Неточные — но живые

Она ждала.

Чэнь Юй вошёл за две минуты до звонка. Он был без рюкзака — только планшет под мышкой. Он сел на последнюю парту. Самую дальнюю. У самой двери. Оттуда её не было видно, если только он не поворачивал голову на девяносто градусов. А он, конечно, не поворачивал.

Ли Цзин сжала ручку так сильно, что пластик хрустнул.

«Всё, — подумала она. — Это не случайность. Это система. Он избегает меня намеренно. Как частицу, которая разрушает когерентность эксперимента».

И от этого открытия стало почему-то больно. Не так, как бывает от пореза — остро и быстро. А так, как бывает от старой травмы, которая ноет к погоде. Глухо, под рёбрами, с иррадиацией в левую ключицу.

Она не вышла на перерыв. Сидела, смотрела на платан за окном. Листья падали чаще. Скоро будет голый, как график без данных.

Тая принесла ей печенье.

— Ты какая-то… не такая.

— Я нормальная.

— Нормальные не смотрят на дерево полтора часа.

— Я думаю.

— О чём?

— О погрешности в третьем знаке, — сказала Ли Цзин. И это была чистая правда, только не в той системе координат.

Вечером у неё была запланирована стирка. Но она взяла стопку журналов по спектроскопии и пошла в читальный зал. Знала, что Чэнь Юй будет там — он был там каждый вечер, с восьми до закрытия. Как часовой механизм. Как пульсар с периодом 23 часа 56 минут.

Библиотека была почти пуста. Трое студентов готовились к экзамену по термодинамике, девушка с красными глазами дописывала курсовую по истории науки, и Чэнь Юй. В том же углу. С тем же стаканчиком чёрного кофе. С теми же тремя секундами без очков.

Ли Цзин села за соседний стол. Не рядом — между ними было три пустых стула. Дистанция социального игнорирования. Она открыла журнал. Статья называлась «Влияние гравитационных возмущений на распределение тёмной материи в локальной группе галактик». Она прочитала одно предложение четыре раза и не поняла ни слова.

В двадцать два часа библиотекарь тётя Чэнь объявила:

— Через пятнадцать минут закрытие. Прошу собираться.

Студенты зашуршали. Девушка с красными глазами заплакала. Двое из термодинамики убежали, забыв на стуле шарф. Чэнь Юй не двинулся. Он дочитывал страницу. Ли Цзин знала этот ритуал — он всегда дочитывал до конца, не важно, что будет. Если бы здание начало рушиться, он сначала дочитал бы абзац.

Она встала первой. Вышла в коридор. Лифт был старый, ещё с кнопками, которые надо нажимать с усилием, и с дверями, которые закрывались так медленно, что за это время можно было выпить чашку чая. Она нажала кнопку первого этажа. Двери уже начали съезжаться, когда в лифт вошёл Чэнь Юй.

Он не спросил, можно ли. Просто шагнул внутрь в последнюю секунду, когда щель между дверями была шириной в ладонь. Двери закрылись.

Они были одни.

Лифт кашлянул и поехал вниз. Кабина была маленькой — максимум на четырёх человек, но при честном раскладе на троих с одним рюкзаком. Ли Цзин стояла у правой стены. Чэнь Юй — у левой. Между ними — полтора метра. Полтора метра и несколько лет молчания, которое началось задолго до того, как они встретились.

Ли Цзин смотрела на дверь. На кнопку первого этажа, которая горела оранжевым. На цифру «4» над дверью. Потом на «3». Потом на «2».

И тогда она почувствовала его взгляд.

Не услышала. Не увидела краем глаза. Кожа на шее — вот что почувствовала. Там, где воротник свитера заканчивался, и начиналась открытая кожа с редкими веснушками, которых никто никогда не видел, кроме её мамы и вчерашнего зеркала. Взгляд был тяжёлым. Физически ощутимым. Как если бы кто-то прикоснулся пальцем к сонной артерии.

Она повернула голову.

Чэнь Юй смотрел на неё. В упор. Впервые за сорок два дня — если считать с того утра у корпуса прикладной математики, когда она споткнулась на ровном месте, а он поймал её за локоть и сразу отпустил, как будто обжёгся. Он смотрел без улыбки, без любопытства, даже без узнавания. Он смотрел так, как смотрят на уравнение, которое давно мучает, но не могут решить. Сосредоточенно. Тяжело. До боли.

Его глаза были тёмными. Не чёрными — в них был оттенок старого дерева, обожжённого солнцем, и в самой глубине — крошечный блик лампы дневного света, похожий на далёкую звезду.

Она не отвела взгляд.

— Ты та, которая упала, — сказал он.

Голос оказался другим, чем она представляла. Не низким, не высоким. Где-то посередине. С хрипотцой человека, который мало разговаривает вслух, потому что его внутренний диалог громче любого внешнего. И в этом голосе не было вопроса. Было утверждение. Как факт. Как закон Ньютона: тело переходит из состояния покоя в движение, если к нему приложить силу.

Секунда. Две. Тишина в лифте была такой плотной, что можно было резать ножом. Она слышала его дыхание — ровное, поверхностное. И своё — частое, как у бегуна на короткой дистанции.

Двери оставались закрытыми. Лифт застрял между этажами — на секунду, на две, на целую вечность. Ли Цзин вдруг поняла, что не хочет, чтобы они открывались. Никогда. Пусть этот лифт висит в шахте вечно, как спутник на геостационарной орбите, а они стоят друг напротив друга, и воздух дрожит от неизбежности.

Она ответила:

— Ты тот, кто поймал.

Он моргнул. Один раз. Очень медленно. Его ресницы опустились и поднялись, как ночные шторы в доме, где никто не спит. И в это мгновение она увидела.

Кадык дёрнулся.

Так быстро, что любой другой не заметил бы. Но она смотрела. Она смотрела на его шею, на то место, где адамово яблоко совершило короткое, судорожное движение — вверх и вниз, как поплавок на волне. Он сглотнул. Не потому что хотел пить. Потому что внутри него что-то сжалось. Какая-то пружина, которую он держал сорок два дня, наконец, дала слабину.

Он заметил. Он всегда замечал. Он просто не показывал.

Чэнь Юй отвернулся первым. Посмотрел на дверь, на кнопки, на потолок — куда угодно, только не на неё. Его пальцы сжали планшет так сильно, что побелели костяшки. Он стоял, глядя в угол кабины, и его профиль был похож на гравюру: чёткий, резкий, безжалостный к самому себе.

Лифт дёрнулся. Двери открылись на первом этаже.

Он вышел первым. Быстрым шагом, как будто кабина горела. Не обернулся. Даже не замедлился. Всё та же чёрная ветровка, всё тот же рюкзак через плечо, всё та же походка человека, который знает, куда идёт, и не хочет, чтобы его догоняли.

Ли Цзин осталась стоять в лифте. Двери снова начали закрываться, и она вдруг испугалась, что сейчас они закроются навсегда, и она останется здесь, в этой стеклянной коробке, с этим невысказанным, с этим сглотнутым, с этим движением кадыка, которое было громче любых слов.

Она выскочила наружу в последний момент. Удар ладонью по двери — мальчишеский, нелепый жест. Двери послушно открылись снова. Она выбежала в вестибюль. Чэнь Юя уже не было. Только поворотная дверь крутилась, затихая, и ночной воздух с запахом мокрого асфальта просачивался внутрь.

Тая ждала её на скамейке у входа, укутанная в шарф.

— Ты чего такая? — спросила Тая. — Бледная, как привидение.

— Ничего.

— Лифт застрял?

— Да. На секунду.

Ли Цзин села рядом, расстегнула пальто — вдруг стало жарко, хотя на улице было всего плюс пять. Она смотрела на луну, которая висела низко, почти касаясь крыши общежития, и думала.

Иногда самое громкое признание — это тишина в лифте, где воздуха хватает только на двоих. Не нужно слов. Не нужно жестов. Достаточно одного неловкого глотка, одной дрогнувшей мышцы на шее. Достаточно того, что он смотрел. Наконец. Впервые.

И этого оказалось достаточно, чтобы мир вокруг потерял устойчивость.

Она достала телефон. Открыла астрономический форум. Новых сообщений от Orion_127 не было. Она написала: «Сегодня я поняла, что гравитация не требует касания. Она действует на расстоянии. Достаточно того, что две массы существуют в одной системе координат».

Отправила. Спрятала телефон в карман.

— Пойдём чай пить, — сказала Тая. — У меня печенье с шоколадом.

— Пойдём, — ответила Ли Цзин.

Они пошли через парк, мимо платанов, мимо скамейки, на которой никто не сидел, мимо фонаря, который мигал, потому что лампочка умирала медленной красивой смертью. Ли Цзин шла и улыбалась. Не широко. Не счастливо. А так, как улыбаются, когда услышали начало хорошей истории и уже знают, что конец будет красивым, но пока не знают — какой дорогой он придёт.

Чэнь Юй смотрел на неё. Один раз. В лифте. Между третьим и первым этажом. Этого хватило, чтобы что-то сдвинулось в её вселенной. Сдвинулось на погрешность в третьем знаке — незаметно для приборов, но достаточно, чтобы орбита изменилась навсегда.

Глава 3. Формула случайности

Место: Крыло прикладной математики, Университет Цинхуа, Пекин.

Время: 19:47. Дождь третьего уровня интенсивности.

Дождь в Пекине — это всегда уравнение с несколькими неизвестными. Он либо идёт слишком долго, смывая смог до состояния прозрачной тоски, либо обрушивается внезапно, как ошибка компиляции: без предупреждения и с катастрофическими последствиями.

Сегодня был второй случай.

Ли Цзин смотрела в окно 404-й аудитории и видела, как мир за стеклом превратился в акварель. Фонари расплылись в столбы оранжевого света, люди на остановке сжались в группы, похожие на скопления нейтронов. Ей нравилась эта аналогия. В прошлом семестре она писала работу о коллапсе волновой функции и думала, что понимает о неопределённости всё.

Затем в аудиторию вошёл профессор Се Хэн, и квантовая механика показалась ей детской игрой в песочнице.

Се Хэн был тем типом физиков, которые носят старые свитера с закатанными рукавами и говорят о нанотрубках так, будто обсуждают погоду. Тридцать семь лет, худая фигура, вечные очки в тонкой оправе, от которых у первокурсниц сбивалось дыхание. Он никогда не повышал голос, никогда не улыбался шире, чем на полсантиметра. Но когда он стирал мел с пальцев — медленно, по одному, — в этом было что-то гипнотическое.

— Садитесь, — сказал он, и гул затих.

Ли Цзин села на своё обычное место: третья парта, дальний ряд, у стены. Место человека, который пришёл учиться, а не знакомиться. За четыре месяца в магистратуре она ни разу не опоздала, ни разу не забыла домашнее задание и ни разу не заговорила с сокурсником первой. Она была вежливой, тихой и абсолютно невидимой — как нейтрино.

И это её устраивало.

— Курсовая работа, — профессор Се положил на кафедру стопку распечаток. — Тема: расчёт параметров натяжения для углеродной нанотрубки с учётом дефектов решётки. Объём — пятнадцать страниц. Срок — две недели.

По аудитории пробежал общий выдох. Углеродные нанотрубки были любимой темой Се Хэна. И самой сложной.

— Но есть условие, — он поправил очки. — Работа парная. Я составил пары случайным образом.

В этом слове — «случайным» — было что-то от лукавства. В любой другой аудитории лотерея казалась бы честной. Но здесь, в крыле прикладной математики, все знали: случайность — это всего лишь модель, которую мы используем, когда не понимаем истинных причин.

Се Хэн начал зачитывать список.

— Ван Линь и Чжэн Кай. Лю Сяо и Вэй Ин. Чэнь Юй и…

Пауза. Две секунды, которые показались Ли Цзин вечностью. Она подняла глаза. Профессор смотрел прямо на неё.

— Ли Цзин.

Сердце пропустило удар.

— Чэнь Юй и Ли Цзин.

Она не обернулась. Потому что уже знала: на задней парте, у окна, сидит человек, который за последние четыре месяца не сказал ей ни слова. Человек, чьё имя произносили шёпотом, как теорему Гёделя — с уважением и лёгким страхом.

Чэнь Юй.

Вундеркинд из Шанхая. В семнадцать лет поступил сразу на второй курс. В девятнадцать опубликовал статью в Physical Review Letters о топологических изоляторах. В двадцать — его называли «мозгом поколения» и одновременно «человеком, который никогда не смотрит в глаза».

Ли Цзин видела его профиль сто раз. Острый подбородок, вечно взлохмаченные волосы, взгляд исподлобья — как будто он постоянно решал в уме дифференциальное уравнение в частных производных и весь мир был лишь шумом, мешающим итерации.

Она его боялась. Нет, не как человека. Как явления. Как аномалии, перед которой её собственные способности — обычная алгебра в сравнении с квантовой хромодинамикой.

Аудитория опустела. Студенты расходились, обсуждая пары и строя планы. Ли Цзин медленно собирала вещи, надеясь, что Чэнь Юй уйдёт первым.

Он не ушёл.

Он сидел, уставившись в ноутбук, и пальцы его бегали по клавиатуре с частотой, которая казалась неестественной. Он писал код, не глядя на экран — механически, как дышат.

— Чэнь Юй, — сказала она, подходя. Голос прозвучал тише, чем хотелось бы.

Он не отреагировал.

— Чэнь Юй, — повторила она громче.

Он поднял голову. На секунду их взгляды встретились, и Ли Цзин поняла, почему с ним никто не работал в парах. В его глазах не было холода. Там была пустота. Не враждебная, не злая — просто… пустая. Как ночное небо в месте без светового загрязнения: прекрасное, но такое огромное, что человек рядом с ним чувствует себя ничтожеством.

— Я Ли Цзин. Твоя пара. По курсовой.

Он моргнул — медленно, как рептилия, греющаяся на солнце.

— Я не умею работать в парах, — сказал он.

Фраза прозвучала не как отказ. Как констатация факта. «Я не умею дышать под водой». «Я не умею превращать свинец в золото». Просто свойство его природы.

Ли Цзин почувствовала, как в груди закипает раздражение. Она четыре месяца была идеальной студенткой. Вежливой. Невидимой. Безопасной. Но сейчас, когда на кону стояла её курсовая — её шанс получить рекомендательное письмо от профессора Се, — она вдруг перестала быть нейтрино.

Она стала чем-то, что может столкнуться.

— А я не умею работать с высокомерными гениями, — парировала она.

Слова вырвались раньше, чем она успела их обдумать. Тишина в аудитории стала такой плотной, что можно было резать ножом.

Чэнь Юй замер. Его пальцы остановились на полуслове — над клавишей «Enter». Он смотрел на неё так, будто она только что решила задачу, которую он считал неразрешимой.

— Что? — переспросил он.

— Я сказала, — Ли Цзин уже не могла остановиться, — что высокомерие — это не замена социальным навыкам. Ты не первый гений, который считает, что мир ему должен. И не последний. Но если мы будем работать вместе, нам придётся разговаривать. Извини, если это нарушает твои планы на уединённое величие.

Она замолчала. Пульс стучал в висках. Она только что нахамила человеку, которого профессора называли «надеждой китайской физики». Человеку, чьё слово в научном сообществе весило больше, чем её диплом.

Чэнь Юй отвернулся к окну.

За стеклом дождь усилился. Капли били по подоконнику с частотой, которая напоминала белый шум. Он смотрел на них, и Ли Цзин показалось — или он действительно слегка расслабил плечи?

— Хорошо, — сказал он наконец.

— Что — хорошо?

— То, что ты сказала. Про высокомерие. — Он повернулся к ней, и в его взгляде впервые появилось что-то человеческое. Не тепло — скорее любопытство. Как у ребёнка, который увидел в микроскоп инфузорию-туфельку и понял, что мир сложнее, чем, кажется. — Ты права. Я не умею работать в парах. Но я попробую. Если ты объяснишь мне, как это делается.

Ли Цзин не знала, что ответить. Она готовилась к спору, к защите, к холодному презрению. Но не к этому — к странной, неуклюжей капитуляции.

— Ладно, — сказала она. — Завтра в три в библиотеке. Принеси свои расчёты по модулю Юнга. Мои — вот.

Она протянула ему флешку.

Чэнь Юй взял её кончиками пальцев — осторожно, как бомбу.

— Спорим, — сказал он вдруг, — что я решу эту задачу за три дня?

— Я не спорю с гениями. Это нечестно.

— А с высокомерными гениями?

Ли Цзин улыбнулась. Впервые за четыре месяца.

— С ними — тем более.

***

Она вышла из корпуса в 21:15. Дождь не просто усилился — он обрёл злой, осенний характер. Ветер бросал капли в лицо горизонтально, как дробь. Зонт, который она захватила утром, был маленьким, дешёвым и абсолютно бесполезным.

Ли Цзин стояла под козырьком и смотрела, как лужи растут со скоростью, пугающей для середины сентября. Метро закрывалось через двадцать минут. Общежитие — в двадцати минутах ходьбы. Если побежать, можно успеть до того, как вода промочит кроссовки.

Она уже сделала шаг в дождь, когда услышала за спиной шаги.

— Стой, — сказал Чэнь Юй.

Он догнал её у выхода. В одной руке — огромный чёрный зонт, похожий на крыло летучей мыши. В другой — рюкзак, который, судя по весу, содержал не меньше трёх килограммов научной литературы.

— Ты живёшь в Сине-зелёном общежитии? — спросил он.

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю всё. — Он сказал это без тени иронии. Просто факт. — Я тебя провожу.

— Не нужно.

— Я не предлагаю. Я констатирую.

Он раскрыл зонт — и мир под ним стал другим. Тише. Ближе. Ли Цзин вдруг почувствовала запах его куртки — мокрой кожи, озона и кофе, который он, наверное, пил безостановочно.

— Иди, — сказал он.

Она шагнула под зонт.

Они пошли молча. Не потому, что не о чем было говорить — скорее потому, что любой звук сейчас казался кощунством. Дождь создавал идеальный фон: монотонный, всепроникающий, отменяющий необходимость слов.

И только через три минуты Ли Цзин заметила.

Зонт был большим. Достаточно большим, чтобы укрыть двоих. Но Чэнь Юй держал его так, что большая часть полотна нависала над её головой. Сам он шёл с правой стороны — и правое плечо его куртки уже потемнело от воды.

— Ты промокнешь, — сказала она.

— Неважно.

— Твоя куртка…

— Термостойкая углеродная ткань, — перебил он. — Высыхает за две минуты. Не отвлекайся.

Она не поняла, что он имел в виду. Не отвлекаться от чего? От ходьбы? От дождя? От того, что он, чёрт возьми, наклонил зонт в её сторону и теперь его правая половина полностью открыта ливню?

Они прошли мимо цветущих акаций — белые лепестки сбило дождём, и они лежали на асфальте, как конфетти после чужой свадьбы. Мимо круглосуточного магазина, из которого доносилась песня Цай Илиня — старая, ностальгическая. Мимо пары, которая целовалась под козырьком остановки, совершенно не стесняясь мира.

Чэнь Юй смотрел прямо перед собой. Его профиль в свете фонарей казался высеченным из мрамора — таким же неподвижным и вечным.

Ли Цзин смотрела на его правое плечо.

Капли стекали по ткани, собирались в ручейки, падали на землю. Он не щурился, не ускорял шаг, не перехватывал зонт поудобнее. Он просто шёл, как будто дождь был частью его, а не внешней средой.

«Любовь начинается не с поцелуя, — подумала она вдруг. — Она начинается с того, что кто-то промокает правым плечом, чтобы ты осталась сухой».

Мысль была чужой. Она пришла откуда-то из детства, из старых романов, которые читала мама. Ли Цзин никогда в них не верила. Она верила в формулы, в расчёты, в чёткие условия сходимости. А тут — никакой формулы. Один небрежный жест. Зонт, смещённый на двенадцать сантиметров.

— Спасибо, — сказала она наконец.

Чэнь Юй не ответил.

Они дошли до общежития. Свет в окнах горел жёлтым — тёплым, обещающим сухость и чай. У входа, под козырьком, Ли Цзин остановилась.

— Всё, я дома.

Он кивнул и только сейчас, кажется, заметил, что его правое плечо промокло насквозь. Он посмотрел на него с лёгким удивлением — как на результат эксперимента, который дал неожиданные данные.

— Завтра в три, — напомнила она.

— В три, — подтвердил он.

Он повернулся и пошёл обратно под дождём. Зонт он так и не переложил в левую руку — продолжал держать над тем местом, где только что была она.

Ли Цзин стояла в дверях и смотрела, как его фигура растворяется в завесе воды. Через тридцать секунд он исчез полностью — только смутный силуэт и плечо, которое теперь было чёрным от влаги.

Она зашла в комнату. Соседка спала.

Ли Цзин села на кровать, обхватила колени руками и вдруг поняла, что её собственное правое плечо — совершенно сухое.

***

В ту ночь она не могла уснуть.

Не потому, что волновалась о курсовой. Не потому, что боялась, что Чэнь Юй окажется невыносимым партнёром. А потому, что в её голове застряла одна фраза. Фраза, которую она не сказала. Которую даже не успела подумать. Она просто зависла где-то между синапсами, как баг в системе.

«А что, если бы я посмотрела на него тогда? В аудитории. Когда он сказал «я не умею работать в парах». Что, если бы я не огрызнулась, а посмотрела — просто посмотрела — и он бы увидел, что я тоже не умею?»

Она перевернулась на другой бок.

За окном дождь стихал. Капли били по карнизу с периодом в две секунды — ритм, который её отец, инженер-гидротехник, называл «формулой скуки».

Ли Цзин закрыла глаза и увидела его профиль. Чэнь Юя. С мокрым плечом. С зонтом, который был слишком большим для одного и слишком маленьким для двоих. С отсутствующим взглядом, который вдруг стал совсем не отсутствующим, когда он сказал: «Ты права».

Она заснула под утро. И во сне решала уравнение, в котором неизвестной была не нанотрубка.

Неизвестной был угол наклона зонта.

***

Утром дождь кончился.

Пекин был серым, мокрым, но каким-то очищенным — как доска после того, как стёрли старые формулы. Ли Цзин пришла на кафедру раньше всех. Профессор Се уже был там — сидел за своим столом, читал статью.

— Ли Цзин, — произнёс он, не поднимая глаз. — Ты вчера виделась с Чэнь Юем?

Она замерла.

— Да, профессор. Мы договорились о встрече.

— Он согласился работать в паре?

Странный вопрос. Словно Се Хэн знал, что Чэнь Юй обычно отказывается.

— Да, — сказала она. — Согласился.

Профессор поднял очки на лоб и посмотрел на неё в упор. В его взгляде было что-то, чего она раньше не замечала. Усталость? Нет. Скорее — осторожный интерес. Как у человека, который поставил эксперимент и теперь ждёт результатов.

— Знаешь, — сказал он медленно, — я составлял пары не случайно.

Ли Цзин затаила дыхание.

— Я знаю, что Чэнь Юй не умеет работать с людьми. Он гений — настоящий, не кабинетный. Но гении тоже ломаются. Иногда им нужен кто-то, кто скажет им правду. Кто не боится.

Он замолчал. В комнате было тихо — только часы тикали на стене.

— Я не знаю, почему выбрал тебя, — продолжил Се Хэн. — Может быть, потому что ты единственная, кто ни разу не подошёл к нему с восторгом. Кто не просил автограф. Кто не пыталась с ним сфотографироваться. Ты просто… была рядом. Невидимая. Как нейтрино, да?

Она вздрогнула. Точно про себя она называла своё поведение «нейтринной стратегией».

— Но нейтрино, — профессор улыбнулся — впервые за всё время, — иногда взаимодействуют. Очень редко. Но когда это случается, они меняют всё. Понимаешь?

Ли Цзин кивнула. Хотя не понимала ничего.

— Присмотри за ним, — сказал Се Хэн и вернулся к статье. — И за собой тоже. Эта курсовая — не о нанотрубках.

Она вышла из кабинета с чувством, что её только что посвятили в тайну, к которой она не была готова.

— О чём же она? — спросила она у закрытой двери.

Ответа не было.

***

В три часа дня библиотека имени Исикавы была пуста. Студенты ещё не отошли от лекций, и единственными звуками были шелест страниц и гул кондиционера.

Ли Цзин сидела за дальним столом, у окна, и раскладывала свои расчёты. Уравнения для углеродной нанотрубки были красивыми — симметричными, элегантными, как китайская каллиграфия. Ей нравилось, как члены сокращаются, как параметры подгоняются друг к другу, как решение вдруг всплывает из хаоса цифр.

Она любила математику за то, что в ней всё было честно.

Затем пришёл Чэнь Юй.

Он сел напротив, не спросив разрешения, вытащил ноутбук и начал печатать. Ни «здравствуй», ни «как дела». Просто — работа.

— Твои расчёты по модулю Юнга, — сказал он, кидая на стол три листа. — Ошибка в третьем знаке.

Ли Цзин почувствовала, как лицо заливается краской.

— В каком ещё знаке?

— В третьем. После запятой. Ты использовала коэффициент Пуассона для графена, а не для нанотрубки. Это даёт погрешность в 0,0037 процента.

— Это ничтожно мало.

— Для тебя — да. Для космического лифта — нет.

Она хотела огрызнуться, но вспомнила его мокрое плечо. Вспомнила, как он шёл под дождём, не перекладывая зонт. И вместо гадости сказала:

— Покажи.

Чэнь Юй поднял глаза. Удивление — снова то же самое, что вчера. Он привык, что на его критику либо обижаются, либо восхищаются. Но не привык, чтобы просили показать.

— Вот, — он развернул ноутбук.

Они склонились над экраном. Их головы оказались так близко, что Ли Цзин слышала его дыхание — ровное, спокойное, как уравнение теплопроводности.

— Видишь? — он водил пальцем по формулам. — Здесь нужна поправка на хиральность. Нанотрубка — это не лист графена, свёрнутый в цилиндр. У неё есть вектор свертки. Если его не учесть…