Цена свободы. Тихий лад

— Что случилось?

— Сегодня мой день рождения?

Марина улыбнулась.

— Да, солнышко. Сегодня. Тебе семь лет.

Виолетта улыбнулась в ответ. Тихо, чуть заметно, но по-настоящему.

— Хорошо.

Центр был украшен с утра. Воздушные шары — голубые, розовые, жёлтые — висели под потолком, покачиваясь от лёгкого сквозняка. На столах — скатерти в горошек, тарелки с пирожными, кувшины с соком. В углу — торт. Большой, круглый, с семью свечами.

Дети начали собираться с десяти. Те, кто приходил на занятия. Те, кто был «особенным». Мальчики и девочки лет от пяти до двенадцати. Некоторые — робко, прячась за матерей. Некоторые — смело, с любопытством оглядываясь. Все — с глазами, полными надежды.

Виолетта стояла рядом с Мариной. В простом розовом платье, волосы заплетены во французскую косу. В руках — деревянная птица, которую ей подарил Иван в Воронцово. Та самая, с серебряной инкрустацией.

— Не бойся, — тихо сказала Марина. — Они все — твои друзья.

Виолетта кивнула. Посмотрела на детей — на их лица, на их глаза, на их руки, которые сжимали игрушки, подарки, цветы.

— Я не боюсь, — сказала она. — Я чувствую. Они — хорошие.

Первым подошёл Артём. Семь лет, тяжёлая форма аутизма, сенсорная перегрузка, не говорит, не смотрит в глаза, бьёт себя по голове, когда громко. Его мать — Ольга, молодая женщина с красными от бессонницы глазами — стояла рядом, держала его за руку, но он вырывался, качался, бормотал что-то своё, непонятное.

Виолетта подошла — не вплотную. Остановилась в метре. Села на пол — рядом, но не касаясь. Не заговаривала. Просто — была. Виолетта — сидела. Молча. Рядом. Не смотрела на Артёма прямо — смотрела в сторону, на стену, на пол. Не тянулась к нему. Просто — была. И через минуту — Артём перестал качаться. Медленно, осторожно, он повернул голову. Посмотрел на Виолетту — не в глаза, а — на её руку. На её платье. На её косу. Потом — медленно, неуклюже — придвинулся ближе. Сел рядом. Не касаясь. Но — рядом. Потом начали присоединяться другие дети. Артем настораживался но взглянув на Виолетту расслаблялся. Виолетта сидела на полу в сенсорной комнате, окружённая тремя детьми. Артём — рядом, прижавшись плечом. Девочка лет пяти — Лиза, которая пряталась за матерью, — теперь сидела напротив, играла с камешками, которые Виолетта принесла с собой (гладкие, тёплые, с валуна из Воронцово). Мальчик лет восьми — Миша, который не говорил, но понимал всё, — смотрел на Виолетту, повторял её движения, её жесты.

Родители стояли в дверях — молча, с изумлением, со слезами на глазах. Потому что видели — своими глазами — как их дети, которые обычно прятались, кричали, бились в истериках, — теперь сидят спокойно, тихо, рядом с маленькой девочкой, которая не говорит с ними словами, но говорит — чем-то другим. Чем-то, что важнее слов.

Потом — подарки.

Дети подходили по одному. Дарили то, что принесли. Рисунки. Игрушки. Цветы.

Мальчик лет восьми — принёс лошадку, слепленную из соленого теста. Кривую, с одним ухом больше другого.

— Это — тебе, — сказал он. — Чтобы — играла.

Виолетта взяла лошадку. Улыбнулась.

— Спасибо.

Девочка лет десяти — принесла тряпичную куклу. С волосами из ниток. С платьем из лоскутков.

— Это — тебе, — сказала она. — Чтобы — не скучала.

Виолетта взяла куклу. Прижала к груди.

— Спасибо.

Потом — подарки из Воронцово.

Марина достала сундучок. Открыла. Внутри — деревянные игрушки. Лошадка. Карета. Птица. Тряпичная кукла. Всё — ручной работы. Всё — от Ивана, Алексея, Насти.

Виолетта взяла деревянную птицу. Ту самую, с серебряной инкрустацией. Прижала к груди.

— Это — от Ивана, — прошептала она. — Я чувствую.

Марина кивнула.

— Да. Он сделал её для тебя.

Потом — серебряные украшения. Маленькие, тонкие, с гравировкой. Браслет. Кулон. Серьги.

— Это — от Алексея, — сказала Марина. — Он сам их сделал.

Виолетта взяла браслет. Надела на руку. Посмотрела на него — долго, внимательно.

— Спасибо, — прошептала она. — Я буду беречь.

Потом — травы. Сушёные, запечатанные в маленькие мешочки. Чабрец. Мята. Ромашка.

— Это — от Насти, — сказала Марина. — Она говорит, что они лечат.

Виолетта взяла мешочек с чабрецом. Понюхала.

— Пахнет, как дома, — прошептала она.

Марина улыбнулась.

— Да. Как дома.

Вечером, когда дети разошлись, когда родители забрали своих, когда центр опустел, Марина и Виолетта остались одни.

Виолетта сидела на полу, перебирала подарки. Деревянную лошадку. Тряпичную куклу. Деревянную карету. Серебряный браслет. Мешочек с травами.

— Мама, — тихо сказала она.

— Что, солнышко?

— Было хорошо, волшебно.

Марина опустилась на корточки перед ней.

— Это ты, радость моя, это ты особенная. Ты — сделала этот день волшебным.

Виолетта улыбнулась. Тихо, чуть заметно, но по-настоящему.

— Я люблю тебя, мама.

— Я тоже тебя люблю, — Марина обняла её. — Больше жизни.

Они вернулись домой поздно. Мама пошла отдыхать. Игорь — тоже. Квартира была тихой, тёмной, уютной.

Марина уложила Виолетту в кровать. Укрыла одеялом. Поцеловала в лоб.

— Спи, солнышко. Завтра будет новый день.

Виолетта кивнула. Закрыла глаза.

Марина вышла, закрыла за собой дверь. Пошла в свою комнату. Легла. Закрыла глаза.

Но сон не шёл.

Ночью — Виолетта проснулась.

Она открыла глаза, посмотрела в потолок. Светильник не горел. Но сквозь портьеры пробивался свет уличных фонарей.

Она закрыла глаза. Прислушалась.

И — почувствовала.

Не маму. Не бабушку. Не дядю Игоря. Не тётю Наташу.

А — его.

Того же. Тёмного. Холодного. Злого.

Того, кого она чувствовала ещё в Воронцово. Перед их уходом. Того, кто плёл паутину. Того, кто готовил месть.

Он был там. В Воронцово. Сейчас.

И он — смотрел. На них. На Михаила. На Ивана. На Алексея. На Настю.

Он — ждал.

Виолетта открыла глаза. Села на кровати. Посмотрела в темноту.

— Мама, — прошептала она.

Марина открыла глаза мгновенно.

— Что случилось?

Виолетта посмотрела на неё — долго, внимательно. В её глазах — не страх. Не паника. А — принятие. То самае, которое появляется, когда человек понимает: выбора нет. Есть только путь. И он — правильный.

— Мама, — тихо сказала она. — Он там.

— Кто?

— Тот же. Тёмный человек. Который плёл паутину. Который готовил месть. Он — в Воронцово. Сейчас.

Марина замерла. Сердце забилось чаще.

— Что он делает?

Виолетта закрыла глаза. Прислушалась.

— Он — ждёт, — прошептала она. — Он — смотрит. Он — готовит. Он — не остановился.

Марина сидела на кухне, сжимая телефон в руке так сильно, что костяшки побелели. Виолетта спала в её кровати — наконец-то уснула, после того как Марина полчаса держала её на руках, шепча что-то успокаивающее, гладя по волосам, передавая ей через прикосновения своё спокойствие.

Но спокойствия не было.

Виолетта чувствовала. Марина чувствовала это через дочь — как эхо, как отзвук чужого страха. Тёмный человек. Паук. Он смотрит. Он готовится.

Марина набрала номер Наташи.

— Наташ, — голос её дрогнул, как только подруга ответила. — Виолетта чувствует опасность. Тёмный человек. Он рядом с ними. Он готовится к удару.

Наташа на том конце провода молчала секунду. Потом — тихо, но твёрдо:

— Я поняла. Сейчас спущусь. Держись.

Она положила трубку. Посмотрела на часы — три часа ночи. За окном была чёрная, глухая ночь, без луны, без звёзд, только шум дождя по стеклу.

Наташа встала, надела халат, взяла фонарик — хотя знала дорогу наизусть — и вышла из спальни. Спустилась по лестнице в подвал. Открыла тяжёлую дверь. Включила свет.

Подвал был переоборудован в лабораторию — не магическую, но ту, что работала на стыке физики и того, что Наташа научилась называть "резонансной магией". На столе стоял кристалл — тот самый, который Алексей прислал из Воронцово, заключённый в медную оправу с рунами. Рядом — генератор, провода, мониторы, клавиатура. Всё это было настроено на определённую частоту — 7,3 герца, ту самую, на которой резонировали два мира.

Наташа села за клавиатуру. Проверила связь. Кристалл пульсировал ровным голубоватым светом — канал был открыт, стабилен. Алексей настроил его так, что сообщение могло пройти в любой момент, не только в лунные фазы.

Она начала печатать. Медленно, чётко, без лишних слов.

"Михаил. Звонила Марина. Виолетта чувствует опасность. Тёмный человек рядом. Готовится к удару. Будь осторожен."

Нажала "Отправить".

Кристалл вспыхнул ярче. Гул генератора усилился. Воздух в подвале стал плотнее, тяжелее. Наташа смотрела на монитор — сигнал шёл, резонанс стабилен, сообщение должно дойти.

Через минуту кристалл мигнул — сообщение доставлено.

Воронцово. Паутина Андрея

Андрей знал всё.

Больше пятнадцати лет он собирал информацию. Пятнадцать лет он платил золотом за каждый шёпот, за каждый взгляд, за каждую деталь. Он знал, как Михаил пьёт кофе по утрам, из серебряной чашки с гербом. Он знал, что Иван проверяет крепи в восточной штольне каждое утро в шесть тридцать. Он знал, что Алексей запирается в библиотеке после ужина и работает над какими-то расчётами до полуночи. Он знал, что Настя ведёт занятия с детьми в малой гостиной по вторникам и четвергам. Он знал, что Марина Сергеевна никакая не вдова, а маг, целительница, не просто женщина, которая хорошо считает деньги.

Он знал про отряд мальчишек.

Эту информацию ему передал один из них — курносый мальчишка лет девяти из Берёзовки, которого подкупили золотым слитком размером с орех. Мальчишка не понимал, что делает. Он думал — это игра. Что какой-то добрый господин платит ему за то, что он рассказывает, кто куда ходит, кто что делает. Он не знал, что этот "добрый господин" — князь Велецкий. Что он предаёт тех, кто дал ему школу, кто кормил его семью, кто верил в него.

Мальчишка рассказал всё. Про то, что Иван теперь ходит на шахту один. Про то, что Алексей занят "какими-то важными расчётами" и не ходит с братом. Про то, что охрана сосредоточена на периметре имения и на деревнях, а тропа через лес — "своя", "безопасная", "проверенная".

Андрей усмехнулся, когда услышал это.

"Своя". "Безопасная". "Проверенная".

Именно поэтому она и была уязвима.

Он знал — Михаил маг. Он знал — у Михаила охрана. Он знал — у Михаила есть отряд мальчишек, которые следят за приезжими. Но он также знал — у Михаила есть сын, который ходит один. И это было всё, что ему нужно было.

Андрей не хотел убивать Ивана.

Нет. Смерть была бы слишком лёгкой. Слишком быстрой. Слишком милосердной.

Он хотел, чтобы Михаил страдал.

Он хотел, чтобы Михаил почувствовал то же, что почувствовал он много лет назад — когда его выбросили за ворота, избитого, изуродованного, когда он лежал в грязи и смотрел на звёзды, понимая, что Екатерина — потеряна навсегда.

Он хотел, чтобы Михаил понял — каково это, когда у тебя отнимают самое дорогое. Когда ты бессилен. Когда ты не можешь защитить.

Иван был идеальной целью.

Старший сын. Наследник. Опора. Тот, на кого Михаил возлагал надежды. Тот, кого он готовил быть графом. Тот, кого он — Андрей это видел — любил больше, чем признавался себе.

Если Иван исчезнет — Михаил сломается. Не сразу. Не от удара. А медленно. От отчаяния.

Андрей представил, как Михаил будет искать сына. Как он будет прочёсывать каждую деревню, каждый лес, каждый трактир. Как он будет терять сон, терять разум, терять себя.

И тогда — тогда Андрей покажется. И посмотрит ему в глаза. И скажет: "Вот что ты сделал с моей Екатериной. Вот что ты заслужил."

Андрей не стал подкупать слуг в имении. Их всех проверяли. Их всех допрашивали после истории со Степаном. Их всех — он знал — охрана Игната Никифоровича держала на коротком поводке.

Он не стал подкупать и мальчишек-разведчиков. Кроме одного — курносого из Берёзовки. Остальные были слишком преданны. Слишком благодарны. Слишком... чисты.

Он выбрал другого.

Возчика.

Его звали Кузьма. Он работал на шахте — возил руду от забоя к складам. Он не был слугой имения. Он не был крестьянином из деревень Воронцово. Он был пришлым — из дальнего уезда, где его семья погибла от лихорадки пять лет назад. Он был одинок. Он был зол. Он пил.

Андрей нашёл его в трактире "Три дороги" — том самом, где когда-то убил Семёна. Кузьма сидел в углу, пьяный, с пустым кошельком.

Андрей сел напротив. Положил на стол золотой.

— Ты возишь руду? — спросил он.

Кузьма поднял мутные глаза. Кивнул.

— Каждый день?

— Каждый, — хрипло ответил Кузьма. — Кроме воскресенья.

— Ты знаешь тропу, по которой ходит молодой граф?

Кузьма замер. Посмотрел на золото. Потом — на Андрея.

— А тебе зачем?

— Не твоё дело, — Андрей положил ещё один золотой. — Тебе нужно только одно — подмешать это в его флягу. Утром. Когда он будет пить у колодца на тропе.

Он достал из кармана маленький флакон. Тёмное стекло. Без этикетки.

— Что это? — Кузьма не потянулся.

— Сонное зелье, — Андрей усмехнулся. — Он уснёт. Ты отнесёшь его туда, куда я скажу. И получишь ещё десять золотых.

Кузьма смотрел на золото. Долго. Потом — протянул руку.

— Где?

Андрей назвал место.

Место

Старый рудник.

В десяти верстах от Воронцово, в глухом лесу, куда никто не ходил уже лет тридцать. Когда-то там добывали железную руду — мало, некачественно, и шахту закрыли. Вход завалило. Тропы заросли. Даже лесники не заходили — боялись, говорили, что там нечисто.

Андрей знал — там есть подземные ходы. Старые, заброшенные, но целые. И — в одном из них — есть камера. Каменная. Сырая. С железными кольцами в стенах, к которым когда-то привязывали каторжников за провинности.

Он подготовил её заранее.

Принёс матрас. Одеяло. Кувшин с водой. Хлеб. Мясо — чтобы пленник не умер от голода слишком быстро. Принёс цепи — тяжёлые, кованые, с замком, ключ от которого был только у него. Принёс фонарь — магический, который горел ровно, без копоти.

И — принёс перо, бумагу, чернила.

Чтобы написать письмо.

Иван поднялся в пять утра. Оделся в рабочую куртку, взял фонарь, флягу.

Он не стал будить Алексея. Брат работал допоздна — над расчётами, над якорем. Иван не хотел его отвлекать. Это было важно для всех — для отца, для Марины, для Виолетты, для Павла. Для него самого.

Он вышел из дома тихо. Митрий уже запрягал лошадей — но не для Ивана. Для Петра Сергеевича, который ехал в губернию по делам. Иван махнул ему рукой — тот кивнул в ответ.

Охрана — двое дружинников — стояла у ворот. Они провожали его взглядом, но не пошли с ним. Тропа была "своя". "Безопасная". "Проверенная".

Иван пошёл.

Было холодно. Туман стелился по земле. Деревья стояли тёмные, неподвижные.

Он шёл быстро — привычным шагом, который знал наизусть. Каждый камень. Каждый поворот. Каждый корень.

Через двадцать минут он дошёл до колодца у тропы — того самого, где шахтёры пили воду по дороге. Он достал флягу. Поднёс к губам.

И — не заметил, как Кузьма, который стоял за деревом в десяти шагах, выдохнул.

Зелье было во фляге.

Не в колодце — там его бы заметили. Не в воде на шахте — там тоже проверяли. А именно — во фляге Ивана. Кузьма подмешал его вчера вечером, когда Иван оставил флягу у входа в шахту, пока спускался в забой.

Иван сделал глоток. Второй.

И — покачнулся.

Мир поплыл. Деревья закружились. Земля ушла из-под ног.

Он упал.

Последнее, что он увидел — небо.

И — силуэт. Который вышел из-за дерева. Который наклонился над ним. Который посмотрел ему в лицо.

Андрей.

— Здравствуй — прошептал он. — Твой отец будет не очень рад тебя не видеть.

Иван не ответил. Он уже не мог.

Кузьма — тот самый возчик — подошёл. Взвалил Ивана на закорки. Положил его в повозку, которую Андрей привёз с собой. Закрыл рогожей.

Андрей сел. Взял вожжи.

— Сходи за его флягой, — сказал он Кузьме. Кузьма отвернулся и осел, это было последнее что он сделал, нож Андрея вошел в сердце. Кузьма даже не понял как умер. Смерть была мгновенной. Андрей оттащил тело в сторону в кусты. Он не прятал следы. Он уже все сделал. Его план сработал.

Повозка тронулась. Медленно, не спеша, по лесной тропе — той самой, которой никто не пользовался. К старому руднику. К месту, где никто не найдёт.

Пробуждение

Иван очнулся от холода.

Первое, что он почувствовал — сырость. Камень. Запах плесени, старой земли, ржавчины.

Второе — боль. В голове. В руках. В плечах — словно их вывернули.

Третье — темнота.

Он открыл глаза. Не увидел ничего. Только — тусклый, голубоватый свет. Магический фонарь. Он горел в углу — ровно, без мерцания.

Иван попытался сесть. Не получилось. Руки — прикованы. К кольцу в стене. Цепи — тяжёлые, холодные, длинные настолько, чтобы он мог дотянуться до матраса, но не до двери.

Ноги — свободны. Но встать он не мог — голова кружилась, тошнило.

Он осмотрелся.

Камера. Каменная. Небольшая — шагов пять в длину, три в ширину. Потолок — низкий, давящий. Стены — мокрые, с потёками. Пол — каменные плиты, холодные.

В углу — матрас. Тонкий. Одеяло. Кувшин с водой. Хлеб. Мясо — завёрнутое в тряпку.

В другом углу — ведро. Для нужд.

Дверь — тяжёлая, дубовая, с железными полосами. Заперта. Снаружи — засов. Он слышал, как он щёлкнул, когда приходил — тот человек.

Иван попытался вспомнить.

Тропа. Колодец. Фляга. Глоток.

И — темнота.

Он попытался крикнуть. Голос — хриплый, слабый. Не вышел.

Он дёрнул цепи. Зазвенели. Гулко, страшно.

Никто не пришёл.

Он сел на матрас. Прижался спиной к стене. Закрыл глаза.

Попытался думать.

Кто? Зачем? Где?

Он вспомнил — силуэт. Который наклонился над ним. Который посмотрел ему в лицо.

Шрамы.

Много шрамов. На лице. На руках.

Он вспомнил рассказы отца. Про князя Андрея Велецкого. Про возлюбленного матери. Про того, кого наказали плетьми пятнадцать лет назад. Про того, кто исчез. И — кто вернулся.

С местью.

Иван закрыл глаза.

Страха не было, была досада.

Он понял — он стал инструментом. Инструментом мести. Инструментом, через который этот человек хочет причинить боль отцу.

Он подумал о отце. О том, как тот сейчас. Как ищет. Как сходит с ума.

Он подумал о Алексее. О том, что брат не пришёл с ним сегодня. Что брат занят расчётами. Что брат — если бы знал — пошёл бы с ним. И — тоже был бы здесь.

Он подумал о Насте. О Виолетте. О Павле. О Марине, которая стала ему дорога как мать.

Он подумал о Митрии. О Петра Сергеевиче. О дружинниках, которые провожали его взглядом, но не пошли с ним.

Он подумал о мальчишках-разведчиках. О тех, кто следил за приезжими. О тех, кто — он теперь понимал — не уследил. Или — предал.

Он сжал кулаки. Цепи зазвенели.

— Я не сломаюсь, — прошептал он в темноту. — Я — Воронцов.

Письмо было написано заранее.

Андрей сидел в комнате, на постоялом дворе. За столом. С пером в руке.

Перед ним — лист бумаги. Белый. Чистый.

Он начал писать.

"Графу Михаилу Ивановичу Воронцову.

Твой сын — у меня.

Жив. Здоров. Содержится в условиях, которые я считаю приемлемыми. Он не голодает. Не мёрзнет. Не избит. Пока.

Если ты хочешь увидеть его живым — приезжай один. Без охраны. Без магии. Без дружинников. Без детей.

Место — старая засыпанная штольня контробандистов, откуда воровали серебро из шахты.

Приезжай завтра. На рассвете.

Если придёшь не один — если приведёшь охрану — если попробуешь использовать магию — я убью его. Медленно.

Если не придёшь — я убью его через неделю. И пришлю тебе палец. Потом — ухо. Потом — голову.

Если придёшь один — мы поговорим. Ты посмотришь на своего сына. Я посмотрю на тебя. И ты поймёшь — каково это, когда у тебя отнимают самое дорогое.

Каково это — когда ты бессилен.

Каково это — когда ты теряешь.

Я ждал шестнадцать лет, граф. Я нёс эти шрамы. Я ждал момента, когда ты почувствуешь то же, что почувствовал я.

Этот момент настал.

Приезжай.

Андрей Велецкий. Князь. Тот, у кого ты украл жизнь."

Он запечатал письмо. Сургучом. Красным. Как кровь.

Вызвал посыльного.

— Отвези это в имение Воронцово, — сказал он. — Отдай Митрию. Скажи — для графа. Лично.

Посыльный кивнул. Взял письмо. Ушёл.

Андрей остался один.

Он встал. Подошёл к окну. Посмотрел в темноту.

— Я иду, Екатерина, — прошептал он. — Я иду за тобой. И он за все заплатит.

Он улыбнулся. Тихо. Горько. Безумно.

— Подожди меня, граф. Я уже иду.

Воронцово

Митрий получил письмо утром.

Посыльный подошёл к воротам имения. Сказал — для графа. Лично. От важного господина.

Митрий взял письмо. Посмотрел на сургуч. Нахмурился.

— Кто прислал?

— Не сказал, — посыльный пожал плечами. — Только — для графа. Лично.

Митрий кивнул. Отпустил его.

Подошёл к дому. Постучал в дверь кабинета.

— Ваше сиятельство. Письмо. Лично.

Михаил открыл. Взял. Разорвал печать. Развернул.

Прочитал.

Митрий увидел — как изменилось его лицо. Как побледнело. Как сжались кулаки. Как задрожали руки.

— Ваше сиятельство? — тихо спросил он.

Михаил не ответил. Он смотрел в письмо. Долго. Потом — медленно поднял голову.

— Где Иван? — прошептал он.

— На шахте, ваше сиятельство. Должен был вернуться час назад.

— Он не вернулся.

Митрий побледнел.

— Как... не вернулся?

— Похищен, — Михаил сжал письмо в кулаке. — Князь Андрей Велецкий. Он пишет — Иван у него.

Митрий зашатался. Схватился за косяк двери.

— Ваше сиятельство... что делать?

Михаил закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. Открыл.

— Собирай всех. Дружинников. Игната Никифоровича. Петра Сергеевича. Всех.

Он встал. Подошёл к столу. Положил письмо.

— И — разбуди Алексея. Скажи — срочно.

Он посмотрел на Митрия.

— Мы идём спасать моего сына.

Воронцово. Кабинет Михаила.

Михаил сидел за столом, перед ним — карта имения, карта деревень, план шахты

Дверь кабинета открылась. Вошёл Алексей — бледный, с широко открытыми глазами, в руках — блокнот.

— Отец, — голос его дрогнул. — Сообщение. От Наташи.

Михаил поднял голову.

— Что?

Алексей протянул блокнот. Михаил взял. Прочитал.

"Михаил. Звонила Марина. Виолетта чувствует опасность. Тёмный человек рядом. Готовится к удару. Будь осторожен."

Он закрыл глаза. Сжал кулаки. Поздно. Ивана похитил Андрей Велецкий.

Москва.

Виолетта проснулась первой.

Она лежала в кровати, глядя в потолок, и слушала. Не ушами — а тем, что было до того, как спал блок. Тем, что позволяло ей чувствовать людей, их состояния, их боль, их страх.