывший

Глава 6.

Я оборачиваюсь так резко, что прядь волос хлещет меня по щеке.

Марк стоит рядом с этой своей фирменной полуулыбкой, от которой у меня когда-то подкашивались колени, а теперь лишь дёргается нерв под левым глазом.

— Прости, если напугал, — произносит он непринуждённо, как будто мы только что вместе пили кофе и не было никакого предательства, заставившего меня уехать подальше отсюда на целых два года.

— Марк Александрович, — мой голос звучит слаще, чем сироп от кашля, — вы можете называть меня по имени, если, конечно, ещё его не забыли.

Он приподнимает бровь, и этот жест я знаю наизусть. В нём так и читается: «Я в замешательстве, но мне нравится, что ты дерзишь».

— Каролина, — Орлов делает шаг ближе, и я инстинктивно отступаю на полшага.

— Марк, — скрещиваю руки на груди, будто это броня.

— Почему у меня такое странное ощущение, что мы уже раньше встречались?

О, боже. Он серьёзно?

— Потому что мы раньше встречались. И последний раз был вчера на собеседовании, — мой тон — настоящий лёд с вкраплениями жидкого азота.

Орлов смеётся, и этот приятный звук всё ещё пробирает до мурашек. Ненавижу себя за это.

— Знаешь, — он наклоняет голову, как будто изучает меня заново, — я тут подумал…

— Марк Александрович, мы как раз вас ждали, — раздаётся бодрый голос за нашими спинами, и мы оборачиваемся к тучному мужчине лет сорока в белом халате.

— Лев Васильевич, это Каролина, о которой я вам говорил, — Марк представляет меня с лёгкой улыбкой, и в его тоне проскальзывает едва уловимая нотка гордости, будто он презентует не просто нового сотрудника, а драгоценный артефакт.

Мы обмениваемся с заведующим лабораторией крепкими деловыми рукопожатиями. Его ладонь тёплая и сухая, а взгляд цепкий и оценивающий, но без тени недоброжелательности.

— Вот и отлично, значит, теперь все в сборе, — Лев Васильевич кивает, и мы перемещаемся в зал для переговоров.

В помещении уже находятся около десяти человек.

Причем все мужчины, и я единственная девушка. Вокруг — строгие офисные столы, экраны, стопки бумаг, но атмосфера неожиданно тёплая: кто-то шутит, кто-то листает презентации, а молодой лаборант в очках с тонкой оправой нервно поправляет галстук, будто впервые попал на важное совещание.

Марк начинает свою презентацию.

— Теперь, когда вся команда в сборе, я расскажу вам, над чем мы будем работать.

Я невольно ловлю на себе его взгляд. Точно так же он смотрел на меня в нашу первую встречу: с интересом, изучающе, будто разгадывая сложный ребус. Но теперь в этом взгляде есть и едва уловимое желание, словно он заново в меня влюбляется.

Я присаживаюсь на свободный стул и, подняв глаза, замечаю, что его взгляд на мгновение задерживается на моих скрещённых ногах. Тело мгновенно покрывается жаркой испариной, и я поспешно поджимаю ноги, чувствуя, как щёки заливает румянец.

Марк замечает это, и на его губах расцветает лёгкая, почти незаметная улыбка, от которой по спине пробегает волна мурашек.

Но стоит ему подойти к проектору, как он мгновенно преображается: из обаятельного соблазнителя — в серьёзного, собранного руководителя. Голос становится твёрдым, чётким, а жесты — выверенными.

— Власов Иван, один малоизвестный учёный, синтезировал некое химическое соединение, — начинает он, и в зале воцаряется тишина. — Если ввести его в состав определённых синтетических материалов, например, нейлона, материал становится водонепроницаемым, огнеупорным, устойчивым к любым погодным условиям. И вдобавок не пачкается, сохраняя при этом первоначальную текстуру и внешний вид. Изготовленные из таких материалов ковровые покрытия или одежда будут практически вечными.

— Неужели это соединение работает на самом деле? И при этом безвредно? Не изменяет свойств материалов? — я задаю вопросы, стараясь говорить уверенно, но внутри всё трепещет: то ли от важности темы, то ли от его взгляда, который снова на миг встречается с моим.

— Я намерен это выяснить. Для того и затеял наш проект. Я видел демонстрации, но мне нужен образец, который я мог бы привезти с собой и испытать в лаборатории. Однако этот Власов помешан на секретности.

Марк отвечает чётко, профессионально, но с той особой интонацией, которая заставляет прислушиваться.

Он разговаривает со мной как с равным партнёром, и впервые с того дня, как он предал меня, я чувствую себя в его обществе легко и непринуждённо.

— Как только образец окажется у меня в руках, у вас начнётся активная работа по его тестированию.

Краем глаза замечаю, как лаборант в очках затаил дыхание, записывая каждое слово, а седовласый мужчина в углу одобрительно кивает. Даже Лев Васильевич, кажется, удовлетворённо потирает подбородок.

Когда затянувшееся совещание наконец завершается, участники дружно поднимаются со своих мест и устремляются к выходу. Я подхватываю свою изящную сумочку и тоже направляюсь к двери, стараясь слиться с потоком людей.

— Каролина, подожди, — зовёт меня Марк, и я невольно замираю.

— Да? — оборачиваюсь, стараясь сохранить нейтральное выражение лица.

— Ты так и не сказала мне, встречались ли мы где-то раньше? — Марк смотрит на меня с искренним любопытством, чуть склонив голову набок. Вопрос застаёт меня врасплох. Сердце делает резкий рывок, а в груди разрастается колючий клубок недоумения.

— Марк, милый, а вот и я! — внезапно вклинивается новый голос, разрывая напряжённую тишину между нами.

Надо же! Это Любовь Петровна.

Я невольно задерживаю дыхание, разглядывая мать Марка.

За два года она почти не изменилась: всё та же безупречная укладка, всё тот же строгий, но элегантный костюм. Лишь возле глаз прибавилось морщинок, тонких, словно паутинки. Видимо, от бесконечного беспокойства за сына.

— Привет, мам. В чём дело? — Марк оборачивается к ней, слегка улыбаясь.

— Я хотела с тобой… — она осекается, заметив меня, и её губы на секунду застывают в полуслове.

Она помнит меня. Точно помнит!

— Здравствуйте, — произношу я.

Любовь Петровна переводит взгляд с меня на сына, и в её глазах читается невысказанная тревога.

В этот момент у Марка звонит телефон.

— Я на минуту. Мам, это Каролина, наш химик, — бросает он через плечо, представляя меня матери так, будто мы едва знакомы. И отходит в сторону.

Я смотрю на него с откровенным непониманием.

Чёрт возьми, Орлов действительно меня не помнит.

Это не игра, не шутка, не спектакль. Ощущение такое, будто я провалилась в параллельную реальность, где всё знакомо, но в то же время абсолютно чуждо.

— Каролина, что ты здесь делаешь? — шепчет Любовь Петровна, едва шевеля губами, словно боится, что её услышат.

— Работаю.

— Но Марк… он…

— Он не помнит меня, — перебиваю я.

— Знаю, — тихо признаётся женщина, и в её голосе звучит что-то похожее на вину.

— Что? Так это правда? Но как это возможно?

Глава 7.

— За минуту такое не рассказать, — женщина нервно проводит рукой по волосам.

— А кто вас ограничивает во времени?

— Марк не должен знать о тебе.

— Теперь я вообще ничего не понимаю.

Любовь Петровна с самого начала была против нашего с Марком романа. Когда мой парень на званом ужине в честь юбилея родителей представил меня родным, она поморщилась так, будто ей подсунули болотную жижу вместо любимого шпинатного супа.

Эта дамочка с ледяной грацией подняла бровь и спросила:

— Маркуш, а как же Наденька? Она ведь любит тебя. Ей будет неприятно видеть тебя с другой.

Марк сжал мою руку под столом и прорычал:

— Мам, не надо! Иначе мы уйдём отсюда.

О, эта Наденька.

Дочь подруги его матери вечно смотрела на Марка взглядом, которым обычно смотрят на последний кусочек торта на празднике.

Честное слово, я думала: когда мы расстанемся, они наконец-то сойдутся.

Но, видимо, судьба решила иначе.

Год назад до меня дошёл слух: Наденька вышла замуж за другого. Видимо, устала ждать принца, который не обращает на неё внимания.

В общем, я всегда была в немилости у родителей Марка. Как мак, случайно проросший на клумбе с аристократическими розами: вроде красивый, но явно не из их круга.

Всё из-за моего «позорного низкого происхождения».

Так, шептались они за моей спиной, словно я была не человеком, а экспонатом с неправильной этикеткой.

— Каролина, послушай меня, — Любовь Петровна наклоняется чуть вперёд, — здесь через дорогу есть кофейня. Давай встретимся там, скажем, часов в шесть? Я обещаю, что всё тебе расскажу. Но сейчас могу только просить, чтобы ты ничего не говорила Марку. Потому что это может ему навредить.

Она произносит последнюю фразу с таким трагическим надрывом, что я едва сдерживаюсь от саркастического смешка.

Скрещиваю руки на груди и приподнимаю бровь:

— Любовь Петровна, в подобные байки могут поверить те силиконовые блондинки, с которыми спит ваш сын. Скажите чётко: в чём дело?

В этот момент Марк заканчивает разговор по телефону и направляется к нам.

Любовь Петровна мгновенно выпрямляется, её лицо принимает выражение святой мученицы, которую вот-вот вознесут на костёр.

Она бросает на меня испуганный взгляд и шепчет:

— Поверь мне. Это может быть очень опасно. Ты же не хочешь причинить ему вред?

Гулко сглатываю.

Что за ерунда здесь творится?

Какой вред?

Ну просто сюжет мексиканского сериала: с тайными встречами, зловещими предупреждениями и драматическими паузами.

— Теперь мы можем идти, — Орлов бросает на мать короткий взгляд, словно пытаясь понять, о чём шла речь и почему у нас с ней такие озадаченные лица.

— Конечно, Марк, — Любовь Петровна мгновенно преображается, её лицо озаряется улыбкой, будто она только что не плела паутину интриг.

Перед тем, как уйти, Марк поворачивается ко мне.

— Каролина, всё же удовлетвори моё любопытство. Мы с тобой раньше где-то встречались?

Я на секунду замираю, чувствуя, как по спине пробегает лёгкий холодок.

Любовь Петровна нервно поправляет сумочку, её пальцы дрожат, а взгляд мечется между нами.

Я смотрю на парня, ради которого когда-то билось моё сердце.

Черты его лица до сих пор кажутся мне до боли родными, словно выгравированными на внутренней стороне век.

Помню, как нежно целовала эти губы, будто пробовала на вкус самое драгоценное вино, боясь расплескать хоть каплю.

Как проводила пальцем по его скуле, запоминая рельеф, словно слепая, изучающая мир прикосновениями.

Помню тепло его кожи, запах его волос, ритм его дыхания у моего виска — всё то, что когда-то казалось вечностью.

Да, он предал меня. Предал холодно и жестоко.

И всё же я не могу желать ему зла.

В этом, наверное, и есть самая жестокая ирония любви: она не умирает даже тогда, когда её убивают. Она продолжает теплиться, как уголёк в пепле, готовая вспыхнуть от малейшего дуновения ветра.

Сначала я должна выяснить все детали этой мутной истории. Потом уже решу, как действовать дальше. А пока:

— Нет, Марк, — горько усмехаюсь, — мы с тобой раньше не встречались.

Он кивает, как бы благодаря за ответ, и уходит.

Но через несколько шагов оборачивается и смотрит на меня так, будто потерял самое дорогое, что у него было.

Глава 8.

В обеденный перерыв, чтобы немного отвлечься от мрачных мыслей, я выхожу в парк неподалёку от офиса.

Осень в самом разгаре. Настоящая королева красок.

Золотистые листья кружатся в медленном вальсе, словно исполняя прощальный танец перед долгой зимой. Воздух пропитан особым осенним ароматом — смесью дождя и опавшей листвы.

Помню, как мы с Марком гуляли в точно таком же осеннем парке. Он тогда устроил целое представление: собрал мне букет из опавших листьев, приложил их к своей голове и с самым серьёзным видом заявил:

— Примите меня в свою рыжую стаю!

Я не могла удержаться от смеха, особенно когда Ласка, которую я держала на руках, залилась звонким лаем.

Эта собака просто обожала Марка. Настолько, что после расставания я даже не стала спорить и оставила пса ему.

Хотя, признаюсь, ужасно по ней скучаю.

Присаживаюсь на скамейку и достаю из сумки бутерброд, приготовленный дома. Только открываю рот, чтобы откусить хрустящий кусочек хлеба, как рядом неожиданно плюхается какой-то тип.

— Привет, — хрипло произносит он, и я едва не роняю свой обед.

Передо мной сидит типичный городской бомж в разномастной одежде, с бородой, напоминающей прошлогоднюю еловую хвою, и с пакетом, из которого торчат газеты и что-то подозрительно похожее на вчерашний салат.

— Простите, — вежливо говорю я, отодвигая бутерброд подальше, — это место занято.

— Да ладно тебе. Я просто есть хочу.

— Хорошо, — решаю я. Доброта — неплохой катализатор для хорошего поступка. Мало ли, когда этот несчастный в последний раз ел, — держите.

Мой тщательно приготовленный бутерброд, который я планировала старательно прожёвывать, наслаждаясь вкусом, исчезает в его желудке с невообразимой скоростью.

— Спасибо, — вытирает бороду. — Ещё что-то есть в сумке?

— Помада и тушь. Но они вам вряд ли пригодятся.

— Тебе тоже они не нужны. Туда пихают фталаты, а женщины потом мучаются.

Надо же, какой умный бомж попался.

— Ну пока, — бросает мне перед уходом.

Вспоминаю слова подруги о том, что многие бездомные — люди с нарушенной психикой.

Жаль дядечку, но, по крайней мере, сегодня он не останется голодным.

Лаборатория встречает меня привычным гулом приборов и запахом реактивов. Здесь, среди колб и пробирок, я чувствую себя как дома.

Одновременно идёт столько проектов, но шеф умеет правильно организовать работу, и до конца дня я погружаюсь в мир реакций и формул, забывая обо всех земных проблемах.

Ровно в назначенное время я вхожу в ту самую кофейню. Звон колокольчика над дверью разрезает тишину.

Направляюсь к столику, где меня уже ждёт Любовь Петровна.

— Я заказала нам зелёный чай, — говорит она, указывая на фарфоровый чайник.

— Спасибо, но не думаю, что я надолго.

Женщина жестом просит меня сесть, и я замечаю, как дрожат её руки, когда она берёт чашку.

— Каролина, после твоего отъезда, Марк попал в аварию… — она делает глубокий вдох, словно собираясь с силами. — Врачи говорили, что это чудо, что он выжил.

Замираю, чувствуя, как кровь отливает от лица.

Господи, почему я об этом не знала?

Её глаза наполняются слезами, но она упрямо моргает, не позволяя им пролиться.

— Мы возили его по лучшим специалистам в Европе. Нейрохирурги, психотерапевты, реабилитологи… — её голос дрожит. — Он учился заново жить.

Я молча слушаю, чувствуя, как сердце сжимается от боли.

— В процессе восстановления… — она запинается, — врачи предложили использовать гипноз. Чтобы помочь ему справиться с травмой. К сожалению, придя в себя, он не смог вспомнить всё.

Я чувствую, как холодеет кровь в жилах.

— Они… они создали защитный механизм. Блок. Чтобы оградить его психику от слишком сильных переживаний.

Её взгляд встречается с моим, и в нём читается невысказанное извинение.

— И в этот блок… вошла и ты, Каролина.

Последние слова повисают в воздухе, словно тяжёлые капли дождя.

— Ты ведь всё равно бросила его и уехала, — начинает она оправдываться. — Но для Марка было важно начать жизнь с чистого листа. Без травм прошлого.

Я молча смотрю на неё, не в силах произнести ни слова.

В моей голове крутятся тысячи вопросов, но ни один не может вырваться наружу.

— Мы хотели для него самого лучшего, — в её глазах появляются слёзы. — Он ведь наш единственный сын. Я очень надеюсь, что ты не настолько эгоистична, чтобы сделать ему больно.

Мои пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки.

— Я не понимаю… Как это возможно? Что значит сделать ему больно?

Она смахивает слезу со щеки.

— Так работает блок. Если Марк будет пытаться вспоминать тебя, у него будет болеть голова. Соответственно, он не будет мучить себя. Но если ты будешь настаивать и рассказывать ему о прошлом, это может привести к плачевным последствиям.

— Но это же… это же безумие! — мой голос срывается. — Зачем вы это сделали?

— Ты не была рядом с ним после аварии, — её голос становится жёстче, словно она возводит между нами невидимую стену, — когда он был на волоске от смерти. Ты не можешь нас судить. Сейчас Марк наконец встал на ноги и снова делает то, что любит. Я ни о чём не жалею.