Панихида биомассы

Я оглядываю свои три квадрата — пустых, розовых, чужих, — и мне почему-то жаль их покидать, хотя жалеть тут нечего. Просто здесь я хотя бы наедине со своей совестью. А там, за дверью, придётся снова стать ровным. Дом плохой, но он мой; за дверью не осталось уже ничего моего — там только общее. Я медлю ещё секунду, будто эта секунда чем-то принадлежит мне.

Девятнадцать двадцать восемь.

Я гашу свет. Мухи в темноте перестают быть видны, но я слышу их — ровное, сытое, гниющее гудение, музыку этого дома. Я проверяю маску. Зелёное на запястье. Всё установлено. Открываю дверь, и коридор принимает меня в свой быстрый поток, в реку одинаково дышащих спин, текущую к конвейеру. Я иду среди этих спин и не могу решить, что к ним чувствую. Завидую — да; они дышат легко, им всё здесь впору, они дома в этом мире, как я никогда не буду дома. Жалею — тоже; ведь под каждой ровной спиной когда-то был кто-то живой, кого подровняли под общий ряд, и он этого даже не заметил. А ещё — и вот это признать труднее всего — я их люблю. Молча, безнадёжно, издалека, как любят родных, которые тебя уже не узнают. Мы дышим одним коридором, течём в одну сторону, и ни один из них не догадывается, что рядом идёт последний, кто ещё видит, куда нас несёт. Я хотел бы их разбудить. Но будить здесь — всё равно что убивать: проснувшийся не выживет. И я молчу и иду со всеми, храня их сон, как хранят чужой сон те, кому самим уже не уснуть. Вхожу в эту реку, совпадаю, становлюсь точным, и думаю последнюю свою мысль перед сменой, ту, что повторяю каждый вечер, как другие повторяют молитву или норму:

«Приоритеты расставило общество в пульсе дней».

И я иду их расставлять. Чужую кровь — по сортам. Чужие жилы — по длине. А свою жизнь — потом, как-нибудь, когда будет время, которого в этом городе нет ни у кого, потому что время первым ушло в пасть.

Девятнадцать тридцать.

Глава 2. Ремесло

Конвейер не останавливается никогда — он только притворяется остановившимся, когда я отвожу глаза, как притворяется неподвижной стрелка, на которую слишком долго смотришь. Стоит моргнуть — и лента снова ползёт, и снова несёт ко мне чужое.

Цех называется участком первичной разборки, но никто его так не зовёт. Его зовут просто работой. «Иду на работу», «вернулся с работы» — будто работа — это место, а не то, что с тобой делают. Здесь холодно ровно настолько, чтобы органика не торопилась гнить, и тепло ровно настолько, чтобы не забывала, что она органика. Свет белый, без тени; тени тут не положены, тень — это уже почти личное. Под этим светом по ленте ко мне едут лотки, и в лотках — то, что прислали доноры.

Доноры. Хорошее слово — Гексагон вообще держит хорошие слова, как держат наркоз: чтобы не было больно в ту секунду, когда у тебя забирают. «Донор», «установлено» — одна семья; все они повёрнуты к тебе улыбающейся стороной и молчат о той, что внутри. Словом «донор» называют всех — и тех, кто сдаёт по норме, и тех, кого сдали целиком. Гражданин с рождения донор; его кровь, его жилы, его железы — это не его, это ресурс, который ему временно доверили поносить на себе, как казённую спецовку. Когда срок доверия выходит, ресурс возвращают государству. Часть приезжает ко мне на ленте. Я стараюсь не думать, какая часть чьей спецовкой была ещё вчера. Это первое, чему учишься: не думать вверх по ленте. Думать только в лоток, который перед тобой.

Моя работа — разбирать. Я беру то, что было собрано живым, и привожу обратно в детали. Аорты — в одну сторону, по сортам: толстую магистраль к толстой, тонкую к тонкой, как разбирают трубы на разорённой стройке. Вены — по длине, потому что приоритеты решают, кому достанется длинное, а кому короткое. Клапаны отдельно, они идут дороже. Я делаю это руками, потому что руки дешевле автоматики, а человек, как известно, самый возобновляемый ресурс Гексагона. Я делаю это хорошо. Может быть, лучше всех на участке. И вот тут начинается то, в чём мне стыдно признаваться даже розовой пелене.

Я умею не только разбирать.

Под белым светом, локоть в локоть с холодной лентой, я держу в ладонях кусок чьей-то магистрали — и вижу, как она была устроена. Вижу логику. Вижу, почему изгиб здесь, а развилка там; вижу замысел, по которому это росло, тянулось, питало, билось. Я читаю тело, как читают чертёж, — и не могу остановиться на чтении. Во мне сам собой запускается обратный ход: не разобрать, а собрать. Из этой жилы и той — целое. Из частей — структуру, которая будет жить. Я знаю, как. Я чувствую это ремесло в пальцах так же ясно, как тошноту в горле. Я не дикарь, рвущий на части то, чего не понимает. Я понимаю. В этом всё горе.

Потому что городу не нужно, чтобы кто-то умел собирать. Городу нужно, чтобы умели разбирать ровно, по сортам, в пульсе дней. Архитектор здесь — это просто дикарь, которому зачем-то выдали лишнее знание. Лишнее знание не повышает в должности. Оно только мешает спать.

— Красиво держишь, — сказал голос у моего правого плеча. — Прямо как чашу.

Я не вздрогнул. Я давно не вздрагиваю. Сова просыпается всегда так — будто и не спала, будто всё это время сидела и смотрела моими глазами, а заговаривает только тогда, когда ей самой надоест молчать. Она сидит на правом плече с тех пор, как я её получил, и я уже не помню себя без этого веса. Если скосить глаз, видно край: комок тёмных перьев, слипшихся с чем-то, что перьями не является, — мокрая складчатая плоть, сквозь которую перья прорастают изнутри, как трава прорастает сквозь труп. Она тёплая. Она дышит, когда дышу я, и иногда — отдельно от меня, и вот это отдельное дыхание у самого уха хуже всего. Она не зверь и не машина. Она — симбионт, мне так объяснили в Центре: полезный сожитель, помощник в дозревании личности. Помощник. Я уже понял, в чём именно он мне помогает дозреть.

Говорит она не своим голосом. У неё нет своего. Она говорит голосом наставника — того, кто учил меня этому ремеслу и кого больше нет. Тёплый, чуть насмешливый, с той хрипотцой, которую я узнал бы из тысячи, потому что когда-то этот голос был для меня всем хорошим, что вообще бывало в жизни. Теперь он сидит у меня на плече и комментирует, как я разбираю покойников. Самая злая шутка, которую со мной сыграли, — отдать мне его голос в эту оболочку. Я ненавижу её за этот голос. Я не могу заткнуть её, потому что заткнуть её — значит заткнуть его, а его я уже однажды потерял молча.

— Чашу, — повторила Сова. — Ты будто причастие готовишь, а не сорт сдаёшь. Положи в лоток, мастер. Тебе за форму не доплатят.

— Я и не за форму, — сказал я. Губами не шевелю; на участке нельзя разговаривать с имплантом вслух, это отмечается. Я отвечаю ей внутрь, как отвечают совести, и она слышит. — Я просто смотрю, как это сделано.

— Смотришь, как это сделано, — протянула она. — А надо смотреть, сколько это весит. Тебя наняли весовщиком, а ты всё лезешь в зодчие. Сколько раз тебе говорить: тут не строят. Тут только сдают обратно.

— Ты же сам меня учил собирать.

— Я. — Она помолчала, и в этом молчании я услышал, как она усмехается его усмешкой. — Я многому тебя учил. И где я теперь? Сижу у тебя на плече комком и смотрю в твой лоток. Вот цена ремесла в нашем городе, мастер. За умение собирать тут разбирают тебя.

Лента дёрнулась, привезла новый лоток. Я опустил магистраль в свою ячейку — толстое к толстому — и взял следующее. Пальцы делали своё, ровно, по сорту, а внутри у меня разворачивался привычный спор, которым мы с ней живём: она тянет меня вниз, к лотку, к весу, к норме, а я всё равно тянусь вверх, к замыслу, которого здесь нельзя иметь.

— Зачем ты вообще во мне это держишь, — сказала Сова почти ласково. — Это знание. Эту тягу собрать. Тебе же от неё одна тревога. Отпусти. Стань весовщиком до конца. Зелёным человеком. Это не больно, это даже приятно — разучиться собирать.

— Тогда меня не станет.

— А ты уверен, что ты есть?

Вот так она всегда. Подведёт к самому краю меня — и толкнёт вопросом. Я молчал и разбирал. Над цехом, под белым светом, плыл негромкий ровный гул вентиляции, и в этом гуле, если очень захотеть, можно расслышать что угодно — хоть музыку. Но музыки здесь нет. Здесь есть приоритеты — те самые, что общество давно расставило за меня. И моё дело — расставлять их дальше: длинное к длинному, дорогое к дорогому, человека к ресурсу.

Я работал. Сова молчала, грея мне плечо своим отдельным дыханием. А под конец смены, когда лента в первый раз за вечер по-настоящему замерла и белый свет на секунду стал просто светом, она сказала тихо, без насмешки, тем самым голосом, от которого у меня до сих пор перехватывает:

— Ты всю ночь будешь разбирать чужое, мастер. Складно, по сортам. А себя ты когда-нибудь разберёшь? Хоть бы из любопытства. — Она поёрзала на плече и добавила, будто между прочим, будто это и не главное: — Хотя нет. Ты бы лучше спросил себя о другом. Ты бы спросил — где ты нашёл солнце?

Лента поползла снова. Я не ответил. Но вопрос уже сел во мне, как садится в ткань холод цеха, — медленно, до самой кости, так, что потом не выгнать никаким респиратором.