Курсом к морю

Вечерами, после всех сдач и нормативов, нас отпускали в город. До 22:00. И это было счастье.

Севастополь открывался нам постепенно, как старинная книга. Мы с Давидом, Лёней и Андреем бродили по набережной, вдыхая солёный воздух, смотрели на корабли в бухте, на закат над морем. Заходили в маленькие кафешки, пили квас, ели чебуреки. Говорили о будущем, о службе, о море, о ракетах.

— Вот увидишь, Воевода, — говорил Давид, глядя на огни кораблей в бухте, — через три года мы с тобой уже на палубе стоять будем. Оба ракетчика. В белой форме. И ты своему деду — вот с этого самого места — салют отдашь. Он увидит.

— А ты? — спросил я. — Ты чего хочешь?

Давид помолчал, глядя на воду:

— Я хочу доказать, что не зря батя за меня просил. Что не зря связи включал. Что я не просто так место занял. Понимаешь? У меня поджелудочная болит каждый день почти. Но я терплю. Потому что если я сейчас сломаюсь — всё зря. И пехота зря не взяла, и море зря. Я должен стать офицером. Ну, или мичманом. Неважно. Главное — в строю.

— Станешь, — сказал я. — Мы оба станем.

— Ракетный салют, — усмехнулся Давид. — Твоему деду и моему бате. Пусть видят, что не зря.

Мы возвращались в казарму за десять минут до отбоя, уставшие, но счастливые. Засыпали мгновенно, под шум ветра за окном и далёкие гудки кораблей в бухте. А утром снова подъём, построение, комиссии, нормативы. Июль катился к концу, жара стояла невыносимая, но мы держались. Мы ждали приказа.

Приказ из Министерства обороны о зачислении — это была та самая бумага, которая решала всё. Кого-то могли отсеять в последний момент. Конкурс, баллы, разнарядка. Мы жили в подвешенном состоянии, каждый день проверяя списки на стенде у приёмной комиссии.

— Ну что, Воевода, — спросил меня как-то вечером Давид, когда мы сидели на подоконнике в коридоре казармы, глядя на закат, — боишься?

— Боюсь, — честно признался я. — Дед ждёт. Я обещал. И ракетчиком хочу стать. Очень.

— Я тоже боюсь, — тихо сказал Давид. — Вдруг приказа не будет? Вдруг из-за поджелудочной всплывёт? Или из-за физики? Я же её вообще не знаю. А вдруг?

— Не боись, братан, — я повторил его же слова. — Прорвёмся. У тебя каратэ, у меня бокс. Мы бойцы.

Давид улыбнулся, но в глазах всё равно стояла тревога. Я достал из кармана фотографию деда и бабушки, поставил на подоконник перед нами. Дед смотрел строго, но с хитринкой. Бабушка — мягко, с любовью.

— Смотри, Давид, — сказал я. — Это мой дед Егор. И бабушка Вера. Я им обещал. И ты себе пообещай. Что бы ни случилось — идти до конца.

Давид долго смотрел на фотографию. Потом кивнул:

— Обещаю. Прорвёмся, Воевода. Вместе.

За окном шумело море. Чайки кричали над бухтой. Солнце садилось за горизонт, окрашивая воду в золото и пурпур. И где-то там, в московских кабинетах, решалась наша судьба.

Июль заканчивался. Приказ обещали со дня на день. Мы ждали. Два ракетчика из кубрика номер двадцать три. Боксёр из ставропольской степи и каратист из Сочи. Два бойца. Одна мечта на двоих.