Теория темного влечения

Я собирался просто проводить её взглядом до главного проспекта, убедиться, что она доберется до дома в безопасности, а потом поехать в офис и выяснить, какого черта происходит вокруг этого дела. Но стоило её машине выехать из ворот судебного двора, как из тени соседнего переулка, без включенных фар, плавно выкатился массивный черный внедорожник.

Cadillac Escalade. Полностью затонированный, включая лобовое стекло. Номера были настолько густо заляпаны свежей грязью, что разобрать цифры было невозможно — классический почерк тех, кто не собирается светиться на дорожных камерах.

Внедорожник пристроился ровно в хвост серебристой Volvo, сохраняя дистанцию ровно в один корпус автомобиля.

В моей груди мгновенно включился тот самый холодный, расчетливый компьютер, который включается во время самых опасных кризисов. Это была не случайность. Это была профессиональная слежка. Жесткая, наглая, рассчитанная на психологическое давление.

Елена свернула на набережную. Дорога здесь была скользкой от мокрой листвы и дождя. Неоновые огни моста отражались в воде длинными, рваными полосами, похожими на следы от когтей. Volvo шла на скорости около шестидесяти километров в час. Escalade шел за ней шаг в шаг.

Я прибавил газ. Мотор Panamera отозвался низким, утробным рыком, и машина послушно рванула вперед, сокращая дистанцию.

В какой-то момент набережная опустела — поток машин ушел на развязку. Елена осталась один на один с черным монстром за спиной. И тут внедорожник начал действовать агрессивнее. Он включил дальний свет, ослепляя её через зеркала заднего вида, и приблизился к бамперу её Volvo практически вплотную. Расстояние между ними сократилось до полуметра. Это был откровенный прессинг. Они пытались выдавить её с дороги или заставить совершить ошибку на скользком асфальте.

Я видел, как Volvo вильнула в сторону, колеса на секунду потеряли сцепление с дорогой на мокрой разметке. Она паниковала. Я буквально физически, через металл и стекло своего автомобиля, чувствовал, как внутри её маленькой серебристой машинки кричит от ужаса женщина, которая привыкла контролировать мир с помощью книжных теорий.

— Ну уж нет, уроды, — процедил я сквозь зубы. Мои пальцы до хруста сжали кожаную оплетку руля.

Мой внутренний инстинкт хищника больше не просто ворочался — он полностью взял управление моим телом. Мне было плевать, кто сидит в этом внедорожнике — шестерки Шелла, люди картеля или кто-то еще. Они пришли на мою территорию. Они пытались сломать то, что принадлежало мне по праву этой интеллектуальной войны.

Я переключил коробку передач в спортивный режим. Подвеска Porsche мгновенно зажалась, мотор взвыл, готовый к прыжку.

Я резко перестроился в левый ряд, обошел Escalade по дуге и, выжав педаль газа в пол, бросил свою двухтонную машину в узкий промежуток между внедорожником и машиной Елены. Это был безумный, опасный маневр на грани фола. Заднюю ось Panamera на долю секунды повезло в занос на мокром асфальте, но электроника и мой собственный опыт выровняли траекторию.

Я вклинился прямо перед мордой Cadillac. Резина взвизгнула, тормозные огни моего автомобиля вспыхнули кроваво-красным прямо перед лобовым стеклом преследователей.

Водителю внедорожника пришлось резко ударить по тормозам, чтобы не протаранить мой бампер. Тяжелую тушу Escalade качнуло вперед, колеса заблокировались, издавая сухой, прерывистый скрежет антиблокировочной системы. Они были вынуждены сбросить скорость и отстать.

В зеркало заднего вида я видел, как черное лобовое стекло внедорожника приблизилось, а затем снова отдалилось. Мы ехали так несколько километров: впереди — серебристая Volvo Елены, которая, кажется, даже не поняла, что произошло, посередине — мой черный Porsche, работающий как стальной щит, и сзади — ощетинившийся фарами Cadillac. Это был безмолвный, смертельно опасный танец на скорости под сто километров в час среди серого городского тумана.

Я заставил их держать дистанцию. Каждый раз, когда внедорожник пытался перестроиться, чтобы обойти меня, я плавно смещал свою машину, перекрывая им полосу. Я играл с ними в их собственную игру, демонстрируя абсолютное, холодное превосходство на дороге.

Наконец, когда мы приблизились к жилому кварталу, где находился дом Елены, водитель Escalade понял, что пройти через меня не удастся без открытого тарана. Внедорожник моргнул фарами — словно давая понять, что они приняли правила игры, но запомнили мою машину, — и резко свернул во двор перед эстакадой, растворяясь в серой жиже тумана и вечерних переулков.

Я сбросил скорость. Мое дыхание было ровным, но сердце стучало в уши тяжелыми, адреналиновыми ударами. Пальцы на руле покалывало.

Volvo Елены свернула к своему элитному жилому комплексу. Я медленно поехал следом, остановившись у обочины через дорогу от её подъезда.

Я выключил фары, но не стал глушить мотор. Через лобовое стекло я видел, как она припарковала машину у самого крыльца — туда, где было больше всего света от уличных фонарей и камер наблюдения. Она выскочила из салона, даже не закрыв до конца водительскую дверь (ей пришлось вернуться и захлопнуть её), и почти бегом бросилась к массивной стеклянной двери подъезда. Внутренний свет холла на секунду озарил её хрупкий силуэт, а затем тяжелая дверь закрылась, отрезая её от внешнего мира.

Я перевел взгляд на четвертый этаж. Прошло около двух минут, прежде чем в одном из окон загорелся мягкий, теплый свет. Занавески были немедленно задернуты, плотно, без малейшего зазора.

Я откинулся на спинку кресла и достал из бардачка пачку сигарет. Я редко курил в машине — не любил, когда салон пахнет табаком. Но сейчас мне это было необходимо. Зажигалка щелкнула, бледный огонек на секунду выхватил из темноты мои сжатые губы и жесткую линию челюсти.

Я затянулся, чувствуя, как горький, горячий дым наполняет легкие.

В тумане, на углу улицы, метрах в ста от меня, снова мелькнули характерные очертания черного Escalade. Он стоял с погашенными огнями, просто наблюдая за домом.

Они не ушли. Они просто сменили тактику.

Я посмотрел на светящееся окно на четвертом этаже, затем на темный силуэт внедорожника в зеркале заднего вида. Моя ухмылка вернулась, но теперь в ней не было ни капли флирта или судебного цинизма. Это была чистая, обнаженная агрессия.

— Ну что ж, поиграем, — тихо произнес я, стряхивая пепел в окно. — Посмотрим, чья одержность окажется сильнее.

Я не собирался уезжать отсюда этой ночью.

Глава 6

Елена

Один. Два. Три.

Три поворота тяжелого ригельного ключа. Сухие, металлические щелчки присели в тишине прихожей, как послушные сторожевые псы. Затем верхний засов. Затем цепочка. Только после этого мои плечи опустились примерно на сантиметр, а легкие наконец сообразили, что им нужно впустить воздух.

Я прижалась лбом к прохладной поверхности дубовой двери. Сердце колотилось о ребра так сильно, что звук отдавал в барабанных перепонках. Это была тахикардия, чистая биохимия — выброс адреналина и кортизола. Мое тело все еще реагировало на безумную гонку по набережной. Я видела в зеркалах заднего вида этот проклятый черный внедорожник, видела, как он прижимался к моему бамперу, ослепляя дальним светом. И я видела, как между нами возник стальной щит — низкий, стремительный силуэт Porsche Panamera, который буквально вытолкнул преследователя из моей полосы.

Денис. Я знала, что это был он. Такую наглую, филигранную и смертельно опасную манеру вождения невозможно перепутать. Зачем он это сделал? Спасал свою главную судебную игрушку? Защищал свои интересы? Или это была часть его «нарциссического захвата», о котором я так уверенно распиналась в кофейне?

«Перестань думать о нем, Ланская», — приказала я себе, отстраняясь от двери.

В квартире царил полумрак. Мое стерильное, идеальное убежище. Здесь не было ярких цветов, только серые, графитовые и белые тона. Никаких мягких ковров, в которых могут затаиться чужие следы — только гладкий, холодный наливной пол. Я не включала верхний свет, активировав лишь рассеянную диодную подсветку вдоль плинтусов.

Я прошла на кухню, швырнула кожаный портфель на кухонный остров и посмотрела на свои руки. На подушечках пальцев все еще виднелись серые разводы. Запах гари от конверта, оставленного на парковке, казался въевшимся под ногти, в поры кожи, в саму ткань моего серого костюма. Он душил меня. Этот запах проникал в легкие, напоминая о том, что моя стерильная крепость больше не гарантирует безопасности.

Мне нужно было смыть этот день. Смыть зал суда, Кросса с его прозрачными глазами и тяжелым дыханием, мокрую набережную и этот чертов пепел.

Я быстрыми, почти судорожными движениями начала сбрасывать с себя одежду прямо в гостиной. Пиджак полетел на кресло. Брюки — на пол. Я расстегивала пуговицы рубашки, чувствуя, как ткань липнет к влажной от нервного пота спине. Оставшись в одном белье, я перешагнула порог ванной комнаты.

Здесь все было выложено матовым черным керамогранитом. Огромное зеркало во всю стену над раковиной сейчас отражало мою бледность. Я повернула ручку смесителя до упора вправо. Зашумела вода. Почти кипяток.

Я шагнула под тяжелые, жесткие струи душевой лейки, даже не дождавшись, пока вода остынет до комфортной температуры. Горячие капли ударили по плечам, обжигая кожу, заставляя ее мгновенно покраснеть. Я зажмурилась, подставив лицо под воду.

«Одержимость — это не про любовь. Это про дефицит», — всплыли в голове мои собственные слова с утренней лекции.

Какая ирония. Профессор Ланская так много знает об одержимости на бумаге, но сейчас её собственная психика трещала по швам от страха. Настоящий сталкер не играет по правилам. Он разрушает твой привычный мир, дюйм за дюймом, пока ты не останешься абсолютно голой и беззащитной перед его лицом.

Вода стекала по моему телу, смывая липкий страх, но перед глазами с пугающей четкостью всплывало лицо Дениса. Его ухмылка в кофейне. То, как он смотрел на мою расстегнутую пуговицу. Его бархатный, вибрирующий шепот: «Вы горели, Ланская». Этот мужчина был другой формой опасности. Если преследователь на внедорожнике хотел разрушить мою жизнь физически, то Кросс целился глубже — он хотел разрушить мой разум. Он хотел подчинить себе мой контроль. И хуже всего было то, что мое тело, вопреки всей логике, отзывалось на эту угрозу странным, тягучим, запретным импульсом внизу живота. Контраст холодной логики и горячего, первобытного влечения.

Ванная комната медленно заполнялась густым, плотным белым паром. Воздух стал влажным и тяжелым, пахнущим моим гелем для душа с нотами вербены. Звук падающей воды заглушал всё остальное мирское существование. Я стояла под струями минут пятнадцать, пока моя кожа не начала гореть от жара, а мысли наконец не замедлили свой бешеный бег.

Я выключила воду.

Шум резко прекратился, оставив после себя оглушительную, почти осязаемую тишину. Было слышно только, как редкие капли срываются с лейки и со стуком падают на поддон. Кап. Кап. Кап.

Я потянулась за полотенцем, висевшим на крючке у двери, и обернула его вокруг тела, туго завязав над грудью. На секунду мне показалось, что воздух в ванной стал… холоднее. Словно вентиляция сработала слишком сильно. Или кто-то открыл дверь в прихожую?

Мое сердце пропустило удар.

— Лена, у тебя паранойя, — тихо произнесла я вслух, но мой собственный голос прозвучал как-то чуждо в этом матовом пространстве.

Я подошла к раковине. Огромное зеркало полностью запотело, покрывшись ровным, непроницаемым слоем белого конденсата. Я подняла руку, собираясь ладонью протереть стекло, чтобы увидеть свое отражение, но моя рука застыла в воздухе, так и не коснувшись поверхности.

На зеркале уже было что-то написано.

Кто-то вытер конденсат до меня. Точнее, кто-то оставил надпись прямо поверх пара, используя жирную, маслянистую субстанцию. Буквы были крупными, неровными, с подтеками. Они выделялись на белом стекле жутким, кроваво-красным цветом.

Я присмотрелась, чувствуя, как внутренности скручивает ледяной, парализующий спазм.

«Ты плохо меня изучила, профессор».

И подпись чуть ниже — нарисованный тем же красным цветом крошечный язычок пламени.

Я сделала шаг назад, моя спина ударилась о холодную плитку душевой кабины. Мое дыхание стало частым, поверхностным. Паника, которая до этого дремала под воздействием горячей воды, хлынула наружу с новой, сокрушительной силой.

Они использовали мою собственную помаду. Тот самый тюбик от Chanel оттенка глубокого бордо, который всегда лежал в органайзере на туалетном столике в спальне.

Кто-то был здесь. Кто-то вошел в мою квартиру, пока я была в душе. Пока шумела вода, заглушая любые звуки. Этот человек прошел мимо трех моих хваленых замков, мимо цепочки. Он ходил по моей гостиной, зашел в мою спальню, взял мою помаду… и стоял прямо за этой дверью, пока я стояла голая под струями воды. Он мог войти. Мог сделать со мной все, что угодно. Но он предпочел оставить это послание.

Запах вербены в воздухе мгновенно исчез. Его вытеснил другой аромат — приторный, химический запах дешевой помады, смешанный с… о господи. Я принюхалась. На краю раковины лежала небольшая горсть серого, сухого пепла. Он все еще слабо пах гарью.

Они не просто взломали мою квартиру. Они взломали мою жизнь.

Я выскочила из ванной комнаты, едва не поскользнувшись на наливном полу. Полотенце сползло, я придерживала его одной рукой, дико оглядываясь по сторонам. — Кто здесь?! — закричала я, но ответом мне была лишь тишина.

В гостиной все вещи лежали на своих местах. Мой пиджак на кресле, брюки на полу. В спальне — идеальный порядок, если не считать открытого органайзера, из которого исчез тюбик помады. Ничего не украдено. Ноутбук на столе, дорогие часы на комоде — всё нетронуто. Это грабителям нужны вещи. Моему преследователю нужен был мой разум. Он хотел показать, что контролирует меня полностью. Что моя безопасность — это иллюзия.

Я подбежала к входной двери. Все три замка были закрыты. Цепочка накинута.

Мой мозг, мой великий аналитический инструмент, просто отключился. На его месте остался первобытный, чистый ужас. Я не могла оставаться в этой квартире ни секунды. Стены словно начали сжиматься, давя на меня, лишая кислорода. Мне казалось, что преследователь все еще здесь, прячется в темноте гардеробной или за портьерами, наблюдая за моей паникой.

Дрожащими руками я сорвала с вешалки в прихожей свое длинное бежевое пальто, накинула его прямо поверх мокрого тела и махрового полотенца. Я не искала обувь — просто сунула голые ноги в первые попавшиеся домашние шлепанцы на плоской подошве. Схватила с тумбочки телефон и ключи от машины.

Я судорожно открыла замки, распахнула дверь и вылетела на лестничную клетку.

Лифт казался слишком медленным, закрытая кабина — очередной ловушкой. Я бросилась вниз по бетонным ступеням пожарной лестницы. Четвертый этаж, третий, второй… Мои шлепанцы шлепали по бетону, эхо разносилось по пустому подъезду. Я задыхалась, легкие горели от холодного воздуха, который проникал через открытые окна лестничных пролетов.

Я толкнула тяжелую металлическую дверь подъезда и вырвалась на улицу.

Город встретил меня глухим, плотным серым туманом. Октябрьская ночь была холодной, ледяная морось мгновенно опустилась на мои обнаженные ключицы в вырезе пальто. Но я не чувствовала холода. Я бежала по мокрому асфальту к своей парковке, не разбирая дороги. Мои ноги в легких шлепанцах скользили по влажным опавшим листьям.

Вокруг не было ни души. Фонари горели тускло, их свет тонул в туманной взвеси, создавая длинные, пугающие тени.

Я выскочила за ворота жилого комплекса, собираясь добежать до машины, но в этот момент из серой гущи тумана, ослепляя меня, наперерез выкатились две мощные светодиодные фары.

Я зажмурилась, выставив руку вперед. Послышался резкий, пронзительный визг тормозной резины. Тяжелая туша автомобиля юзом пошла по мокрому асфальту, останавливаясь буквально в тридцати сантиметрах от моих коленей. Поток воздуха от резко затормозившей машины ударил по полам моего пальто.

Моя нога поскользнулась на мокром листе, и я, потеряв равновесие, тяжело повалилась назад, прямо на сырой, грязный асфальт. Телефон вылетел из руки и со стуком покатился куда-то под колеса.

Я сидела на земле, тяжело дыша, прижимая к себе полы пальто. Сердце готово было разорваться. Пред глазами плыли цветные круги от фар.

Раздался сухой, четкий щелчок открывающейся двери. Из салона автомобиля — низкого, хищного Porsche Panamera — на мокрый асфальт ступила пара безупречно начищенных туфель.

Денис Кросс вышел из машины. На нем не было пальто — только черная рубашка с закатанными до локтей рукавами и строгие брюки. Он двигался быстро, его движения были резкими, лишенными прежней вальяжности. В два шага он преодолел расстояние между нами, опустился передо мной на одно колено прямо в дорожную грязь и мертвой хваткой вцепился своими большими, горячими ладонями в мои плечи.

— Ты с ума сошла, Ланская?! — рявкнул он. Его голос, обычно бархатный, сейчас вибрировал от настоящей, неконтролируемой ярости. — Какого черта ты творишь? Ты едва не прыгнула мне под колеса!

Я смотрела на него снизу вверх через запотевшие стекла очков, которые съехали на кончик носа. Его лицо было совсем близко — жесткое, бледное, с бешено бьющейся жилкой на виске. Светлые глаза горели опасным, диким огнем. От него исходило столько тепла, что туман вокруг нас, казалось, начал рассеиваться.

Я попыталась оттолкнуть его, но мои руки дрожали, а пальцы были слабыми. — Отпусти меня, Кросс… Отпусти! Что ты здесь делаешь? Ты… ты следил за мной? Это ты сделал?!

— Что «это»? — его пальцы сжались на моих плечах еще сильнее, заставляя меня сфокусировать на нем взгляд. Он опустил глаза ниже, замечая, что на мне нет нормальной одежды — только пальто, наспех набросанное на голое тело, из-под которого виднелся край мокрого махрового полотенца, и голые ноги в грязных домашних шлепанцах.

Его взгляд мгновенно изменился. Ярость уступила место чему-то тяжелому, темному и пугающе собственническому. Его челюсть сжалась так, что послышался хруст.

— Ланская, — его голос упал до опасного, глухого шепота. — Что произошло в квартире? Говори. Живо.

— Он… он был там, — из моих глаз против моей воли брызнули слезы. Это была капитуляция моего разума перед чистым шоком. Я ненавидела себя за эти слезы, ненавидела свою уязвимость перед этим циничным адвокатом, но я больше не могла держать маску. — Я была в душе… Вода шумела. Он зашел. Он оставил надпись моей помадой на зеркале. И пепел… Там снова этот проклятый пепел, Денис!

Когда я произнесла его имя, его ладони на моих плечах на секунду дрогнули. Он перевел взгляд на окна четвертого этажа, где все еще горел мягкий свет, а затем снова посмотрел на меня. В его прозрачных глазах отразилось такое глубинное, первобытное бешенство, от которого мне стало еще страшнее, чем от надписи в ванной. Этот мужчина прямо сейчас выглядел способным на убийство.

— Сукин сын, — тихо процедил он.

Он резко поднялся, увлекая меня за собой. Мои ноги подкосились, но Денис не дал мне упасть. Он подхватил меня под поясницу, прижимая мою хрупкую, дрожащую тушку к своему широкому, твердому телу. Контраст его горячей кожи через тонкую ткань рубашки и моего промокшего под пальто тела был настолько острым, что у меня перехватило дыхание. Это была чистая, обнаженная осязаемость.

Он открыл пассажирскую дверь своего Porsche, буквально засунул меня внутрь на дорогое кожаное сиденье и захлопнул дверь, отрезая меня от тумана и холода. Через секунду он обошел машину, поднял с асфальта мой телефон и сел на водительское кресло.

В салоне пахло сандалом, дорогой кожей и сигаретным дымом. Включился мощный климат-контроль, наполняя пространство сухим, горячим воздухом. Меня продолжало крупно трясти.

Денис перегнулся через центральную консоль, приближаясь ко мне так близко, что я видела каждую пору на его лице. Его рука потянулась к моему ремню безопасности. Его предплечье, покрытое аккуратными венами, на секунду прижалось к моей груди, фиксируя замок.

— Сиди здесь и не двигайся, — приказал он. Его тон не терпел возражений. Он потянулся к заднему сиденью, взял свой тяжелый черный кашемировый плащ и набросил его поверх моего пальто, укутывая меня как ребенка. — Заблокируй двери изнутри. Я пойду проверю квартиру.

— Нет! — я схватила его за рукав рубашки. Мои грязные от пепла пальцы оставили темные следы на безупречном черном хлопке. — Не ходи туда. Вдруг он еще там? Вызови полицию…

Денис посмотрел на мою руку на своем рукаве, затем поднял взгляд к моим глазам. Его губы тронула бледная, пугающая ухмылка — та самая, с которой он уничтожал свидетелей.

— Полиция будет оформлять протоколы три часа, Ланская. А я хочу лично посмотреть, кто научил этого ублюдка ходить сквозь мои замки. Если он еще там… что ж, ему очень не повезло. Запри дверь.

Он вылез из машины, и центральный замок щелкнул, запирая меня в этом роскошном стальном коконе. Я смотрела через лобовое стекло, как его высокая, широкоплечая фигура быстрыми, хищными шагами скрывается за стеклянными дверями моего подъезда.

Я осталась одна в полумраке салона Porsche. Горячий воздух обдувал мои голые ноги, кашемировый плащ Дениса пах им — так сильно, глубоко, что этот запах казался осязаемой защитой. Я прижала плащ ближе к подбородку, утыкаясь носом в воротник. Мой аналитический ум медленно, со скрипом, начинал возвращаться.

Я поняла две вещи. Первая: моя стерильная теория одержимости на бумаге окончательно сгорела, оставив после себя реальный пепел. Вторая: человек, который сейчас пошел в мою квартиру, был самым циничным подонком в суде, но прямо сейчас он был единственным, кто стоял между мной и моим персональным кошмаром. И эта связь, возникшая между нами посреди тумана и грязи, уже не поддавалась никаким научным теориям.

Глава 7

Денис

Квартира Ланской пахла именно так, как я и ожидал: стерильностью, старыми книгами и едва уловимым ароматом вербены, который теперь безжалостно душила едкая, химическая отдушка бордовой помады. И пепел. Этот сухой, мертвый запах пожарища, который я узнал бы из тысяч.

Я стоял посреди её ванной комнаты, засунув руки в карманы брюк, и разглядывал надпись на зеркале. «Ты плохо меня изучила, профессор». Жирные, неровные буквы. Красный пигмент въелся в стекло, смешиваясь с каплями стекающего конденсата. Под ногами, на матовом черном керамограните, сиротливо темнела кучка серого праха.

Я подошел ближе. Наклонился и провел пальцем по ободку раковины. На подушечке остался серый след. Настоящий пепел. Сожженное дерево, смешанное с углем.

Затем я вернулся к входной двери. Внимательно осмотрел замочные скважины, подсвечивая себе фонариком телефона. Никаких следов взлома. Никаких царапин на сувальдах, никаких сколов на броненакладке. Идеальная работа. Замки высшего класса безопасности открыли отмычками-декодерами за считанные секунды. Накинутую изнутри цепочку просто обошли с помощью гибкого троса с петлей — старый, примитивный трюк, против которого бессильны любые электронные системы, если ты оставляешь хоть полсантиметра зазора между дверью и косяком.

Это был не Артур Шелл. И это был не сумасшедший фанат-сталкер, начитавшийся её лекций. Профессиональное проникновение. Чистая демонстрация силы. Ей не хотели причинить физический вред — пока нет. Ей хотели показать, что её стерильный, безопасный мир полностью разрушен. Что её жизнь больше не принадлежит ей.

Я выключил фонарик и потемнел от злости. Вся эта история с Шеллом с самого начала пахла тухлятиной, но теперь карты легли на стол. Шелл — не просто сумасшедший пироман. Он пешка. Исполнитель для теневого синдиката, который использовал его одержимость, чтобы зачищать коммерческую недвижимость конкурентов. И мой высокопоставленный заказчик, нанявший меня защищать этого придурка, явно рассчитывал, что я тихо и технично уберу профессора Ланскую с доски с помощью юридических уловок.

Но синдикат решил подстраховаться. Они поняли, что Ланская — кремень. Что её экспертиза «вменяем» заколотит Шелла в камеру смертников, откуда он начнет говорить, чтобы спасти свою шкуру. Эти угрозы, этот пепел в машине, этот визит в её ванную — всё это было ультиматумом. Измени показания, профессор. Признай его безумным. Напиши, что он действовал в состоянии аффекта. Или следующий пепел будет от твоего собственного тела.

Если я сейчас вызову полицию, что произойдет? Приедет дежурная группа. Два часа они будут собирать отпечатки, которых здесь нет, потому что исполнитель явно работал в латексных перчатках. Потом они составят протокол. Завтра дело передадут следователю. Елене предложат «программу защиты свидетелей» — её переселят в ободранную служебную квартиру на окраине с одним участковым у двери, которого кураторы синдиката купят за цену хорошего ужина.