Трудный. Ты моя слабость.

Кира Сорока

Трудный. Ты моя слабость.

Глава 1. Цель

Тимур

Табурет врезается в стену аккурат возле моей головы и с треском разваливается. Отчим прёт на меня.

Хрен его знает, в чём я сегодня виноват. Этому недочеловеку последние полгода вообще плевать, за что меня мутузить.

Хватаю ножку табуретки, она тянет за собой обломок сидушки. Наступаю, отламываю и держу ножку как биту. Как оружие.

– На отца прёшь, сынок? – выплёвывает отчим, уставившись на меня мутными от синьки глазами.

Сжимаю деревяшку так, что белеют костяшки пальцев. Мне почти восемнадцать. Я выше, быстрее, сильнее. Один нормальный замах, один удар по его лысеющему черепу – и всё закончится.

Но тогда я сяду. Колония. Клетка. И сомнительное будущее ... Или не менее сомнительное будущее беглого преступника.

Я выбираю второе.

Разжимаю пальцы. Ножка со стуком падает на линолеум. В ту же секунду его тяжёлый кулак влетает мне в лицо. Отшатываюсь. Удар жёсткий, из глаз летят искры. Отпихиваю его в сторону, сбивая с ног. Выбегаю в коридор, срываю с крючка куртку и вылетаю за дверь, хлопнув ею напоследок.

Сбегаю по ступеням. Вывалившись на улицу, зачёрпываю с чужого капота пригоршню грязного снега и с силой прижимаю к лицу. Ледяной ком мгновенно окрашивается красным. Снег обжигает кожу, но это ничто по сравнению с тем, как пульсирует скула. Сплёвываю вязкую слюну с отчётливым металлическим привкусом.

Всё. Возвращаться в эту квартиру сегодня нельзя. И завтра тоже. Пройдёт дня три, и этот мудак остынет. Мы просуществуем под одной крышей ещё около недели, прежде чем он снова переборщит с пойлом и опять начнёт меня по-отцовски воспитывать.

Но он не отец. Своего отца я больше не знаю и знать не хочу. А мама...

Застёгиваю куртку до самого подбородка, сую руки в карманы и иду через пустырь. Ветер завывает, пробирая сквозь тонкую ткань до самых костей. Упорно лезу по сугробам, поднимаясь на пригорок. Под кривым деревом стоит Зумер Павлик.

– Ну чё там? – спрашиваю, стараясь не тревожить разбитую губу.

– На, смотри.

Не глядя на меня, Павлик отдаёт бинокль. Прикладываю холодные окуляры к глазам и ловлю в фокус дом. Новый особнячок нового главы района. Сам Довлатов Сергей Юрьевич тоже в фокусе. С кем-то раздражённо треплется по телефону у распахнутых ворот. Параллельно с этим жестикулирует, машет руками, направляя грузовик, который задом катится прямо на него. Из фургона выпрыгивают грузчики, начинают извлекать коробки. Довлатов обживается на новом месте.

– А цель-то где? – спрашиваю я.

– Правее, – роняет Павлик, указывая пальцем.

Ищу цель. Веду взглядом вправо по периметру переднего двора. А... Вот.

Девчонка сидит на широких качелях, забравшись на них с ногами. Кепка надвинута на глаза, поэтому лица не видно вообще. Но зато видны светлые волосы, прикрывающие плечи и спину и достигающие бёдер. Вот это шевелюра... На ней светлая куртка, свободные джинсы, кеды.

Дочку Довлатова я представлял иначе. Думал, для охмурения мне придётся втиснуться в какой-нибудь классический костюм. Которого у меня, впрочем, нет.

– В школу её определили не в нашу. Она на дистанте, будет доучиваться в своей, так что план уже потёк, – мрачно сообщает Павлик. – Правда, есть один плюс. Она записалась в басик. В наш басик. И ещё будет посещать наши допы в школе, правда, индивидуально.

– Два, – изрекаю я, всё ещё таращась на неё через линзы.

– Что? – Пашка поворачивается ко мне. – Что два, Тим?

– Два плюса получается. Допы, басик...

Опускаю бинокль, открывая тем самым своё лицо другу. И коль уж он решил повернуться в мою сторону, то теперь видит, какой я сегодня «красавчик».

Пашка замирает. Сначала он неподдельно ужасается, глядя на заплывающий глаз, на рассечённую бровь, на запёкшуюся кровь. Потом безрадостно качает головой.

– Вот сейчас наш план потёк ещё больше, Тимур. Кто в тебя такого влюбится? Особенно дочка этой важной задницы.

Отдаю ему бинокль. Криво усмехаюсь, игнорируя стреляющую боль в челюсти.

– Влюбится. Она – в первую очередь.

Глава 2. Социализироваться

Алиса

Эхо моих шагов разносится по пустому коридору, и от этого звука становится неуютно.

Мне не нравится эта школа. И этот город. Но отец не поинтересовался моим мнением перед переездом. Ведь самое важное – это его новая должность.

Спасибо хоть, по основным предметам позволил доучиться дистанционно. А вот на английский записал сюда.

«Тебе нужно социализироваться, а тут лучшая англичанка в районе», – сказал он этим утром.

Социализироваться. Как же... Скорее папа просто хочет показать местным, что он свой в доску, раз его дочь ходит к местным учителям.

Я поправляю лямку рюкзака и переминаюсь ещё с минуту возле нужной двери. Сверяюсь с часами на телефоне. Начало урока в пять, а я люблю точность.

Ровно в семнадцать ноль-ноль толкаю тяжёлую деревянную дверь кабинета английского.

– Нина Валерьевна, здравствуйте...

Осекаюсь. Кабинет пуст. Точнее, учительницы в нём нет. Зато у задней стены возле раскуроченного книжного шкафа сидит на корточках какой-то парень.

Услышав мой голос, он замирает. В его руке глухо щёлкает отвёртка. Медленно, пугающе медленно он поворачивает голову, и мне инстинктивно хочется сделать полшага назад.

Первое, что бросается в глаза – кровь, запёкшаяся на рассечённой брови. И ранка на нижней губе. Он выглядит так, словно только что закончил подпольный бой без правил, а не пришёл на урок английского.

– Нины нет, – бросает он.

Голос низкий, с лёгкой хрипотцой, которая царапает слух. Его тяжёлый взгляд проходится по мне, внимательно оглядев с головы до ног. От светлых волос до брендовых кроссовок. И от этого взгляда мне становится жарко в моей объёмной куртке.

– А где она? – выдавливаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Но в пустом классе он звучит как-то неуверенно.

– У директора. Сейчас придёт. Ты заходи, располагайся.

– А ты... что здесь делаешь? – зачем-то спрашиваю я.

– Я тут дверцу с петель вырвал на третьем уроке.

Парень кивает на покосившийся кусок ДСП, прислонённый к стене.

– Нина сказала, пока на место не прикручу, мысли об аттестате могу себе в задницу засунуть. Вот прикручиваю.

Он говорит об этом так обыденно, что я теряюсь.

Парень отворачивается от меня, и снова раздаётся противный скрип металла.

По-хорошему, мне нужно выйти и подождать в коридоре. Этот парень выглядит как ходячая проблема. Мой инстинкт самосохранения буквально вопит: «Уходи!» Но вместо этого я прохожу в класс и сажусь за первую парту. Кладу перед собой айпад.

Я не собираюсь бегать от какого-то местного гопника.

Сзади что-то с грохотом падает. Я вздрагиваю, оборачиваюсь и тут же жалею об этом.

Он уже не сидит на корточках. Он стоит. Высокий, широкоплечий. В какой-то потёртой чёрной футболке, из-под коротких рукавов которой виднеются мрачные татуировки.

И вот с такими индивидуумами я должна социализироваться?

Парень смотрит на меня в упор с каким-то странным выражением, а потом вразвалочку идёт по проходу. Прямо ко мне. Я невольно напрягаюсь, вцепившись пальцами в край парты. Сердце начинает биться где-то в горле.

Он останавливается напротив. Слишком близко. Наклоняется, упираясь костяшками пальцев в мою парту.

– Ты новенькая, что ли? – спрашивает он.

На его губах появляется кривая, почти издевательская усмешка.

– А тебе какое дело? – чеканю я, вскидывая подбородок, и встречаюсь с его потемневшим взглядом. – Иди, чини свой шкаф.

Усмешка на его лице становится шире. Он не просто не злится на мою грубость. Кажется, она ему импонирует.

– Дерзкая, – констатирует он, чуть склоняя голову набок. – Зря. В этой школе таких не любят, куколка.

– Меня зовут Алиса, – цежу я сквозь зубы.

– Знаю.

Он вдруг подаётся ещё ближе, так, что я чувствую жар, исходящий от его тела. И произносит тихо, почти шёпотом:

– А я Тимур. Запомни это имя, Алиса. Тебе это ещё пригодится.

Глава 3. Эльфийский мне непонятен, но интонации ловлю

Тимур

Наша миленькая беседа резко прекращается, когда является Горшкова. Нина Валерьевна как-то с ходу просчитывает всю ситуацию и прямо с порога заявляет:

– Муром! Даже не думай приближаться к девочке!

Поднимаю раскрытые ладони и отшатываюсь от парты Довлатовой.

– Обычно девочки сами ко мне приближаются, – борзо заявляю Горшковой.

Возвращаюсь к изувеченному мной шкафу, а за спиной слышу надменный смешок девчонки, который неприятно режет мой слух.

Вот уж точно раньше носительницы юбок надо мной не потешались.

Сажусь на корточки, вновь берусь за отвёртку. Что я должен здесь сделать, ей богу не понимаю. Если я что-то сломал, починить это сложно. А тут деревянная конструкция развалилась на три части. Ко всему прочему, дверца треснула, а край её вообще отвалился. В общем, она больше непригодна.

Я ломал этот шкаф так, чтобы меня точно оставили после уроков его чинить.

Разбираю всё окончательно. Стенки отдельно, полки отдельно. Каковы шансы, что при обратной сборке получится, например... ну хрен знает... велосипед?

Слышу, как Нина Валерьевна воркует с новенькой:

– Я наслышана, Алиса, что у тебя прекрасное произношение. Продемонстрируешь?

– Yes, of course (Да, конечно), – отвечает девчонка.

Голос у неё приятный, мелодичный, а этот их забугорный акцент звучит так, словно она всю жизнь в Лондоне прожила. Но я спиной чувствую: она напряжена.

– But... can I ask you a question? (Но... могу я задать вопрос?) – продолжает Алиса, понизив голос. – Is it safe here? With him? (Здесь безопасно? С ним?)

Я ни слова не понимаю.

– Oh, dont worry about Murom (О, не беспокойся о Муроме), – тут же говорит Горшкова успокаивающим тоном.

Я замираю. Отвёртка застывает в миллиметре от шляпки самореза.

Муром.

Я ни хрена не понимаю в их эльфийской тарабарщине. Для меня английский всегда был как белый шум. Но свою фамилию выхватываю чётко. Значит, трут обо мне.

– He looks... dangerous (Он выглядит... опасным).

В голосе Довлатовой нет насмешки или высокомерия. Скорее настороженность и капля любопытства. Затылком чую, что она сейчас смотрит на меня. И слово *dangerous* я знаю. Опасность! Это слово есть на моём теле. Среди многих других тату.

Опасность! Говорят точно обо мне.

– Did he get into a fight? (Он с кем-то подрался?) – Алиса понижает голос.

– Probably. Hes always in trouble (Наверняка. Он вечно попадает в неприятности), – вздыхает училка так, будто я безнадёжно болен. – He is a difficult teenager, Alisa. Just ignore him (Он трудный подросток, Алиса. Просто не обращай на него внимания).

– I see (Понятно), – тихо отзывается девчонка.

Я стискиваю рукоятку отвёртки так, что пластик впивается в ладонь.

Они сидят в паре метров от меня и в открытую перемывают мне кости. Думают, раз перешли на свой секретный шифр, то можно обсуждать меня, как обезьяну в клетке?

Да, я тупой в языках. Но интонации считывать умею отлично. Да и слова знакомые всё-таки слышу. Училка явно советует ей держаться от меня подальше. А эта послушно соглашается.

С силой всаживаю отвёртку в щель между досками и резко дёргаю. Кусок ДСП отрывается с громким противным треском, который эхом отлетает от стен пустого класса.

Обе тут же замолкают.

Медленно поднимаюсь на ноги, вытирая ладони о джинсы. Оборачиваюсь. Горшкова смотрит на меня с возмущением. Довлатова чуть вздрагивает, но взгляда не отводит. В её огромных глазах – чистая настороженность. Изучает меня.

Давай, изучай. Но смотри глубже: не на синяки, не на ссадины. И не в душу, само собой, потому что моя давно сдохла. Смотри на фасад: фигура, мышцы, образ. Тебе же нравятся такие, да? А если нет, то у меня для тебя плохие новости, девочка. Тебе, как бы, придётся меня полюбить.

– Нина Валерьевна, – тяну я небрежно, глядя при этом не на преподшу, а прямо на Алису. – Вы бы потише там спикали. А то из-за вашего щебетания я никак не могу сосредоточиться на полезном.

– Это не полезное, Тимур. Это исправление собственных ошибок. Сломал – чини. Или мне отца вызвать?

Отца, хм... Придумала, тоже мне. Всё ещё цепляется за образ когда-то почти идеального человека. Но того человека давно нет. И она это знает.

– Не надо отца, я всё исправлю. Соберу пока без дверки. Завтра у нас труд, с Капустиным что-нибудь сварганим.

– А мне не нужно «что-нибудь»! – взвивается Горшкова. – Мне нужна дверь. Нормальная дверь, Тимур!

– Значит, будет нормальная, – цежу сквозь зубы.

– Хорошо, услышала тебя.

И они обе от меня отворачиваются, продолжая разговор на своём эльфийском.

Дособрав стенки шкафа, прикручиваю заднюю часть, вставляю полки. Задвигаю всю конструкцию в угол. Специально не сильно тороплюсь, просчитывая шансы выйти из школы вместе с Довлатовой.

Вижу, как она поднимается со стула, запихивает планшет в рюкзак, надевает куртку и прощается с училкой. Выбегает из класса, даже не взглянув на меня. Выжидаю ещё полминуты, собираю инструмент, который получил от трудовика, и двигаюсь на выход.

– Нина Валерьевна, я всё.

– Муром, стоять! – несётся мне в спину, когда уже хватаюсь за дверную ручку.

Оборачиваюсь.

– Девочку не трогай, Тимур, – говорит она строго. – Она весьма непростая. И папа у неё очень непростой. Надеюсь, намёк понятен.

– Намёк понятен, Нина Валерьевна. Я пойду.

Сваливаю в надежде догнать девчонку.