Снег

Динозавры в палеогеновом аду животики надрывали: очаги нестабильных изотопов разъедают органику, грунт пропитан синтетическим ядом, а водоёмы более не могут утолить жажды и кишат паразитами. Бутилированные напитки стали вдруг настоящим сокровищем, за которое не зазорно свернуть шею. Неизбежность взрастила безумцев, вроде пустынников, что поклонялись дождю, хотя культам и группировкам не было счёта. От психов отлично спасали пули, но наибольшая проблема крылась в отсутствии коммуникаций: когда спутники связи снесло орбитальными бомбами, лавина белого шума захлестнула эфир, усилив безысходность – последнюю стадию спида надломленной одиночеством души. Новости стали приходить реже, всё равно что отправлять письмо с курьером в начале Средневековья; в довершение всех бед военные использовали ударно-волновые излучатели, расстраивающие и жгущие микросхемы, и вызывающие недомогание даже у «чистых» людей. Целый мир, оставшийся для нескольких миллионов, почти не имел безопасных мест и рабочей аппаратуры, поэтому, когда конфликт утих, неразбериха воцарилась более чем полная. Без стимуляторов, дополненного окружения и интерактивных подсказок не всегда было ясно, кто перед тобой и какие у него намерения, так что доверие выросло в цене, а от обязательств стало гораздо труднее уйти; вернулась болезненная, немного жуткая свобода выбора, способная завести в запутанные лабиринты взаимоотношений. Оживающие социальные связи зазвучали, как старый расстроенный рояль – оставалось подтянуть струны, прислушиваясь к диссонирующему звучанию, но именно благодаря первым композициям, сплетённым из старых аккордов животных инстинктов и человеческой интуиции, не случилось самоубийственного шага в пропасть. Естественный отбор активировал репродуктивное безумие, без которого невозможно миновать критической фазы. Размножение ради жизни и жизнь ради размножения – основные правила целеустремлённого вида.

Интимная близость заиграла новыми красками, даря то ли первобытные, то ли высокие чувства, и лишь единицы задумывались о том, в какой мир придут их чада, что разгребать бардак выпадет на неокрепшие плечи потомков. Родители редко подготавливают почву, чаще всего они просто теряют контроль в высшей точке оргазма, умиляясь спустя девять месяцев доверчиво-розовой и пока ещё счастливой мордашке. Не строить долгосрочных планов – бич многих не совсем разумных существ, чьи дети беззаветно принимают удар реальности, стараясь не сломаться на первых порах; другое дело, когда на ребёнка изначально возлагают надежду, развивая его с оглядкой на быстро меняющуюся действительность, вкладываясь и временем, и ресурсами. Именно такими предусмотрительными родителями были Харуна и Кэнсин – два упёртых скитальца Страны восходящего солнца. Их главным капиталом стали знания, ставшие универсальной валютой и величайшей суперспособностью, позволявшей регулировать движение рек и перемещать центры масс, а их первенцу предстояло склеить разбитую фарфоровую вазу, при том взяться за это дело добровольно, несмотря на всю сомнительность кампании. Оставалось скорректировать генетический код, довести до идеала обмен веществ и выстроить безупречную нервную систему. Харуна предложила выбрать имя, опуская рисовый пончик в миску с пудрой, и он подумал тогда: «Слишком приторный завтрак для такой жары», а после, весомо помолчав, предложил: «Юки. Давай назовём её Юки. По-моему, символично». Это означало снег – чистый, белый, отражающий и приумножающий беспечные небесные лучи. Пончик замер над миской терпящим крушение НЛО, и Харуна с вопросом посмотрела на округлившийся за девять месяцев живот, тут же наградив мужа взором полного одобрения: «Дочка не против. Мы согласны».

В её первом воспоминании сухой док Яншани и поставленный на кильблоки «Токио» – большой экскурсионный траулер, практически город на воде. Компактные техноботы катаются по корпусу, очищают днище от наслоений соли, затем наносят синтетическую смолу из распылителей. Капитан Маэда держит её на коленях, объясняет про коррозию, про обрастание микроорганизмами, изредка перекидываясь очень серьёзными замечаниями с кем-то из команды. В далёкой дымке плывут призрачные холмы, орущие чайки ныряют в толщу небосвода, а огромный пустующий порт, заставленный грузовыми контейнерами, кажется, целиком в их распоряжении. Потом гавань Шанхая: квадрокоптер доставляет на борт новую приблуду, стоившую мешочка алмазной крошки, невидимое силовое поле траулера рябит, впуская материальный объект, а папа невозмутимо стоит рядом, тыкая в проекцию портативного компа, развёрнутую на уровне груди. Технологической начинке их корабля уже тогда завидовали многие военные крейсера, а такому отношению – большинство из встреченных людей. Когда долго сидишь в собственном доме, начинаешь чувствовать его душу, которой стараешься угодить. Кормовые краны, тянувшие траловые сети, словно бы издавали живые стоны, и скрип каждого металлического сустава настойчиво и тяжело отдавался в сердце команды.

Их трудолюбие не уступало тем техноботам из Яншаня: заражённая среда бросала вызов, который приходилось принимать. Даже самураи, являвшие собой пример доблестных воинов, не отлынивали от работы, находя достойным и замену воздухофильтров, и разделку морских гадов. Суровый мечник Куро, без единого выстрела пересёкший пять континентов, шутил в присущем себе стиле буси, что распотрошить тунца не сложнее, чем идиота, бросившего ему оскорбление; и действительно, никто больше не умел орудовать кухонным ножом так, будто от этого зависело благополучие всей эпохи Эдо.

Юки упивалась жизнью в плаванье, и даже время, в которое девочке посчастливилось появиться на свет, вполне её устраивало. А до чего она любила штормы: ломкие ветви электрического тока, зашторенные ливнем, инерцию ходящей ходуном палубы, громовые раскаты, простреливающие барабанные перепонки… Даже полуголые берега в войлоке синтетической пыли и заплатках молодого леса приносили неподдельный кайф. Тотальная разруха ощущалась в каждом ненапоенном овраге, в нагих возвышенностях, стыдливо выставляющих себя напоказ, только услышать «конец света» от токийцев было практически невозможно, ведь принимая боль мира, легче ему не станет. Они просто радовались, что имеют возможность излечить природу, которая, вопреки всем катаклизмам, пульсировала в любой точке земного шара и в каждом микроне тела.

Готовили на корабле сами, пускай автоматизированный камбуз легко заменял конвейер первоклассных шефов. Жизнь без труда: пресная несолёная лепёшка, а подобный рацион непременно ведёт к хандре, за которой на цыпочках следует беззаботная деградация. Счастье – это не только тепло и сытость. Это трудовые мозоли, смягчённые ароматными рыбными маслами, это чувство хорошо проделанной работы, в которой есть смысл. Успех же крылся в отлаженном безотходном производстве, которым мало кто мог похвастаться. «Токио» стал всеяден, не оставляя после себя объедков: панцири с раковинами превращались в чистый кальциевый порошок, требуху перерабатывали в комбикорм, которым на прибрежных фермах кормили скот, а излишки жирного, нежного филе с охотой брали в любом регионе. Конкурентов, поставляющих отменные рыбные полуфабрикаты, «Токио» практически не имел. За работой рождались мимолётные разговоры о бытовых мелочах, вокруг которых взаимодействовал их неприхотливый камерный социум, и всякая светлая мысль овивала живой виноградной лозой холодные столпы повседневности.

После Коллапса «Токио» лежал на свалке истории кораблём-призраком, готовый отдаться первому сборщику рухляди. Его старенькие лампы психопатически моргали, тёмный сырой трюм кишел тараканами и крысами, жестяной настил болезненно скрипел, а бездушные копии кают вгоняли в уныние. Всё равно, что заходить в тюремную камеру, понимая, что бежать больше некуда. Маэда запускал списанный траулер несколько месяцев, ползая под обшивку с карманным фонариком, а когда затарахтел генератор, на борту уже обосновалось несколько полезных соотечественников, приведённых любопытством на суровые напевы пиратских шанти. Поначалу новоиспечённая команда радовалась простому махровому халату или мелодии, извлекаемой из губной гармошки, и если у берегового костра стрекотали цикады, их принимали как добрых гостей. Оправившись, токийцы взялись за дело основательно: наладили быт, начав с татами для кают, а когда закончили с главным, потащили на борт всё новые и новые реликвии уснувшей цивилизации, наполняя новую жизнь историей и глубочайшими смыслами. Они демонтировали искажённый тепловой волной Храм оленьего сада в Киото, пустив Золотой павильон на провода, а предметы старины – по каютам и континентальным музеям. Рыбак Ло, наделённый коммерческой жилкой, выторговал у столичных сталкеров аппаратуру с государственной медиавышки, а защитница природы Наоми сохранила ростки бамбука из района Арасияма, пересадив их на корейском юге. Будь у неё возможность, она спасла бы весь лес, давно увядший на токсичном болоте, в которое ныне превратилась бывшая столица. Барахло приходило, как рыба, сортировалось, как рыба, но продавалось как сувениры на память. За антикварную фигурку Аматерасу давали мешочек риса, а за милую кошечку, которая на деле была богиней Бастет, и того больше. «Токио» обрастал кусочками Африки, Америки, Австралии и Евразии, деревянными идолами, матрёшками и прочими этническими интересностями. Можно стать кем угодно, попробовать любую культуру, и для этого не нужно становиться колонизатором. В двадцать втором веке мир напоминал открытую книгу с красивыми иллюстрациями и занимательными статейками, даруя сердцу порывы, а глазам – эстетику; после Коллапса много цветных страниц вырвало, так что приходилось ходить на экскурсии по руинам или на сетевые ресурсы, чего вполне хватало. А чтобы экскурсии проходили чуточку чаще, каждый на траулере создавал собственный неповторимый уголок. У некоторых над кроватями висели ловцы снов, кто-то настраивал карму портретами великих мыслителей вроде Бакунина или Кун-цзы, неся идеалы анархии и верности предкам соответственно, хотя на первом месте стоял твёрдый научный прогресс. Токийцы ощущали себя механизмами в часах, частью общности, при том сохраняли индивидуальность и понимали свободу в самом высоком смысле. Человек – бездонный кладезь предрасположенностей, поэтому чем больше ему открыто дорог, тем выше вероятность, что финишная черта не принесёт разочарований.

С благословения капитана на борту разрешили заводить питомцев. На швартовке им часто встречались тощие волки или олени, но устроить зоопарк не позволяло место: всё-таки «Токио» – не Ковчег. Несколько котов то и дело шныряло между камбузом и рыбацким краном, один пёс служил в дозоре наравне с матросами, а сам Маэда завербовал на Мадагаскаре попугая, который быстро оценил все прелести корабельной службы, в особенности медовые палочки с просом и сорго, которыми его баловал кок. Пингвин, конечно, мог улететь на час-другой по ведомым только ему делам, но всегда возвращался, чтоб рвать глотку пронзительными пиратскими кричалками.

Когда рыба, захваченная траловой сетью, оказывалась на борту, ароматы океана полностью забивали голову. Промысловики, одетые в биозащиту, слетались к резервуарам, суетясь, как пчелы, сортируя морепродукты перед отправкой в лабу. Паразиты эволюционировали, нередко кооперируясь с другими опасными видами, и токийским биохимикам приходилось синтезировать подходящие антибиотики, спасавшие от потенциальной диареи, воспаления мозга или чего похуже. Рынок высоко оценивал нелетальные морепродукты, на которые вместе с ростом населения повышался и спрос.

Торговали, в основном, с азиатскими регионами, реже – с Россией и Южной Америкой, но этнические соседи принимали японцев радушнее всего. Корейцы с китайцами больше не вспоминали оккупацию, даже предоставляли неплохие скидки, а порт Шанхая и вовсе встречал их песнями: местный балагур Мин, фургон которого служил мобильной музыкальной станцией в светодиодном безумии, ни разу не пропускал их прибытия и ждал, когда наконец гости, усевшись с ним у причала, разопьют его фирменную настойку с ядом гадюки (один маленький шот этого прошибающего пойла без труда уносил в языческий Ирий даже христианских святых). Сам Мин пил много – синтетическая печень избавлялась от лишней отравы, а когда, наконец, хмелел, делился информацией из всех сфер, в которые сунул нос. Он ничего не требовал взамен, разве что хорошие истории, которые перепродавал в виде приукрашенных и качественно исполненных аудионовелл. Но недавно Мин, захмелевший до кончика козлиной бородки, ступил на «Токио», едва в причал уперся трап, тыкая в татуировку дракона на полностью расписанной руке, по буквам пытаясь поведать нечто важное, будто запамятовал, что все портативные компьютеры способны синхронно переводить путунхуа – главный китайский диалект: «Господин Укун хочет заключить контракт. Он говорит: «Найди для меня проверенных людей, готовых на авантюру». Так что Мин нашёл». Через семь минут капитан Маэда, с ветерком проехавший на качающемся разноцветном фургоне, прокуренном похлеще индийских кальянных, оказался на аудиенции у одного из крупнейших игроков нового мира. Господин Укун в национальном халате шэньи, по-монашески складывая руки, встретил капитана в своих роскошных апартаментах, выглядывающих на полностью разрушенный даунтаун, в котором, не покладая ковшей, шустрили дистанционно управляемые экскаваторы. Маэда обратил внимание, что Укун не использовал золотых цветов в своём наряде – то было отличительным признаком императорских семей – но выбрал коричневые цвета скромных чиновников, что весьма диссонировало с антуражем его приёмной. Вылизанная до блеска зала сочилась роскошью, переливались подвески фрактальных люстр, играла живая музыка: виолончелистка с полуприкрытыми глазами словно из Неба извлекала первозданный покой. Её модернизированная рука, внешне неотличимая от обычной, в любой момент была готова пустить в Маэду пару подпитанных электричеством игл. Укун коснулся глобуса в тяжёлой кедровой оправе, длинным аристократичным пальцем ткнув в мегаполис, на сторону которого переметнулись разведчики подконтрольной правительству корпорации. Это был быстрый разговор двух занятых людей, причём Маэда ещё до его начала понял, отчего самый влиятельный политик предлагает японским наёмникам решить его проблемы: ему банально не простят очередного провала.

Шань Укун уважал самураев, ведь самурай способен справиться с любой задачей: их готовили квалифицированные учителя, коих на «Токио» сейчас квартировалось больше, чем кильки в банке шпрот. Например, Кэзуки – бывший инженер «БэнКо» – успешно выучил новое поколение специалистов, или разведчик «Ульфхеднара» Сэтоши Син, способный одерживать верх при самом неблагоприятном раскладе. Самурай – не просто слово. Это современный, подготовленный по высочайшим стандартам боец с пачкой высокотехнологичных примочек. Стоимость его подготовки не позволяет ему быть одноразовым.

– Мне нужно знать, что происходит в Америке. В какой стадии противостояние востока и запада, кто побеждает, каковы их настоящие мотивы и идеология. Выясните, не использует ли Лос-Анджелес какие-то хитрости, чтобы перетягивать людей на свою сторону, и не замышляют ли бостонские пираты тотальную войну после возможной победы на своём материке. Если найдёте компромат на любую из сторон, обговоренная сумма увеличится вдвое. Также будет неплохо проверить, сидят ли в Чайнатауне преступники, которые ожидают обещанного возмездия, или никого там на самом деле нет. Авансом даю десять упаковок «обфуската». – Укун имел в виду стимуляторы, ускоряющие нейрогенез. – Капитана Маэду устроит моё предложение?

– Устроит, Укун-сама, – отвечал Маэда сдержанно вежливо. – Это хорошая цена.

– Каковой и должна быть плата за результат.

Здесь следует объяснить, как обстояли дела на американском континенте. Вскоре после Коллапса пиратский капитан Джозеф Райзен вызвал на бой все армии мира. Что интересно, вызов был принят, и очень скоро большинство стран потеряло на полях Массачусетса значительную часть солдат. В итоге США разделились на два лагеря: на востоке главенствовали пираты Райзена, перемоловшие целую кучу связанных присягой бедолаг, на западе собрались остатки армий, по тем или иным причинам до Бостона не дошедшие. Будучи в состоянии войны, обе стороны скрылись за железным занавесом, не отказываясь, тем не менее, от поиска союзников. Дипломаты и тех, и других предлагали вписаться в их войну в том числе Китаю, но Укун имел претензии к обеим сторонам, так что полностью переключился на внутренние дела. К шестидесятым стало понятно, что пираты «Авангарда» и противостоящая им «Вертикаль» находятся в патовой ситуации и, по всей видимости, перевели конфликт в «холодную» фазу. В этот самый момент в Чайнатаун пустующего Сан-Франциско прибывает группа китайских учёных. Вернее, бежит на корабле, полном дорогостоящего оборудования, и вскоре запускает лабораторию по производству медикаментов, в частности седативных препаратов. «Вертикаль» под предводительством Лос-Анджелеса выдала приезжим все необходимые разрешения, предоставила выгодные условия для бизнеса, присвоила статус особой промышленной зоны и пообещала протекцию. Те, в свою очередь, передали Шанхаю официальный отказ от гражданства. Это был чувствительный удар по репутации Укуна, о котором тихо шептались в народе. Элиты шептались чуточку громче. Впрочем, разговор о другом… Долгое время тот особый промышленный Чайнатаун снабжал лекарствами десятую часть мира, но в восемьдесят седьмом, то есть восемь лет назад, Сан-Франциско заняли новые сателлиты Города ангелов, называющие себя «Персоналом». После года мирного сосуществования «Вертикаль» заявила, что Чайнатаун подвергся нападению, что виноваты северные бандитские группировки и что для безопасности выживших они вместе с производством переезжают вглубь страны и работают отныне лишь на внутренний рынок. Выглядело всё так, будто Лос-Анджелес подстроил нападение, чтобы под шумок перенаправить производственные мощности на своё эгоистичное благо. Вполне себе умная и циничная многоходовка. В любом случае, нападение на граждан Китая (даже если они сожгли паспорта) нельзя оставлять безнаказанным. Для сохранения авторитета Укуну требовалось возмездие, поэтому несколько лет он добивался выдачи налётчиков. Экстрадиция, однако, являлась юридическим тупиком, и спустя годы переговоров «Вертикаль» таки позволила решить судьбу нападавших, но на своей территории. Сами рейдеры избежали тюрьмы, поскольку их вина была «доказана лишь частично», в следствие чего они оставляли за собой право на самооборону, а также, не имея возможности уйти из Калифорнии, словно бы в насмешку заняли тот самый Чайнатаун. Как бы там ни было, в девяносто втором китайцы наконец-то отправили в Калифорнию спецназ. Отряд на бронемашинах был экипирован по высшему разряду, в том числе ракетами и электромагнитным вооружением, квантовыми передатчиками, способными посылать сигналы даже в белом шуме, провиантом на месяц и стимами, вызывающими амок. Однако вместо того, чтобы провести допрос и вынести приговор двум потенциальным преступникам, группа направилась на аудиенцию в «Персонал», являвшийся, как было сказано выше, частью «Вертикали». Разговор был долгим, а по его окончании бойцы передали, что переходят на сторону Лос-Анджелеса ради помощи в предстоящей войне с мировым злом в лице пиратов. Это следовало из рапорта, доставленного стоявшим у берега транспортным судном, которое и поддерживало связь с десантом. Чуть позднее спецназ передал через делегатов более неформальные видео и аудиозаписи; с отдельными перебежчиками даже удалось пообщаться в гостевой зоне лос-анджелесского порта. Воины Китая приносили извинения, просили не считать их коллаборантами и обещали, что остаются верны Родине, но на кону стоит свобода. Мировая свобода, что бы это ни значило. Плюс ко всему, они буквально умоляли Шанхай встать на сторону американского запада… Нет уж, выбор стороны подождёт. Сначала в ситуации надлежит досконально разобраться. Мудрец должен действовать взвешенно и хладнокровно, хотя, стоит признать, нагромождение всех этих неясностей играло на нервах бессменного руководителя партии даже в окружении молодых и добровольных наложниц, сбросивших ненужные одежды. Что ж, наём самурая не станет для Укуна бесполезным вложением.

Рабочая партия Китая ударными темпами реставрировала и восстанавливала инфраструктуру. Сорокатысячный Шанхай приманивал торговцев со всех концов света и оперативно возрождал старые производства (начиная с сандалий и заканчивая стволовыми клетками для биопринтеров), а кок Гордон заскакивал в один магазинчик специй, доводивший его до гастрономического экстаза, где затаривался душистыми смесями трав и овощей, без которых невозможно завершить кулинарные шедевры.

Корпорация Поднебесной, отвечавшая за конвоирование грузов, называлась «Ханьдань» и курировалась соответствующим министерством. Потеря опытной разведгруппы стала ощутимым ударом, особенно сейчас, когда на счету буквально каждый человек. Мудрый и опытный Шань Укун руководил правящей Рабочей партией, но его век кончался, а он не хотел преждевременно уйти из-за какого-нибудь молокососа, решившего, что правящая рука уже не так сильна, как раньше. Когда армии КНР перемалывались в пасти враждебных материков, а продовольственные и оружейные склады любезно распростёрлись перед предприимчивыми мародёрами и солдатами-изменниками, Укун объединил вокруг себя силы народного сопротивления, остановив расхищение обожаемой им Отчизны, лично взявшись за оружие (ведь хороший управленец не отдаёт ресурсы в руки идиотов). После «прополки сорняков» он стёр с лезвия кровь, демонстративно повесил отловленных предателей, даже тех, кто, путая его с новым Александром, распластывался в проскинезе, и принял бразды правления, заменив вопросы выживания на вопросы сотрудничества. Под его началом Китай вновь ощутил себя единой нацией.

После показательных массовых казней, Поднебесная вернулась к нормам Конституции, ставящей человеческую жизнь превыше всего. Собственно, любой адекватный госаппарат ценил каждого своего подданного, поэтому вооружённые словом и делом добровольцы бродили по миру, уничтожая в едином гуманистическом порыве невольничьи рынки – эти гнилые кирпичики, обрушающие правительственные башни. Работорговцы уводили, как скот, даже женщин и детей, ибо жадность – зудящая мозоль, натираемая безнаказанностью, так что проблема обещала разбухнуть, если вовремя не проткнуть пузырь. Рабы были ценны, особенно красивые и здоровые: таких часто держали на поводке, как личных питомцев, а для самых немощных уготованная участь была менее приятной, вплоть до тушения, консервации и продажи под видом говядины. Люди добывались проще, чего не скажешь про технологии и материалы, которые приходилось буквально откапывать из-под руин, но покуда мир приходил в норму, варварство двигалось к искоренению.

Уже полвека ресурсы выскребали всеми доступными способами, собрав в мегаполисах уйму высококлассного оборудования; вся рабочая и военная техника, уцелевшая каким-то чудом, незамедлительно пускалась в дело или ждала своего часа, но приоритеты всё же оставались за восстановительными работами, а не за новыми разрушительными конфликтами. Обширные территории вне городов-хабов «пылесосили» отдельные энтузиасты: обносили ювелирные лавки, пощипывали загородные особняки, хранившие необычайно фактурное старье – в общем, собирали сувениры, возвращая суровому и деятельному настоящему утраченный культурный флёр.

«Токио» получал неплохую прибыль с антиквариата. Они без раздумий продавали греческие амфоры, фехтовальное оружие и украшения, хотя по-настоящему раритетные вещи оставались с ними навсегда, ибо пища, способная насыщать внутренний мир, ценнее рыбы (во всяком случае, до первого урчания желудка).

Юки быстро изучила устройство современного мира, неплохо вникнув в нюансы вроде того, почему на Земле почти не выпадают осадки: погодные дроны притормозили круговорот заражённой воды, сливая конденсирующий пар обратно в водоёмы. Шанс попасть под дождь колебался в районе нуля, но когда заработает достаточно водоочистных сооружений, облака вновь протянутся над всей планетой. Однако вливанием энциклопедических знаний её воспитание не ограничивалось. Учитель боевых искусств, Сэтоши Син, шесть дней в неделю ждал её на носовой палубе или, как сказал бы Маэда, на баке. Ритуал утренней зарядки служил трамплином, с которого легче достигались новые высоты. Молодое тело требовало выпустить пар, а дряхлые косточки ныли без разминки, хотя двигался сенсей с грацией воздушного акробата. Его неуёмная бодрость, не угасающая от рассвета до заката, посоревновалась бы с чувством влюблённости, окрыляющим в начале весны. Пробуждение давалось старику легко, а Юки, в противовес ему, до победного конца куталась в уют одеяла, как в тёплый армянский лаваш. В первые годы приходилось вытаскивать её прямо из кровати, силком волоча на палубу, где девочка зевала, не прикрывая рта, ныряя в карманы любимой толстовки и пряча слипшиеся глаза в затенении сползшего на лоб капюшона. Он говорил ей что-то типа «просыпайся, торчок», каждый раз, когда она дрожала от холода под цепкими ветрами Пацифики, что всегда вызывало отдачу: девочка бросала отрицающий взгляд, заявляя, что никакой она не торчок, или не слизень, или не кто бы то ни был, а потом вливалась в многочасовые тренировки для тела и духа. Чтоб включить ребёнка в «игру», Син запросто ходил на руках по металлическим леерам, за которыми облизывались холодные утренние волны, делал задние сальто, даже отжимался на одном кулаке, подталкивая стремление девочки к своему мастерству. Путь не жалеет слабых, так что от подачи материала зависела не только его репутация, но и её жизнь.