Одинокие письма Марины Карповой. Сборник рассказов

Сергей Монастырский

Одинокие письма Марины Карповой. Сборник рассказов

Оглавление

Одинокие письма Марины Карповой

Соло на саксе в сопровождении скрипки

Двое на скамейке

День сурка

Долгая дорога к счастью

Дом инвалидов

Думы о Гамазюкине

Последний месяц

Просто зима

Тёмные ночи в арбатском переулке

Тихая гавань для лодки любви

Перед уходом

Одинокие письма Марины Карповой

Особенно тяжело было вечерами. День со своими заботами, делами служебными и не служебными, разговорами прошёл. Хозяйственные дела - зайти в магазин по пути домой, вскипятить чайник, приготовить нехитрый ужин для одной - тоже сделаны. Ежевечерний звонок, какой бы длинный он ни был, семье дочери состоялся. Всё. Больше ничего не было. А вечер только начинался.

С тех пор, как умер Гриша, дом был пустой. Он и раньше-то был не сильно шумный. Но был муж, и вокруг него всё вертелось. Его нужно было кормить, и не абы как. Ужин вдвоём, даже не многословный, даже если они ругались, редко, но бывало, растягивался на час. Потом надо было что-то для него сделать: погладить свежую рубашку, очистить заляпанный в лужах низ брюк. Он почему-то так ходил, что каблуки ботинок забрызгивали брюки сзади. Да мало ли ещё проблем в семье. Так было всю жизнь, а это тридцать с лишним лет. И Марина привыкла к такому режиму, как к естественному.

Хуже было ночью. Хотя прошло уже три года, она так и не привыкла засыпать одна. Он должен быть рядом. Просто так. Должен и всё. Она даже во сне его чувствовала. И если он, стараясь быть осторожным, вставал среди ночи в туалет, просыпалась сразу.

А ещё по ночам всё чаще пробуждалась беспомощная мысль: а зачем она теперь живёт. Чтобы утром встать, пойти на работу, потом домой. И вот такой каждый день, как сегодня. Да, конечно, для семьи детей: дочки, её мужа, внучки. Но они давно живут отдельно, у них своя семья, они в ней не нуждаются. Если завтра её не будет, ничего не изменится. Внучке двенадцать лет, бабушка для неё существует отдельно от её жизни. Так что - умереть? Нет, конечно. Но как-то пусто.

Марина включила телевизор. Там шла чужая жизнь, не интересная ей. Да и вообще не интересная. Все сериалы были похожи один на другой. Герои были какие-то фанерные, сюжеты, высосанные из пальца, но актёры страдали так громко, как будто наступил конец света. Она выключила телевизор.

Своё горе она переносила тихо. Даже на похоронах не зарыдала, не дрогнула голосом. Настоящее понимание смерти, переворота привычной жизни пришло к ней постепенно, через месяцы. Вот тогда захотелось и выть, и рыдать, и бежать куда-то, лишь бы убежать от этого ужаса. Спасала работа. Горе оставалось дома. В не заправленной кровати. Первые месяцы потеряла себя, распустилась. А на работе шла жизнь. Привычные, необходимые в этом мире занятия, какие-то обычные разговоры.

Работала она в проектном институте гражданского строительства, и это было ей интересно. Да и общение не только с коллегами, но и с многочисленными заказчиками было её окном в мир, выходящий за пределы её квартиры. После смерти Гриши она с ужасом стала думать, как она будет жить без всего этого. А будет! Через год ей исполнится шестьдесят, а с пенсионерами в институте контракты не продлевали. Ну, тогда полное одиночество. Дело в том, что за эти три года куда-то исчезли, рассосались приятели из их шумных компаний и просто приятели, с которыми они дружили семьями, ходили друг к другу в гости. Приятели, потому что друг может быть только один. С ним можно молчать, можно, если припечёт, позвонить ночью. Один на всю жизнь. Такой был у мужа, а значит и у неё. Это был их общий друг. Но он погиб.

Потом она поняла, почему все рассосались. Когда Гриша умер, оказалось, что это был его круг, его связи, его с ними отношения, и он был душой этих компаний. А она - только вместе с ним. Приложение. А отдельно она не существовала.

Только часы на стене мерно стучали. Марина подумала, что сегодня же пятница, и завтра нужно будет готовить что-то для воскресного обеда, который они с дочерью решили ещё при Грише проводить по очереди - то они приглашают, то дети. По воскресеньям, потому что субботы - дни хозяйственные, по магазинам, по дому. Она взяла листок и стала записывать, что нужно купить и для того, чтобы ничего не забыть, и для того, чтобы ходить по магазинам целенаправленно. И в следующую, свободную от магазинов субботу надо съездить к Грише.

Не была уже три недели. Ездила всегда одна, без дочери. В первые месяцы дочь её сопровождала на всякий случай. Потом сказала:

- Мам, память не на могиле, а в голове. А кладбища я не люблю, они ужасны. Ты знаешь, папу я любила и люблю. Думаю о нём часто и плачу. А там его всё равно нет. И вообще его нет. Нигде. Не придумывай себе сказки.

- Но мне так легче.

Обед, как всегда, прошёл шумно и весело. Про Гришу не вспоминали. Так договорились давно, чтобы не расстраиваться и не превращать встречу в траурное мероприятие. Перед уходом дочь сказала, что надо поговорить, и увела Марину в другую комнату.

- Мам, - начала она, - ты ведь с папой разговариваешь?

- Да, часто.

- И ты хочешь, чтобы он это слышал?

- Хотелось бы.

- И веришь, что он где-то есть и всё видит?

- Не верю, конечно, но а вдруг это есть?

- У меня есть предложение, - сказала дочь. - А ты пиши ему письма, как будто он есть и может их прочитать.

- Некуда отсылать, - без иронии ответила Марина. - А я бы хотела.

- Мам, ты будешь их класть в железный ящичек, закрывающийся на сейфовый ключ, который будет приделан в металлическом хозяйственном отсеке под могильной скамейкой. Ну, где мы веники держим, инструменты. Мы закажем и всё сделаем.

- Зачем?

- Я хочу, чтобы тебе стало легче. Это такая игра. А может и не игра!

Марина никогда не писала писем. Даже по интернету. Но это же не письма.

- Я не знаю, - ответила она. - По-моему, это какая-то глупость.

Очередной вечер был привычно пустым, и она решила попробовать. Она вытащила из ящика письменного стола тетрадку внучки, которая иногда у неё делала уроки. И склонилась над письмом.

«Гриша, это я! Гришенька, дорогой мой, я по тебе так скучаю. Никогда не называла тебя так, а сейчас хочу. И вообще хочу, чтобы ты был, чтобы мы были вместе. Поэтому попробую тебе писать. Я с тобой итак почти каждый день разговариваю. Но мысленно. Слова куда-то улетают в воздух, и не знаю, слышишь ты или не слышишь. А так вроде письмо, вроде ты его получаешь. Не думай, я не сошла с ума. Говорят, это пройдёт. Но пока давай я буду тебе писать. Может станет легче.

Письма я буду класть в ящик под скамейкой. Ты сможешь их брать и читать. Когда я умру и приду к тебе, эти письма заберут наши внуки.

Ну вот, хотела про внуков обрадовать тебя отдельно, но раз уж проболталась, то поздравляю тебя. У нас и, конечно, у детей скоро будет ещё мальчик. Решились, наконец. Ну и молодцы. Разница в тринадцать лет ещё нормально. И у меня с малышом жизнь будет заполнена.

Пусто мне без тебя, Гриша. Мы с тобой, Гриша, так прожили, что сокровенно так и не поговорили. Я это без обиды, все так живут. Жизнь не для исповеди. А когда эту жизнь теряешь, хочется договорить. Может, ты услышишь, а то ведь с недосказанностью трудно жить. Я ведь тоже когда-то уйду. И кто доскажет?

И, Гриша, вот что я тебе хочу сказать: встретились мы в нашей жизни не по безумной любви. От безумной любви к другому ты меня увёл, как помнишь. В дальнейшем оказалось, что он влюблялся ещё раз двадцать и три раза женился. Вот от такой судьбы ты меня увёл. Спасибо тебе. То есть всё было довольно заурядно. Ты был в меня влюблён, я в тебя - нет. Это чувство, не знаю, любовь ли это, пришло незаметно во время нашей жизни. Не знаю, каким словом это назвать, но я прожила с тобой очень комфортно, не в плане материальном - этого, слава богу, ты мне и нашим детям дал с избытком, а просто в отношениях, и стал родным. Самым родным человеком, да простят меня родители и дети. Узнаёшь это, когда теряешь. Я тебя потеряла. Знаешь, Гриша, мне приходит мысль, что за эти годы у тебя ещё кто-нибудь мог быть. И намекали некоторые на это. И бог с ним! Ты мужчина, такое случается. Но это твоя жизнь, не наша. А за нашу жизнь я очень тебе благодарна. Хоть и ругались мы и не разговаривали по два дня, но я счастливая женщина. И была ей при твоей жизни. Сейчас нет. Потому что тебя нет.

Вот такое тебе моё признание в любви получилось. Наверное, в любви.»

«Я езжу на твоей машине. Свою, надеюсь, ты знаешь, я отдала детям. Их старенькая уже из ремонтов не вылезает. А в остальном я сохраняю твой принцип: пусть на свою жизнь зарабатывают сами. Кроме внучки. Мы как содержали её с тобой, так и продолжаю содержать. Мне это доставляет радость - ходить с ней по магазинам, примерять что-то модное, есть роллы в кафе. Это наш секрет от родителей.

Дети, кстати, у нас замечательные. Ты это, конечно, и так знал. Но вот смотри, в первое же лето после тебя, когда мне было особенно тяжело, они собрались поехать в Турцию в отпуск и уговорили меня поехать с ними. Я, конечно, отбивалась, зачем им мешать. Но они поставили условие: или мы едем вместе, или они остаются со мной сидеть дома. И вот уже три года я провожу отпуск с ними, за границей, конечно.

В это лето мы поедем на Майорку. Они сняли в каком-то курортном городе двухэтажный коттедж с бассейном. От моря пол километра. Знаешь, не дорого - полторы тысячи долларов на десять дней.

Господи, сколько же мы с тобой объездили за свою жизнь. Знаешь, если даже теперь моя жизнь застынет, и в ней ничего больше не будет происходить, мне не о чем будет жалеть. Наша с тобой жизнь, а это тридцать с лишним лет, была прекрасной. У большинства людей этого хватило бы на две жизни. И праздники мы проводили весело. Помнишь, на двадцать третье февраля мы вам подарили себя? Купили на рынке старушечьи панталоны до колен, хлопчато - бумажные бюстгальтеры, тапочки мохнатые и, повязав головы цветастыми шалями, в распахнутых халатах вышли к столу. Твоя реплика «Боже, на ком я женился!» стала мемом на наших сборищах.»

«Сколько же я тебе написала писем. Не считала. Не хочу ни считать, ни перечитывать. Оказалось, что идея относить письма на кладбище - правильная. Если бы они лежали дома, то не выдерживала бы, доставала их время от времени и ревела бы. Вот уже полгода пишу. Сейчас реже. Наверное, потому, что рассказала тебе всё. И о нас с тобой, и о наших отношениях, и о своём одиночестве без тебя, и о детях. А так жизнь течёт ровно, однообразно. Не знаю, о чём тебе написать. Ладно, буду о каждодневных мелочах. А о чём ещё мы каждый день говорим при нашей жизни. А то, чем ты занимался, я об этом и представления не имела.

Например, недавно целую неделю боролась с домоуправлением, или как их там сейчас называют. Потёк бачок унитаза, сделала заявку. Два дня ждала слесаря, потом пошла ругаться. Слесарь пришёл. Оказывается, у них на складе нет таких запорных механизмов. Сказал, что сделает заявку, надо ждать. Ждала. Пошла ругаться опять. Хорошо, что встретила знакомую из нашего дома, она научила. Дала слесарю деньги на механизм и за работу. После обеда всё было сделано, даже пол в туалете за собой вытер. Учусь.

Не так давно слегка помяла бампер об столб. Но не ездить же с таким. Эксперт в страховой сказал, что ремонт обойдется тысяч в двести. Во-первых, машина дорогая, во-вторых, это целая система всяких железок, а ещё в нём находятся сигналы поворота и стоп-сигнала. Хорошо, что у нас есть добровольная страховка, она всё оплатит. Но бегать по сбору разных документов пришлось целую неделю. Как же ты это делал? Я даже не замечала. Но теперь в бытовом плане я уже твёрдо стою на ногах. Хотелось бы, правда, спрятаться за твою спину и чувствовать себя женщиной.»

«Ох, Гриша, не знаю, как тебе это рассказать. Сначала хотела вообще никогда ни за что об этом не говорить. Потом невысказанное начало меня мучать, как будто есть что-то ужасное, что я от тебя скрываю. Хотя ведь тебя всё равно нет. И признавайся, не признавайся, тебя это никак не касается.

Тебя нет уже скоро как четыре года, и никаких обетов я перед тобой не несу. И даже дочь наша говорит: «Ты что, хочешь в монашку превратиться? И папе от этого легче, что ли? Или тебе?» Ну и вообще, Гриша, я же ещё молодая, мне же ещё лет двадцать жить, если бог даст. В общем, Гриш, это я, получается, оправдываюсь. А зачем? Ты же, скорее всего, никогда ничего не прочитаешь. Но вот пишу, что бы совесть моя была перед тобой чиста. На днях был юбилей нашего института. Директор снял ресторан. А может наши заказчики помогли, скинулись. Ты знаешь, я тебе всегда рассказывала, что давно - лет двенадцать, я в основном работала с одним и тем же заказчиком. У него своя небольшая строительная фирма. За эти годы у нас сложились хорошие, почти дружеские отношения. Очень хороший, приятный человек. Чего скрывать, мы симпатизировали друг другу. Помнишь, я тебе сказала, что когда его как-то спросила, чего он не женится - его жена ушла лет десять назад - он пошутил, что ждёт меня. Ты ещё тогда ответил, что это не комплимент, а пожелание мужу, что бы он скорей помер. Он, правда, потом извинился. Ну вот, человек о котором я говорю - зачем тебе его имя - конечно, тоже был приглашён. И, конечно, мы с ним вместе выпивали в баре. Вечер был в стиле фуршет, свободное общение между выступлениями, выпивка и закуски у столиков и у стойки бара, танцы под живую музыку. Так получилось, что всё это мы делали в основном в компании с моим заказчиком. Дальнейшее от танцев, вина, всеобщего возбуждения помнится не так хорошо. Естественно, потом он предложил довести меня домой. Я было, как водится, слегка посопротивлялась. Он вызвал такси, но конечно, стал провожать до двери. Гриша, давай скажу тебе честно, всему, что потом произошло, я не очень сопротивлялась. Ну, во-первых, устала от одиночества и без мужчины, во-вторых, всё-таки он был мне знаком и симпатичен уже много лет, в-третьих, я была сильно возбуждена от выпитого и от танцев. Ты же знаешь, как я люблю танцевать. И вообще, что здесь такого, я свободная женщина, у меня своя жизнь. Извини, Гриша.

Это я не тебе говорила, себе говорила. Буду ли я когда-нибудь свободна от тебя, не знаю. Наверное, буду. Что-то уже начинает со мной происходить.

Я, конечно, сопротивлялась, потом перестала, потому что где-то в подсознании хотела, чтобы он победил. Потом я перестала мучиться. Мне было хорошо, он всё делал правильно. И я, наконец, почувствовала, что освободилась от всего скопившегося напряжения жизни. Мне и правда стало легче. Мы молчали, мне нечего было сказать ему, Гриша. Наверное, и ему, потому что ничего другого, кроме того, что случилось между нами, не было. Он понял. И ушёл. На прощание только сказал, что хотел бы встречаться. Я ответила, что не готова к каким-то отношениям. Но помня, как было хорошо, добавила, что может быть, когда уж особенно захочется с ним встретиться, позвоню. Он ответил, что никогда не будет мальчиком по вызову и, что он надеялся, что мы станем хотя бы любовниками. Это всё-таки от слова «любовь». А её нет. Мы попрощались, он поцеловал мне руку.

Вот что случилось со мной, Гриша. Я вообще-то смутно ожидала, что что-то подобное в моей жизни будет. Ты там, я здесь. И мне хочется жить. Я не думаю, что виновата перед тобой, Гриша. В нашей с тобой жизни я никогда тебе не изменяла. Не потому, что такая целомудренная, просто не хотела ни разу. Мне хватало тебя. И сейчас не изменила. Просто случай.»

«Приближается очередной Новый год. Дети купили путёвки на базу отдыха, здесь, в Подмосковье. Там есть горнолыжная трасса с подъёмниками, несколько бассейнов, различных бань, саун. Питание «шведский стол» по принципу «всё включено». Мне тоже взяли путёвку. Во-первых, чтобы не провела новогоднюю ночь в одиночестве, во-вторых, чтобы была с внучкой. У нас с ней хороший номер с видом на лес.

В январе, Гриша, я ухожу на пенсию. Стало быть, прощаюсь с работой. Уже тоскую. Правда, пилюлю мне подсластили. Знаешь кто? Тот самый заказчик, о котором я тебе рассказывала. Ну, извини ещё раз. Неожиданно на днях он мне позвонил и сказал, что для меня есть предложение. Я, конечно, в привычном для нас тоне пошутила, что предложение руки и сердца не принимаю. Но он уверил, что речь о работе.

Мы встретились в кафе. Он в разговоре называл меня на «вы», хотя и только по имени, что мне сразу понравилось. Он рассказал, что в дополнение к основному бизнесу решил открыть побочный - строительство индивидуальных домов, таун-хаусов, потому что получил двадцать гектаров земли на окраине, в лесном массиве. Поскольку заказы не будут регулярными, свою группу проектировщиков содержать не рентабельно. Будет раздавать заказы частным проектировщикам. Разовая работа, оплата от заказчиков объектов по договорённости. Существующая средняя цена проектов сто квадратных метров, около пятисот тысяч. По возможности будет предоставлять мне работу. Офис не нужен, работа дома. Базовую документацию мне поставят в компьютер. Конечно, я была рада. Чтобы мозги не засохли, и чтобы время было занято, да и деньги не лишние. На пенсию не проживёшь. Я, конечно, не удержалась и намекнула на ту ночь. Съязвила, не покупает ли он меня. Он ответил, что купил бы, но фактически каждую ночь будет мальчиком по вызову. Ответ мне понравился. Правда, почему-то задумалась. То ли он привычно пошутил, то ли всерьёз. Мне ведь с ним теперь работать.

Знаешь, Гриш, я тут подумала и поняла, что, наверное, не возражала бы, чтобы всерьёз. Да и что там! Не буду перед тобой притворяться. Мне кажется, что и я хотела бы этого. До того меня измотало одиночество и тоскливая мысль, что ничего, кроме этого всю жизнь не будет. Я ведь ещё молодая, Гриш. Ну, по меркам нашего поколения.

Он вообще-то мне симпатичен, знаем друг друга давным-давно, никаких неожиданностей, скорее всего, не будет. Он свободен и относится ко мне очень трогательно, а главное - честно уж точно не ради одной ночи. Она уже была. Это я так. Сама не знаю зачем. Господи, опять вру. Себе и тебе. Знаю, конечно. Или догадываюсь. Устала я, Гриш!

Что бы ни случилось, Гриша, в моей жизни, замуж я никогда выходить больше не буду. Муж у меня один - это ты. Наверное, это последнее письмо в нынешнем году. Через две недели я приду к тебе, поставлю и наряжу, как всегда, маленькую ёлочку. Опущу в ящик это письмо и новогоднюю открытку, в которой будет только одна строчка «я тебя люблю» и подпись «твоя жена Марина Карпова». Чтобы помнил: у тебя есть жена.

С наступающим Новым годом. Я скоро приду.»

***

Соло на саксе в сопровождении скрипки

«Все интриги, войны и не завершённые дела заканчиваются на кладбищах», - говорил мой друг Аркадий.

Вот и сам он, в подтверждение этой истины успокоился, улегся среди поросших травой забвения и берёзками могил. И, бродя извилистыми дорогами своей судьбы, так и не выполнил задуманное и главное в своей жизни: стать большим музыкантом и жениться на Лике Галкиной.

Вообще-то он был не Аркадием, а Ариком и фамилия его была не Зайцев, под которой его все знали, а Нудельман. Но так дальновидно решили его родители. Впрочем, фамилия Зайцев при взгляде на его еврейскую физиономию смешила всех.

И прожил он не тем, кем был и не так, как хотел.

Лика всю жизнь хотела изменить свою фамилию на Нудельман, выйдя за него замуж, что, как ей сказали, больше шло к её имени. И не только поэтому. Но не получилось.

Впервые они встретились с Ликой в заброшенном складе на окраине Москвы. Давно не работавшем, где не востребованные пока никем студенты Гнесинского училища собирались по вечерам отводить душу, играя для себя не классические перлы, которыми их мучали мэтры, а джаз. Отрывались по полной! А тот жанр в то время в Советском Союзе, мягко говоря, не приветствовался. Поэтому заброшенный склад был единственной сценой для них.

А поскольку Аркадий играл на саксофоне, то он был самым популярным в ансамбле. Даже выдавал иной раз сольные партии. Это было главным в его музыкальных стремлениях.

Оркестр - дело коллективное. В толпе тебя трудно заметить. А он хотел быть солистом. Основания, кстати, у него были. Он одинаково классно играл на любых духовых инструментах. На это отделение его и приняли. Препод иногда даже ронял слезу под звуки Аркадьевой флейты или кларнета, и дважды его направляли на всесоюзные и даже международные конкурсы и фестивали, но документы ни разу не проходили. В первый раз бдительный КГБ раскопал где-то, что никакой он не Зайцев, а Нудельман. А Нудельман в стране не котировался. Во второй - закрыли из-за этого склада. Бдительные граждане услышали «не нашу» музыку, доносившуюся из склада, и в один прекрасный день, там появилась милиция. Чуть не пришили «организованную группу», занимающуюся подрывной деятельностью. Слава богу, обошлось. На конкурс опять не поехал. Мечту стать солистом пришлось временно оставить.

Оказалось, навсегда. Именно тогда профессор сказал пророческую фразу:

- Смотри, Аркадий, ты катишься в пропасть и закончишь свой творческий путь в похоронном оркестре.

Тогда было престижно провожать покойника от кладбищенских ворот до могилы в сопровождении духового оркестра. В первом ряду шла басовая труба и рядом мужичок с висевшим у него на лямках вдоль живота огромным барабаном, в который он ритмично бил такими же огромными колотушками. А уже за ними всякая мелочь: флейта, тромбоны, аккордеон.

Студенческий ансамбль разогнали, и они с Ликой расстались. Она вернулась в камерный оркестр при Доме культуры одного знаменитого завода, потому что не была студенткой Гнесинки, а просто так. Аркадий продолжал ходить в училище, пока его и оттуда не выгнали. Лика и он друг другом в ту пору не очень-то интересовались.

А почему Арика выгнали? Еврей - человек не благонадёжный. И от них на всякий случай избавляются.

На этом на музыкальной карьере, а уж на сольной тем более, был поставлен крест.

А жизнь продолжалась. И ничего - хорошая жизнь. Правда, на ступеньку ниже - в ресторанах, на частных Днях рождениях, свадьбах.

Сбивались в небольшие ансамбли и группы. Саксофонист был нужен везде.

И на этих сборищах сбылась, наконец, мечта Арика. В ходе программы Аркадий стал выдавать соло. Для хорошего рок-н-ролла и блюза достаточно одного саксофона.

Лика всегда была в любой его группе - он просто таскал её за собой.

Восторженные гости подносили оркестрантам рюмки и требовали брудершафт. Было весело. Как-то Лика подошла и сказала:

- Ты спиваешься.

- Тебе-то что? - удивился Аркадий.

- Я не хочу, чтобы ты пропал.

- Ты кто - жена или мамочка?

- Я тебя люблю, - просто сказала Лика. - Может мы поженимся.

Аркадий оторопел. Потом подумал, что это хороший знак.

- Надо попробовать, - задумался он. - Сегодня мы после ресторана пойдём к тебе.

Лика жила в арендованной однушке.

- Не сегодня, - сказала она.

- А когда?

- Когда ты ко мне что-нибудь почувствуешь.

- А если не почувствую?

- Мне будет жаль?

- Облом, - вздохнул Аркадий. - А как всё начиналось.

- Аркаш, я серьёзно.

- Не люблю серьёзных девочек, - признался он. - Но дружить будем.

Лика поняла, что у неё есть права, и вытащила Аркадия из этого запоя.

Часто теперь в конце безлюдной аллеи осеннего парка можно было увидеть такую картину: парень с саксофоном и девушка со скрипкой, стоя друг перед другом, играли импровизированные джазовые мелодии, сменяя и поддерживая друг друга.

Лика и Арик не репетировали. Они просто искали выход своим несостоявшимся мечтам. Они были единственными благодарными слушателями этой музыки. И это была единственная сцена. Другой не было. А пронзительные звуки их инструментов были явно не для тонких стен квартир и соседей.

А вечерами они продолжали «бацать» в пьяных залах любимые песни: «На Дерибасовской открылася пивная», «Белые розы» и «Не валяй дурака, Америка».

Никто не знал, любовь ли это, спят ли они в одной постели, живут ли вместе. Знали только, что судьба у них одна. Только то разбегаясь, то опять сходясь, они всё равно шли по жизни вместе.

Нашли они себя лишь в диких девяностых. Умирали классические концерты, уходили в небытие филармонии, зато гуляла и шумела освободившаяся от социализма улица. И, ни на кого не оглядываясь, можно было занимать любое пространство. Они заняли несколько уличных переходов, где можно было выступать в любую погоду. Народ, а значит и их слушатель, шёл непрерывной толпой.

Собрали ещё четырёх музыкантов, без чьих инструментов невозможно было исполнять хороший репертуар. Играли не то, что любили рестораны, а то, что хотели сами. Не своё, но известных мировых исполнителей - и джаз, и панк, и шансон. И это было раздолье для соло. Для каждого из их небольшого уличного ансамбля находилось соло. То щемила душу скрипка, то уводил куда-то в заоблачную даль саксофон и виртуозно перебирала струны электрогитара. И даже соло ударника не выглядело какофонией звуков.