Неточные — но живые

— Ты замёрзла? — спросил он, включая печку. Старый обогреватель засопел, загудел — и через секунду из дефлекторов потянуло тёплым, сухим воздухом.

— Немного, — соврала она.

Она замёрзла сильно — до озноба, до мурашек на руках. Но не хотела, чтобы он это знал. Потому что если бы он предложил свою куртку — ту, в которой был сейчас, пахнущую им, — она бы согласилась. И тогда пришлось бы сидеть ещё ближе, дышать его запахом на расстоянии вытянутой руки, и терпеть эту сладкую, мучительную боль, которая называется «может быть».

Он всё равно снял куртку. Одной рукой, не глядя на дорогу — что было опасно на грейдере, — но в три часа ночи на пустынной, никому не известной дороге можно позволить себе маленькое безумство. Он снял её молча, перебросил через спинку сиденья и бросил прямо ей на колени.

— Не спорь, — сказал он, заметив, что она открыла рот.

Она не стала спорить. Натянула куртку на плечи — слишком большую, с длинными рукавами, которые пришлось завернуть. Ткань была мягкой, внутри тёплой от его тела — и пахла им. Тем самым цитрусом с кедром, который она искала в магазинах, но так и не нашла, потому что это был не запах из флакона, не формула, не композиция парфюмера.

Это был запах человека, который впервые за пять лет сказал кому-то про отца. И про деда, который ел траву, но запомнил звёзды.

Они ехали обратно молча. Но это молчание было другим — не тем, которое давит и заставляет придумывать темы для разговора, а тем, которое говорит: «Я здесь. Я никуда не ушёл. И ты не уходи». Оно было тёплым, как его куртка на её плечах.

У ворот общежития он остановился, не глуша двигателя. Фары погасли сразу — он их выключил, чтобы не слепить тех, кто мог выглянуть в окно.

— Ты не спросила, что я искал на небе, — сказал он вдруг, глядя прямо перед собой на закрытый шлагбаум.

— Не спросила.

— Орион. Дедушка показывал мне Орион. Говорил, что это охотник, который никогда не сдаётся. Даже когда его преследуют, даже когда всё против него — он поднимает лук и целится. Дед говорил, что в этом вся жизнь.

Она посмотрела на его руки. На рычаг передач. На то место, где минуту назад лежала её рука, а сверху — его. Там всё ещё сохранилось тепло — или ей просто казалось.

— В следующий раз, — сказала она, — я увижу Ориона. Даже если будет облачно. Потому что я знаю, что он там.

Чэнь Юй кивнул. Не улыбнулся — просто кивнул, как будто принял важное решение, которое касалось не только звёзд. Потом он посмотрел на неё — долго, изучающе, как на звёздную карту, которую решил запомнить наизусть.

Она вышла из машины, закинула рюкзак на плечо и сделала три шага к двери общежития. Обернулась.

«Тойота» всё ещё стояла. Фары не горели — он их погасил, и в этом была какая-то странная деликатность, как будто он не хотел, чтобы кто-то ещё увидел её лицо в этот момент. Но в салоне горел слабый зелёный свет от приборной панели — мягкий, уютный, как светильник в детской комнате.

И в этом свете она увидела, как он поднял руку.

Не помахал. Не пожелал спокойной ночи. Просто поднял — ладонью вперёд, растопырив пальцы, как будто говорил: «Стой. Погоди. Не исчезай в этой двери, как будто ничего не было».

Она подняла руку в ответ. И почему-то у неё защипало в глазах.

Потом развернулась и вошла внутрь.

В комнате общежития было тихо и пахло чужими духами соседок по комнате, которые уже спали. Кто-то оставил на столе кружку с недопитым чаем — пуэр, тёплый, земляной запах. Ли Цзин не стала включать свет. На цыпочках прошла к своей кровати, скинула кроссовки, села на край матраса — всё ещё в его куртке.

Обхватила себя за плечи и закрыла глаза.

Облака скрыли звёзды, но не скрыли того, как дрожит его голос, когда он говорит об отце. Она прокрутила в голове каждое его слово — «я не хочу их забывать» — и почувствовала, как к горлу подступает ком.

Она достала телефон. Нашла его контакт — аватарка всё та же, тёмная, без лица, просто силуэт. «Как он сам», — подумала она. Открыла чат. У них было три сообщения за всю историю: «Привет», «Доброе утро» и «Скинь домашку по матанализу». Короткие, сухие, ничего не значащие.

Она написала:

«Орион виден в северном полушарии с ноября по февраль. У нас ещё есть время».

Нажала «отправить». Положила телефон на тумбочку экраном вниз — чтобы не видеть, как он прочитает. Чтобы не ждать ответа каждую секунду, не вглядываться в экран с надеждой и страхом.

Ответ пришёл через минуту.

«Знаю. В следующий раз поедем раньше. И возьмём термос».

Она улыбнулась в темноту. Улыбнулась так широко, что заныли скулы, хотя никто этого не видел. Стянула его куртку — но не убрала в шкаф и не бросила на стул, а положила рядом с подушкой, свернув аккуратно, чтобы пахло. Чтобы помнить. Чтобы во сне чувствовать этот запах и думать, что он рядом.

За окном всё ещё было облачно. Но где-то там, за этой серой, непробиваемой пеленой, существовал Орион. Охотник, который никогда не сдаётся. Который поднимает лук даже тогда, когда не видит цели.

И радио, которое он выключил, чтобы не заглушать тишину.

И рука на рычаге передач. Всего на секунду.

Но этой секунды хватило, чтобы понять: она будет писать ему. Будет ждать. Будет ездить на холмы, даже если облачно, даже если звёзд не видно.

Потому что иногда то, что скрыто, важнее того, что видно.

Глава 5. Погрешность в моих расчётах

Лаборатория вычислительной физики, 00:47

Университет Цинхуа, Пекин

Охранник в синей униформе долго смотрит на пропуск, потом на лицо Чэнь Юя, и в его глазах мелькает что-то похожее на усталую жалость. «Опять забыл, да?» — спрашивает он, но Чэнь Юй лишь вежливо улыбается и кивает на пустой коридор за своей спиной. Он не забыл телефон. Телефон лежит в кармане куртки, вибрируя от уведомлений, которые он отключил три часа назад. Он остался после закрытия потому, что Ли Цзин сейчас в лаборатории одна, и потому что завтра — нет, сегодня уже вторник — срок сдачи их курсового проекта по моделированию квантовых флуктуаций в неоднородных средах.

Охранник вздыхает, щёлкает своим старым ключ-картой и говорит: «Десять минут, Чэнь Юй. Потом я ставлю сигнализацию». Чэнь Юй благодарит его тем ровным, лишённым эмоций тоном, который все однокурсники называют «режимом расчёта», и проходит внутрь, зная, что охранник не проверит. Никто никогда не проверяет. Люди видят его аккуратное лицо, строгую чёлку, очки в тонкой оправе и почему-то решают, что такой не способен на обман. Это его главное преимущество.

Коридоры вымерли. Эхо собственных шагов кажется чужим. Чэнь Юй идёт быстро, но без суеты — так ходят люди, которые знают, что время всего лишь ещё одна переменная, которую можно оптимизировать. Третий этаж, крыло Б, дверь с табличкой «Лаборатория № 7. Доступ ограничен». Код он помнит наизусть, хотя официально его допустили только доступа к вычислительным мощностям, а не после полуночи. Ручка поддаётся с мягким щелчком.

Свет внутри горит только над рабочим столом Ли Цзин. Остальная лаборатория утопает в синеватом полумраке — мониторы спят, проекторы выключены, на досках замерли белые формулы, похожие на созвездия, которые кто-то забыл стереть. Сама Ли Цзин сидит спиной к двери, склонившись над ноутбуком, и Чэнь Юй на секунду замирает на пороге, позволяя себе то, что никогда не позволил бы при свете дня: просто смотреть.

У неё красивая линия плеч. Он заметил это в первый день их знакомства, когда она вошла в аудиторию, неся стопку книг, и кто-то окликнул её, а она обернулась — и этот плавный, почти текучий поворот заставил его на долю секунды потерять нить собственного доклада. Сейчас её плечи напряжены. Она в старом свитере на размер больше — наверное, брала у старшей сестры, — и в волосах застряла синяя ручка. Чэнь Юй вдруг с острой ясностью понимает, что это, возможно, самая прекрасная вещь, которую он видел в своей жизни: женщина, забывшая вытащить ручку из волос, потому что уравнение седьмого порядка важнее.

— Ты обещал принести кофе, — говорит Ли Цзин, не оборачиваясь.

— Я принёс кофе.

Он ставит термос на край стола, стараясь не касаться её локтя. Двадцать три дня назад он коснулся её локтя случайно, когда они вместе наклонялись над распечаткой, и полсекунды его пальцы лежали на ткани её рукава. Он запомнил температуру. Ткань была тёплой от её тела. Он никогда никому об этом не расскажет.

— Ты вчера не спал, — говорит Ли Цзин, глядя в экран. Это не вопрос.

— Я оптимизировал алгоритм интерполяции для блока граничных условий. — Он садится на соседний стул, отодвигаясь на расстояние, которое считает безопасным: 62 сантиметра. Он измерил взглядом. — Исходная реализация давала погрешность в третьем знаке на временных шагах больше ста. Я снизил до пятого знака.

— Ты поэтому не отвечал на сообщения?

Чэнь Юй молчит. Он видел её сообщение в 23:14. «Чэнь Юй, у меня не сходится шестой слой. Можешь посмотреть?» Он видел его через три минуты после отправки, и полчаса, и час, и два. Он не ответил не потому, что был занят. Он не ответил, потому что знал: ответить сейчас — значит признать, что он думает о ней даже тогда, когда должен думать об уравнениях. А он должен думать об уравнениях. Он обязан думать об уравнениях. Его стипендия, его научная работа, его будущее — всё держится на том, что он может контролировать свой разум с точностью, недоступной другим.

— У меня не сошлось, — повторяет Ли Цзин, и в её голосе проскальзывает что-то, похожее на обиду. Но она быстро берёт себя в руки. Она всегда быстро берёт себя в руки. — Я пересчитала трижды. На шестом слое расходимость. Погрешность растёт экспоненциально, и я не понимаю, где ошибка.

— Покажи.

Он пододвигается ближе, теперь между ними 40 сантиметров. Это всё ещё безопасная дистанция. Он проверил. В прошлую среду они сидели в читальном зале, и она наклонилась к нему, чтобы что-то спросить, и в какой-то момент её колено коснулось его колена под столом. Он не отодвинулся. Она тоже. Четыре секунды. Потом она отвела взгляд, и он вернулся к конспекту, но весь оставшийся вечер его левое бедро помнило тепло через две ткани: его джинсы, её тонкие брюки. Он сделал тогда три ошибки в простейших расчётах. Три ошибки. Он, который никогда не ошибался в простейших расчётах.

Ли Цзин разворачивает ноутбук к нему. На экране — сетка параметров, десятки столбцов чисел, и в самом конце, на шестом временном слое, аномалия, которую Чэнь Юй видит сразу же. Но он не говорит «я вижу». Он смотрит дольше, чем нужно, потому что, если он сейчас покажет решение, они оба поймут, что он шёл сюда уже с готовым ответом. А это слишком близко к признанию.

— Попробуй заменить аппроксимацию на противопотоковую схему, — говорит он, наконец. — Твоя точность падает из-за осцилляций на разрывах. Градиент плотности слишком крутой для центральных разностей.

— Я пробовала. — Она хмурится, и между бровей появляется вертикальная складка, которую Чэнь Юй запомнил навсегда в тот день, когда она спорила с профессором Чэнем о корректности постановки краевой задачи. — Пробовала. С противопотоковой схемой сходимость вообще пропадает после пятого слоя.

— Значит, проблема в шаблоне. Дай‑ка.

Он протягивает руку к мышке, и его пальцы почти касаются её пальцев. Почти. Между ними остаётся меньше миллиметра — зазор, в который мог бы пройти лист бумаги, но не больше. Он не отводит руку. Она тоже. Три удара сердца. Потом Ли Цзин отодвигается сама, делает вид, что поправляет волосы, и синяя ручка падает на стол с сухим стуком.

— Извини, — говорит она.

— За что?

— Не знаю. Просто извини.

Она смотрит на экран, но Чэнь Юй видит, что она не читает цифры. Её глаза перебирают строки механически, без осмысления. Он знает этот взгляд. Это взгляд человека, который пытается спрятаться в работе от того, что происходит внутри. Он сам так делает. Каждый день.

— Я перепишу шаблон, — говорит он. — Сделаем гибридную схему: в гладких областях центральные разности, на разрывах — противопотоковая с автоматическим переключением. Погрешность должна упасть до шестого знака.

— Это увеличит время счёта на тридцать процентов.

— У нас есть четыре дня. Тридцать процентов — допустимая погрешность.

Она усмехается. Коротко, почти беззвучно, но уголок её губ поднимается вверх, и Чэнь Юй чувствует это движение как удар в солнечное сплетение. Он видел её улыбку сто тридцать семь раз. Он считал. Сто тридцать семь раз за сорок дней, которые они работают вместе. Три из этих улыбок были адресованы ему по-настоящему — не вежливо, не сквозь зубы, а полной, открытой улыбкой, от которой у неё в уголках глаз собираются крошечные морщинки. Каждый раз он терял нить мысли. Каждый раз ему требовалось в среднем двенадцать секунд, чтобы восстановить концентрацию.

— Ты всегда всё сводишь к погрешностям, да? — спрашивает она.

— Это моя работа.

— А кроме работы?

Чэнь Юй замирает. Вопрос висит между ними, такой же плотный, как ночной воздух в лаборатории. Он мог бы ответить «да». Он мог бы ответить «нет». Он мог бы пошутить, перевести всё в шутку, сказать что-то про бесконечность и про то, что погрешность неизбежна во всех измерениях, кроме математических. Но он молчит. Потому что внутри него сейчас борьба — не на жизнь, а на смерть — между человеком, который хочет сказать правду, и физиком, который знает, что правда разрушит систему.

Он — тот, кто никогда не ошибается в расчётах. Но сорок дней назад он совершил самую большую ошибку в своей жизни: он согласился на этот совместный проект. Он знал, чем это кончится. Он всё знал заранее. Он просчитал траекторию, вероятности, все возможные исходы. И пошёл на это, понимая, что его личная погрешность на третьем знаке после запятой — там, где кончается наука и начинается живое чувство, — достигнет катастрофических величин.

— У нас есть уравнение, — говорит он наконец. — Давай сначала доделаем уравнение.

Ли Цзин кивает. Но она не смотрит на экран. Она смотрит на его профиль — строгий, почти хирургически точный, с тонкими губами и длинными ресницами, которые выдают его с головой, потому что у рациональных мальчиков не бывает таких ресниц.

— Чэнь Юй, — тихо говорит она.

— Мм?

— Ты знаешь, что у тебя седой волос?

Он машинально подносит руку к виску. Она касается его запястья — легко, почти невесомо, — чтобы остановить.

— Не здесь. Вот здесь.

И её пальцы скользят в его волосы, находят тот самый волос, о котором она говорит, и Чэнь Юй перестаёт дышать. Это простое прикосновение — подушечка указательного пальца к его коже, лёгкое натяжение, когда она выдёргивает седину, — длится не больше двух секунд. Но за эти две секунды мир вокруг теряет все свои координаты. Лаборатория исчезает. Доски с формулами превращаются в серое марево. Остаётся только тепло её пальцев на его виске и запах — тот самый запах, который он чувствует каждый раз, когда она проходит мимо: зелёный чай, бумага и что-то ещё, неуловимое, как высшие гармоники в спектре.

— Вот, — говорит она, протягивая ему короткий седой волос. — Теперь ты официально старый.

Он забирает волос. Прячет в карман, не глядя. Ей не нужно знать, что он сохранит его. Ей не нужно знать много чего.

— Спасибо, — говорит он. Голос звучит ровно — как всегда. Только сам Чэнь Юй знает, чего ему стоило это «спасибо».

Они снова утыкаются в экраны. Час проходит в молчании, нарушаемом только щёлканьем клавиш и иногда — тихими комментариями. «Третья строка, второй столбец, пересчитай». «Проверь сходимость на сорок пятом шаге». «Нет, не так, смотри».

Он пишет новый шаблон на своём ноутбуке, она — пересчитывает граничные условия. Они работают как единый механизм, как два процессора, синхронизированные до микросекунды. И в этом есть своя интимность, о которой никто из них не говорит вслух. Быть так синхронным с другим человеком, ловить его мысль до того, как она оформлена в слова, — разве это не форма любви? Чэнь Юй думает, что да. Но он никогда не произнесёт этого вслух, потому что слова делают вещи окончательными, а он не готов к окончательности.

Второй час. Третий. За окном лаборатории луна смещается к западу, и синий полумрак становится гуще. У Ли Цзин начинают слипаться глаза — она трёт их кулаком, как маленькая девочка, и Чэнь Юй с трудом удерживается от того, чтобы не сказать «ложись спать». Он не имеет на это права. Он вообще ни на что не имеет права, кроме совместной работы.

— Проверь аппроксимацию на границе пятого слоя, — просит она.

Он наклоняется к её ноутбуку. Она сидит слишком близко — или это он сидит слишком близко? Расстояние сократилось до двадцати сантиметров. Потом до пятнадцати. Он водит мышкой, выделяя блок ячеек, объясняет, что именно нужно поправить, и его голос становится тише, потому что она перестала слушать. Он чувствует это по её дыханию. Оно изменилось. Стало глубже, прерывистее.

— …поэтому, если заменить разностную схему на неявную, то… — Он оборачивается, чтобы посмотреть, поняла ли она.

И замирает.

Их лица разделяют четыре дюйма. Десять сантиметров. Расстояние, на котором заканчиваются все формулы, все рассчитанные траектории, все вероятностные распределения. На этом расстоянии человек перестаёт быть объектом научного наблюдения и становится просто человеком — с веснушками на переносице (он и не знал, что у неё есть веснушки, она скрывает их тональным кремом), с родинкой над верхней губой (он видел её раньше, но только сейчас понял, что она напоминает ему звёзды во Вселенной — маленькие и горячие), с глазами, которые сейчас смотрят на него не как на коллегу, не как на научного руководителя, а совсем иначе.

Он чувствует её дыхание на своей щеке.

Тёплое. Неровное. С лёгким привкусом мяты — она жевала жвачку после ужина.

Чэнь Юй знает, что должен отодвинуться. У него есть сорок три причины отодвинуться, и все они записаны в его голове, пронумерованы и каталогизированы. Причина первая: они в закрытой лаборатории после полуночи. Причина вторая: она младше на курс. Причина третья: их научный руководитель не одобряет личные отношения в проектной группе. Причина четвёртая: он не умеет быть нежным. Причина пятая: он боится.

Но он не отодвигается. Потому что его взгляд упал на её губы. Просто упал. Как астероид, который тысячелетия летел сквозь пустоту, чтобы наконец встретиться с планетой. Его взгляд не слушается его. Он хочет закрыть глаза, но не может. Он хочет посмотреть в сторону, но каждое движение мускулов блокировано чем-то, что сильнее воли.

Он видит, как её губы приоткрываются. Просто на долю миллиметра, но он замечает это, потому что он замечает всё. Она не отводит взгляд. Она смотрит в ответ, и в её глазах — Чэнь Юй никогда не видел такого выражения у неё раньше — смесь страха и чего-то огромного, почти космического.

«Сейчас, — думает он. — Сейчас, если я наклонюсь на два сантиметра, если я просто позвоню себе сделать одно движение…»

— Чэнь Юй, — шепчет она.

Её голос ломается на последнем звуке. Не потому, что она плачет. Потому, что она называет его по имени — не «Чэнь Юй, посмотри код», не «Чэнь Юй, дай ручку», а просто «Чэнь Юй». Как будто это имя — самое главное, что есть в мире.

И этот сломанный звук действует на него как холодный душ.

— Я знаю, — отвечает он.

Его голос — каменный. Он сам не узнаёт его. Чэнь Юй смотрит в её глаза ещё секунду — запоминает цвет, форму зрачков, крошечное отражение лампы в роговице. Потом он делает то, ради чего пришёл сюда на самом деле: он отодвигается.

Он отодвигается медленно, как танкер, который разворачивается в открытом море. Сначала откидывается на спинку стула. Потом отодвигает стул на десять сантиметров. Потом встаёт.

— Что ты делаешь? — тихо спрашивает Ли Цзин.

— Я должен проверить вывод формулы на доске. — Он говорит это так, будто ничего не случилось. Будто секунду назад их лица не разделял один прерывистый вздох.

Он подходит к белой доске, берёт маркер и начинает писать. Его рука не дрожит. Это важно. Если рука не дрожит, значит, контроль сохранён. Значит, он может делать вид, что ничего не произошло.

Он пишет уравнения. Одно за другим. Потоковые функции. Якобианы. Градиенты. Он пишет красивым, каллиграфическим почерком, который вырабатывал все школьные годы. Он пишет так, будто от этого зависит его жизнь.

На самом деле от этого зависит его жизнь.

Ли Цзин смотрит на его спину. На то, как напряжены его плечи под тонкой футболкой. На то, как побелели костяшки пальцев, сжимающие маркер. И она понимает.

Она понимает всё.

Она понимает, что он не поцеловал её не потому, что не хотел. Он хотел. Она видела это в его глазах, в том, как изменилось его дыхание, в том, как его зрачки расширились, когда он смотрел на её губы. Он хотел так сильно, что это почти превратилось в физическую боль — и она чувствовала это сквозь десять сантиметров воздуха.

Он не поцеловал её потому, что знал.

Один поцелуй уничтожит всю ту осторожную хрупкость, которую они строили сорок дней. Сорок дней взглядов, которых он якобы не замечал. Сорок дней случайных касаний, которых он якобы не чувствовал. Сорок дней кофе на двоих, который он якобы приносил для всех.

Он боится. Не её — себя. Своей способности разрушать. Своей привычки анализировать всё до последнего атома, а потом понимать, что анализ убил то, что пытался понять.

Он стоит спиной к ней — прямой, собранный, почти агрессивно спокойный — и пишет формулы. И Ли Цзин вдруг с острой, почти болезненной ясностью видит, какой он пустой внутри. Не в том смысле, что в нём нет чувств. А в том, что он заполнил себя уравнениями, графиками, расчётами, потому что боится оставить место для чего-то, что нельзя просчитать.

Она не окликает его. Не встаёт. Не подходит.

Она просто сидит и смотрит на его спину, и в какой-то момент замечает, что пишет он не ту формулу. Он вывел условие устойчивости Куранта — Фридрихса — Леви для явных разностных схем. Совершенно не связанное с их задачей. Это просто набор символов, которым он заполняет тишину, потому что если он перестанет писать, то повернётся, и тогда…

И тогда уже ничего не остановить.

— Чэнь Юй, — говорит она снова. Тише, чем в первый раз.

Он замирает. Маркер застывает на середине штриха, оставляя жирную точку.

— Что? — Он не оборачивается.

— Там, где ты написал шаг по времени… — Она встаёт со стула. Медленно. Позволяя ему услышать каждый её шаг. — Должно быть условие второго порядка.

— Какое?

— Ты знаешь какое.

Она подходит к доске. Останавливается в полуметре от него. Теперь они снова стоят близко — спиной к стене, лицом к белым символам, которые ничего не значат. Она протягивает руку, берёт другой маркер — красный — и подходит к уравнению, которое он написал ошибшись.

— Вот здесь, — говорит она, и её голос спокоен, как поверхность озера. — Вместо dt и dx должно быть…

Она пишет красным поверх его чёрного. Их руки почти касаются. Он слышит, как она дышит — глубоко, ровно, но она специально дышит так. Контролирует себя. Как и он.

— …вот так, — заканчивает она.

Они замирают оба — перед доской, на которой вперемешку чёрные и красные символы. Похоже на код, который взломал сам себя. Похоже на признание, которое не было произнесено вслух.

— Ли Цзин, — говорит Чэнь Юй. Он смотрит на её правку, не на неё.

— Мм?

— Ты уверена, что мы делаем правильно?

Она молчит. Молчание длится пять секунд, десять, пятнадцать. Наконец она отступает на шаг. Потом ещё на шаг. Потом идёт к столу, выключает ноутбук и начинает собирать вещи.

— Курсовую сдадим вовремя, — говорит она. — Не волнуйся.

— Я не о курсовой.

Она застёгивает молнию на рюкзаке, закидывает его на плечо и только потом поворачивается к нему. В её глазах нет обиды. Нет слёз. Нет разочарования. Только что-то тёплое и бесконечно терпеливое — как свет далёкой звезды, который идёт до Земли миллионы лет, но всё равно доходит.

— Я знаю, Чэнь Юй, — говорит она. Точно теми же словами, которые он сказал ей минуту назад. — Я тоже знаю.

Она выходит из лаборатории. Её шаги затихают в коридоре. А Чэнь Юй остаётся стоять перед доской, с маркером в руке, глядя на красные исправления, которые она оставила в его уравнении.

Он не стирает их. Никогда не сотрёт.

В одиночестве лаборатории, под синим светом мониторов, Чэнь Юй медленно опускается на стул — тот самый, на котором она сидела ещё минуту назад. Стул хранит тепло её тела. Он чувствует его сквозь джинсы. Это последняя погрешность, которую он позволит себе сегодня.

Потому что завтра они снова встретятся. И снова будут сидеть рядом. И снова он будет смотреть на её губы, отводить взгляд и писать формулы, которые не имеют никакого отношения к тому, что происходит между ними.

Он будет делать это пятьдесят дней. Сто. Пятьсот. Пока однажды не поймёт, что самая большая ошибка в его жизни — это не любовь к Ли Цзин. А то, что он пытался просчитать её как уравнение.