Теория темного влечения

Зал суда замер. Я услышала, как прокурор шумно вздохнул. Судья Бородин занес молоток, но не опустил его, завороженный нашей дуэлью.

Кросс не отстранился. Напротив, его взгляд потемнел, стал глубже, тяжелее. Его дыхание коснулось моих губ — мимолетное, горячее, пахнущее мятным леденцом и виски. Между нами летели настоящие, осязаемые искры. Это был уже не допрос. Это была ментальная эротика, обнажение амбиций и интеллекта.

— Моя одержимость, профессор? — тихо, почти интимно переспросил он, так, что его голос услышала только я. — Какое глубокое наблюдение. Может, внесете его в следующее издание вашей книги?

— Если вы станете моим пациентом, Кросс, я обязательно посвящу вам отдельную главу. В разделе «Нарциссическое расстройство личности с элементами социопатии».

Его ухмылка стала шире. В ней не было злости — только чистый, незамутненный восторг хищника, встретившего достойного противника.

Денис

Черт возьми. Она укусила меня. Остро, больно и чертовски профессионально.

Мой пульс, обычно ровный и ленивый во время заседаний, подскочил до сотни. Я смотрел на её пухлые губы, которые сейчас изрыгали эти ледяные, ядовитые определения, и ловил себя на абсолютно неуместной, дикой мысли: интересно, как звучит этот голос, когда она теряет контроль не в споре, а в постели? Будет ли она так же высокомерно читать мне лекции или начнет умолять?

Этот контраст её строгой, закрытой одежды и той яростной, горячей энергии, которую она сейчас выплескивала на меня, действовал как чистый дофамин. Под этой шелковой блузкой билось живое, дикое сердце. Её маска профессора трещала по швам, и виной этому был я.

— Господин Кросс, профессор Ланская, — голос судьи Бородина наконец прорезал тишину, возвращая нас в реальность зала суда. Молоток все-таки опустился, издав сухой стук. — Я напоминаю вам, что мы находимся на судебном процессе, а не на академическом симпозиуме и не на приеме у психотерапевта. Соблюдайте регламент.

Я медленно, дюйм за дюймом, отстранился от трибуны. Поправил пиджак. Мое тело все еще покалывало от адреналина.

— Прошу прощения, Ваша Честь, — я повернулся к судье, вернув на лицо маску идеального адвоката, хотя мои глаза все еще горели. — Увлекся блестящей аргументацией профессора Ланской. У меня больше нет вопросов к данному эксперту. Защита просит приобщить к делу альтернативное заключение независимого психиатра доктора Вагнера, которое ставит под сомнение выводы профессора.

Я снова посмотрел на Елену. Она все еще держалась за трибуну, её грудь высоко вздымалась под шелковой тканью. В её темных глазах, спрятанных за стеклами очков, полыхала чистая, неразбавленная ненависть. Она поняла, что этот раунд не выиграл никто, но война только началась.

— Суд принимает документы защиты, — объявил Бородин. — В заседании объявляется перерыв до десяти часов завтрашнего дня.

Зал зашумел. Люди начали подниматься. Я вернулся к своему столу, небрежно бросил ручку в портфель и захлопнул замок.

Я выиграл время. Я заставил судей сомневаться. Но самое главное — я нашел то, что искал. Елена Ланская больше не была для меня просто строчкой в судебных документах или черно-белой фотографией. Она стала моей новой фиксацией.

Я вышел из зала суда, чувствуя, как дождь снаружи больше не кажется холодным. Мне было чертовски жарко.

Глава 4

Елена

Адреналин — самый паршивый наркотик. Он обещает тебе всемогущество, а когда действие заканчивается, оставляет наедине с дрожащими пальцами и острой нехваткой кислорода.

Я стояла у раковины в дамской комнате суда, подставив запястья под струю ледяной воды. В зеркале отражалась женщина, которую я едва узнавала. Щёки горели лихорадочным румянцем, глаза за стеклами очков блестели слишком ярко, а верхняя пуговица жакета была расстегнута — я сделала это подсознательно, как только вышла из зала, потому что мне казалось, что воротник душит меня.

Он душил меня. Точнее, то удушливое, плотное облако напряжения, которое Денис Кросс создал вокруг моей трибуны.

— Спокойно, Лена, — прошептала я, вытирая руки бумажным полотенцем. — Это просто судебный процесс. Обычный манипулятор. Ты видела сотни таких.

Но ложь не прижилась. Я не видела таких. Мужчины, с которыми я имела дело в силу профессии, обычно делились на две категории: либо надломленные, трусливые психопаты, чья сила заканчивалась там, где начинался закон, либо скучные, выгоревшие юристы, для которых заседания стали рутиной. Кросс не подходил ни под одно описание. Он был хищником в чистом виде, получающим от охоты почти физическое, извращенное удовольствие. И хуже всего было то, что его интеллект ничуть не уступал его наглости.

Выйдя из здания суда, я сразу попала под стену холодного, безжалостного дождя. Зонт едва спасал от порывов ветра. Мне отчаянно, до боли в висках, требовалась доза сильного, горького кофе, чтобы смыть с языка привкус этого зала, и я быстрыми шагами направилась к «Кафке» — крошечной кофейне за углом судебного квартала. Это было серое, полуподвальное место с низкими потолками, тяжелой дубовой мебелью и приглушенным желтым светом. Сюда редко заходили случайные прохожие, в основном — выжатые как лимон адвокаты и следователи.

Дверной колокольчик звякнул, впуская меня внутрь вместе с порцией холодного воздуха. Внутри пахло пережаренными кофейными зернами, корицей и старыми книгами. Зал был почти пуст.

Я подошла к стойке, чувствуя, как тепло помещения обволакивает мои промокшие плечи. — Двойной эспрессо. Без сахара и молока. Пожалуйста, — мой голос все еще звучал слишком резко.

— И черничный чизкейк для леди, — раздался за моей спиной низкий, бархатистый голос, от которого волоски на моей шее мгновенно встали дыбом. — Ей нужно восполнить уровень глюкозы после того, как она пыталась казнить человека одним взглядом.

Я медленно, сохраняя остатки самообладания, повернулась.

Денис Кросс стоял в полуметре от меня. Его длинное черное пальто было расстегнуто, под ним угадывался все тот же безупречный костюм. Темные волосы были слегка влажными от дождя, пара прядей небрежно упала на лоб, что делало его лицо менее плакатным и… пугающе живым. В полумраке кофейни его серые глаза казались почти прозрачными, как дождевая вода.

— Вы преследуете меня, адвокат Кросс? — спросила я, скрестив руки на груди и выстроив между нами привычную ментальную стену. — В криминологии это плохой знак. Обычно сталкеры начинают с кофе, а заканчивают сувенирами из волос жертвы.

Кросс тихо рассмеялся. Звук его смеха был мягким, глубоким, он словно вибрировал в воздухе между нами. Он сделал шаг ближе, полностью игнорируя правила личного пространства. Я почувствовала, как от него исходит сильный, осязаемый жар, контрастирующий с сыростью за окном. Пахло кедром, хорошим табаком и чем-то исключительно мужским, чистым и опасным.

— Мечтайте, профессор Ланская, — его губы тронула та самая циничная ухмылка, которую я видела на видео. — Я просто зашел за своей ежедневной дозой кофеина. Но встретить вас здесь… Назовем это приятным процессуальным бонусом. Вы позволите?

Он указал на свободный столик в самом углу, скрытый в тени массивной колонны.

— Мы все сказали друг другу в зале суда, господин Кросс. У нас нет общих тем. — О, бросьте, Елена. В зале суда мы разговаривали со стенографисткой и судьей Бородиным, у которого, кажется, начался микроинсульт от вашей тирады. А сейчас я хочу поговорить с вами. Без протокола.

Бариста поставил на стойку мой эспрессо и тарелку с чизкейком. Кросс молча протянул купюру, опережая мое движение к сумке.

— Я сама в состоянии оплатить свой кофе, — отрезала я. — Я знаю, — он взял стакан с эспрессо и чизкейк и направился к столику, даже не обернувшись. — Но я плачу за ваше время. Пять минут, профессор. Или вы боитесь, что без мантии эксперта ваша защита даст сбой?

Это был дешевый, предсказуемый триггер на слабость. И я, черт возьми, на него купилась. Потому что признать, что я боюсь сидеть с ним за одним столом, означало признать его победу.

Я прошла к столику и села напротив него на жесткий кожаный диван. Поставила сумку рядом. Кросс уже устроился напротив, вальяжно откинувшись на спинку и вытянув свои длинные ноги под столом так, что его туфля едва не коснулась моего сапога. Я немедленно подогнула ноги под сиденье.

— Итак, — я сделала глоток эспрессо. Горячая, густая горечь обожгла язык, возвращая ясность мыслям. — Пять минут пошли. О чем хочет поговорить защита? О том, как технично вы собираетесь подтасовывать факты с помощью вашего доктора Вагнера?

— Вагнер — идиот, — легко и обыденно произнес Кросс, крутя в пальцах свой стакан. — Его заключения скучны, как инструкция к микроволновке. Но суд любит бумажки с печатями, вы же знаете. А вот ваше заключение… Это было красиво. Вы ведь действительно верите в то, что написали, верно? Каждому слову.

— Я пишу только то, что могу доказать, Кросс. — И в этом ваша главная слабость, Лена, — он впервые назвал меня по имени, без официального «профессор» или «Елена Андреевна», и это прозвучало так интимно, словно он коснулся моей голой кожи. — Вы верите, что мир можно подчинить логике. Что если вы разложите мотивы поджигателя по полочкам, то хаос исчезнет. Вы сидели на этой трибуне, такая правильная, застегнутая на все пуговицы… — его взгляд медленно, намеренно опустился к моей расстегнутой верхней пуговице блузки, задержался там на долю секунды и вернулся к моим глазам. — …но ваши глаза говорили совсем другое. Вы горели, Ланская. Вы злились так, будто Шелл поджег ваш собственный дом.

Я почувствовала, как к горлу подступает липкая, холодная волна. Мои пальцы сильнее сжали чашку. Он бил вслепую, но попал пугающе близко к цели.

— Вы пытаетесь флиртовать со мной, Денис? — я намеренно переняла его манеру обращаться по имени, вкладывая в голос максимальную дозу профессионального холода. — Используете банальный перенос и сексуальное напряжение как форму психологического давления? Это пройденный этап. В моей практике это называется «реактивным формированием». Когда мужчина не может контролировать ситуацию интеллектуально, он пытается перевести её в плоскость примитивных инстинктов, чтобы вернуть себе ощущение доминантности.

Кросс замер. Его ленивая, расслабленная поза не изменилась, но я заметила, как на его челюсти на секунду перекатились желваки. Его светлые глаза потемнели, превращаясь в грозовое небо.

— Примитивных инстинктов? — он подался вперед, опираясь локтями о стол. Расстояние между нами снова сократилось, и воздух в кофейне словно стал гуще. — Какое сухое, мертвое определение для того, что на самом деле произошло между нами в зале. Вы ведь почувствовали это, профессор? Ту искру, когда мы стояли лицом к лицу. Это была не логика. И не криминология. Это было чистое, неразбавленное влечение двух умных людей, которые поняли, что нашли достойного соперника. Вы можете сколько угодно прятаться за своими очками и терминами, но я видел, как бешено билась жилка на вашей шее, когда я подошел близко.

Его голос стал тише, превратившись в глубокий, бархатный шепот, который проникал прямо под ребра, вызывая странную, пугающую дрожь внизу живота. Это был чистый, запретный магнетизм. Маркетолог внутри меня кричал бы, что этот мужчина продает опасность в самой привлекательной упаковке. Критик во мне признавал его абсолютную харизму.

Но я была психологом. И я видела шрамы за этой харизмой.

— Красивая речь, — спокойно сказала я, глядя ему прямо в глаза и не отстраняясь ни на миллиметр. — Классический нарциссический захват. Вы создаете иллюзию уникальной связи, чтобы обезоружить объект. Но давайте снимем маски, Денис. Ваш цинизм, ваши костюмы от кутюр, ваша привычка защищать подонков и ломать порядочных людей в суде — это ведь не от большого ума. Это отчаянная, непрекращающаяся попытка доказать кому-то, кого уже нет рядом, что вы сильнее системы.

Я сделала паузу, наблюдая, как его зрачки сузились. — Вы ведь кого-то потеряли, верно? Кого-то, кого система не смогла защитить. И теперь вы играете роль «адвоката дьявола», чтобы сжечь этот суд дотла изнутри. Ваш подзащитный Шелл поджигает дома физически, а вы поджигаете правосудие. Вы с ним близнецы-братья, Денис. Просто у вас костюм дороже.

В углу кофейни повисла мертвая, звенящая тишина. Даже шум дождя за окном словно отступил. Улыбка полностью исчезла с лица Кросса. Его черты лица словно окаменели, превратившись в суровую, холодную маску. Его взгляд стал настолько острым, что казалось, он может физически порезать.

Я попала. Попала точно в его скелет в шкафу.

Прошло секунд десять, которые показались вечностью. Затем Кросс медленно откинулся назад. На его лицо вернулась ухмылка, но теперь она была пустой, ледяной, без единого проблеска тепла.

— Пять минут истекли, профессор Ланская, — тихо произнес он. — Ваш эспрессо остыл. А чизкейк вы так и не попробовали. Жаль. Он здесь действительно хорош.

Он поднялся, застегнул пальто одним точным, резким движением. Глядя на меня сверху вниз, он добавил: — Вы очень умны, Лена. Настолько умны, что это становится опасным для вас самой. До встречи завтра в суде. Посмотрим, поможет ли вам ваш психоанализ, когда я начну рвать ваше заключение на части.

Он повернулся и быстрыми, хищными шагами вышел из кофейни. Дверной колокольчик прощально звякнул.

Я осталась сидеть, чувствуя, как меня начинает бить крупная, запоздалая дрожь. Мои ладони были влажными. Я полностью разложила его по полочкам, я выиграла этот раунд ментальной дуэли, но почему-то не чувствовала себя победительницей. Внутри меня, в той самой запертой черной дыре, которую я так тщательно охраняла, что-то болезненно зашевелилось. Этот мужчина был опасен не потому, что он был плохим адвокатом. Он был опасен потому, что он видел меня насквозь так же, как я его.

Я просидела в кофейне еще около получаса, пытаясь прийти в себя и дождаться, пока утихнет ливень. Когда я наконец вышла на улицу, город уже полностью погрузился в вечерние сумерки. Неоновые вывески расплывались в сыром воздухе, отражаясь в лужах кроваво-красными и грязно-желтыми пятнами.

Служебная парковка суда находилась в глубине двора, окруженная глухими серыми стенами старых зданий. Здесь было темно, единственный фонарь в углу уныло мигал, испуская неверный, умирающий свет. Текстура мокрого асфальта под ногами казалась скользкой и ненадежной.

Моя старенькая серебристая Volvo стояла в самом конце ряда, под раскидистым, почти облысевшим кленом. Я шла к ней, на ходу выуживая ключи из кармана пальто. Вокруг не было ни души, только звук моих собственных шагов и тяжелый, монотонный стук капель по крышам машин.

Я подошла к водительской двери и замерла. Моя рука с ключом повисла в воздухе.

На лобовом стекле, прямо под левым дворником, белел прямоугольник. Плотный, абсолютно сухой конверт, упакованный в прозрачный полиэтиленовый пакет, чтобы дождь не испортил содержимое. Кто-то оставил его здесь совсем недавно.

Мое дыхание перехватило. Внутренний голос, тот самый, который отвечал за инстинкт самосохранения, закричал: «Не трогай! Уходи!» Но академическое любопытство и привычка контролировать страх оказались сильнее.

Оглянувшись по сторонам и никого не обнаружив в темноте двора, я протянула руку и сорвала пакет с лобового стекла. Полиэтилен хрустнул в тишине слишком громко.

Я села в салон машины, заперла двери на все три замка — центральный замок щелкнул с глухим, обнадеживающим звуком — и включила плафон верхнего освещения. Салон залил бледный, желтоватый свет.

Мои руки слегка дрожали, когда я разрывала плотную бумагу конверта. Из него не выпало ни письма, ни записки.

Там была фотография. Моя фотография.

Это был снимок с официального сайта университета — тот самый, где я была в очках, со строгим лицом. Но кто-то распечатал его на глянцевой бумаге и… яростно, с остервенением перечеркнул мое лицо жирным, кроваво-красным маркером. Линии были такими глубокими, что бумага в некоторых местах порвалась от нажима.

Но это было не всё. Когда я перевернула конверт, из его глубины на мои колени, на мои ладони и на шелковую блузку из цвета слоновой кости высыпалось что-то еще.

Серый, холодный, невесомый пепел.

Он пах гарью. Настоящей, едкой, свежей гарью от сгоревшего дерева. Этот запах мгновенно заполнил замкнутое пространство салона машины, вытесняя запах свежего кофе и цитрусовых духов. Пепел лип к моим пальцам, пачкая кожу серыми, грязными разводами.

В этот момент я поняла две вещи. Во-первых, Артур Шелл, сидевший сейчас в следственном изоляторе под замком, не был одиночкой. У него был последователь. Или куратор. Во-вторых, этот кто-то только что объявил на меня охоту.

Я сидела в темноте машины, глядя на свои испачканные пеплом руки, и впервые за семь лет мне стало по-настоящему, до ледяного ужаса в костях, страшно. И самым безумным было то, что первым человеком, о котором я подумала в этот момент, был не следователь полиции.

Это был Денис Кросс.

Глава 5

Денис

Я не люблю, когда ломают мои игрушки. Особенно те, за которые я еще не успел толком взяться.

Второй день процесса против Артура Шелла начался ровно в десять утра, но для меня он начался на тридцать минут раньше, когда я сидел за столом защиты и лениво перебирал листы с заключением доктора Вагнера. Вагнер, как я и думал, написал редкостную, псевдонаучную чушь про «латентную шизофрению» и «неконтролируемые вспышки подсознательного гнева». Любой первокурсник профильного вуза разнес бы эту писанину за две минуты. Профессор Ланская вчера сделала бы это за одну реплику.

Я ждал её. Мой пульс со вчерашнего вечера держался на отметке чуть выше нормы, и виной тому был тот чертов разговор в кофейне. Она залезла мне под кожу. Своими тонкими, почти прозрачными пальцами, своей ледяной логикой и этим убийственным психоанализом она нащупала то, что я годами хоронил под слоями дорогого сукна, цинизма и судебных побед. Она назвала меня близнецом поджигателя. Она сказала, что я хочу сжечь правосудие изнутри.

Дерзкая, умная сука. Я хотел увидеть её лицо, когда войду в зал. Хотел увидеть эту мимолетную вспышку раздражения или страха в её темных глазах, когда она поймет, что я готов ко второму раунду.

Но когда Елена Ланская вошла в зал заседаний номер четыре, вся моя заготовленная ирония испарилась, оставив после себя странный, горький привкус разочарования. И злости.

Она была мертвенно-бледной. Безупречный темно-серый шерстяной костюм сидел на ней как-то иначе — словно она усохла в нем за одну ночь. Никакого шелка цвета слоновой кости. Она застегнула пиджак на все пуговицы, подняв воротник так высоко, словно пыталась спрятать шею от удара. Её волосы были стянуты в привычный пучок, но несколько прядей выбились, и она не потрудилась их убрать.

Но хуже всего были её глаза. За стеклами строгих очков больше не было того холодного, проницательного пламени, которое едва не выжгло меня вчера у трибуны. В них застыло нечто иное. Гипербдительность. Дикий, загнанный блеск животного, которое знает, что на него объявлена охота, но не понимает, откуда прилетит пуля.

Когда секретарь объявил продолжение слушания, Елена вздрогнула от стука судейского молотка. Едва заметно, на пару миллиметров, но я заметил. Мой внутренний хищник, отточенный годами выслеживания лжи в судах, среагировал мгновенно.

Что-то произошло. И это произошло не здесь.

— Слово предоставляется защите для продолжения допроса эксперта, — монотонно произнес судья Бородин.

Я медленно поднялся со своего места. Мои пальцы коснулись гладкой поверхности стола. Обычно в этот момент я чувствовал прилив чистого, незамутненного азарта. Мне нравилось доминировать в этом зале. Нравилось чувствовать, как свидетели сжимаются под моим взглядом.

Я подошел к трибуне. Елена стояла там, вцепившись в деревянный барьер так сильно, что её костяшки пальцев были не просто белыми — они казались полупрозрачными. Она не смотрела на меня. Её взгляд был устремлен куда-то в пространство между мной и прокурором, а голова то и дело едва заметно поворачивалась в сторону входной двери при каждом шорохе в коридоре. Она теряла фокус. Полностью.

— Профессор Ланская, — начал я, сознательно сделав голос мягче, глубже, убирая из него привычные стальные, режущие нотки. — Вчера мы остановились на вопросе рациональности действий моего подзащитного. Доктор Вагнер в своем альтернативном заключении указывает на то, что Шелл действовал в состоянии суженного сознания. Вы по-прежнему утверждаете, что его действия были системными?

Она заговорила не сразу. Ей потребовалось секунды три, чтобы просто обработать мой вопрос.

— Да, — её голос прозвучал тише, чем вчера. В нем не было прежней металлической уверенности. — Системность… доказывается выбором локаций. Он… он изучал распорядок дня жертв. Это требует… времени и концентрации.

Она запнулась. Профессор криминальной психологии, которая вчера сыпала терминами как из пулемета, запнулась на элементарной фразе. Шелл на скамье подсудимых довольно ухмыльнулся, а прокурор обеспокоенно заерзал на стуле.

Я сделал шаг ближе к трибуне. Наше расстояние сократилось, и я смог разглядеть то, что скрывали очки: мелкую, едва заметную дрожь её нижнего века и то тощее, судорожное движение, с которым она сглотнула слюну. От неё больше не пахло цитрусовой свежестью. На этот раз её запах был другим — тонкий, едва уловимый, но безошибочно узнаваемый запах адреналинового пота и… гари? Нет, мне, скорее всего, показалось. Но этот запах страха я не мог перепутать ни с чем.

Кто-то взломал её крепость. Кто-то заставил эту ледяную королеву дрожать. И этот «кто-то» был не я.

Внутри меня поднялась глухая, первобытная ярость. Это было иррациональное, почти животное чувство собственничества. Елена Ланская была моим оппонентом. Моей ментальной эротикой. Я собирался вскрывать её тайны медленно, слой за слоем, наслаждаясь каждым сантиметром её сопротивления. Я не давал никому права переезжать её катком чужого, примитивного насилия.

— Господин Кросс? — судья Бородин вопросительно посмотрел на меня. — Вы будете задавать вопросы по существу возражений доктора Вагнера?

Я посмотрел на Елену. Она наконец подняла на меня глаза. В этом взгляде не было вызова. Там была немая, отчаянная просьба: «Пожалуйста, не надо. Только не сегодня». Она была слишком уязвима. Если бы я сейчас нажал, если бы применил хотя бы треть своего обычного давления, её экспертиза рассыпалась бы в прах, и я бы досрочно выиграл это дело для своего теневого заказчика.

Но победа над сломленным противником не приносит кайфа. Это не математика. Это мародерство.

Я медленно закрыл папку Вагнера. Замок портфеля щелкнул в тишине зала особенно громко.

— У защиты нет больше вопросов к профессору Ланской, Ваша Честь, — спокойно произнес я, глядя прямо в её расширившиеся от удивления зрачки. — Заключение эксперта обвинения достаточно детализировано. Мы переходим к исследованию письменных материалов дела.

Прокурор выдохнул. Судья удивленно приподнял брови, но кивнул. Елена медленно, словно теряя равновесие, сошла с трибуны и вернулась на свое место. Она смотрела на свои руки, сложенные на коленях, и больше ни разу не подняла головы до самого конца заседания.

Суд объявил перерыв в четыре часа дня. Дождь на улице сменился тяжелым, серым туманом, который висел между зданиями, превращая город в декорации к нуарному фильму. Воздух был сырым, холодным и липким.

Я отказался от услуг Марка. Мне нужно было побыть одному, нужно было выветрить из головы этот странный судебный день. Я сам сел за руль своего Porsche Panamera, завел V-образную «восьмерку» и позволил мотору глухо зарычать на полупустой парковке. Но я не уехал.

Я сидел в полумраке салона, глядя через лобовое стекло на массивные гранитные колонны судебного выхода.

Она появилась минут через пятнадцать. Елена шла быстро, почти бежала, прижимая свой кожаный портфель к груди, словно это был спасательный круг. Она не раскрыла зонт, несмотря на висящую в воздухе морось. Её серое пальто было расстегнуто, полы развевались при ходьбе. Она выглядела так, будто спасалась бегством из горящего здания.

Я плавно тронул машину с места, держась на расстоянии тридцати метров. Мой Porsche двигался бесшумно, как сытый хищник в ночном лесу.

Елена дошла до своей серебристой Volvo, которая стояла в дальнем углу парковки под старым кленом. Прежде чем открыть дверь, она сделала странную вещь: она обошла машину кругом, внимательно осматривая колеса и стекла, и несколько раз резко оглянулась назад, в темноту двора. Её движения были дергаными, нервными.

Она села внутрь, и через секунду вспыхнули красные габаритные огни её машины. Volvo неуклюже сдала назад и рванула к выезду с парковки.