Курсом к морю

Михаил Макин

Курсом к морю

Пролог. Там за горизонтом.

Знаете, у каждого пацана из ставропольской глубинки есть три пути: в механизаторы, на ферму или, если повезёт, в райцентр. У нас в селе Безопасное жизнь течёт размеренно, как вода в пересыхающей летом речушке Ташла. Я, Максим Воеводин, до восьми лет был уверен, что стану трактористом, как батя, или, на худой конец, комбайнёром в уборочную.

Всё изменилось, когда я учился во втором классе. Девятое мая. Мы всей семьёй сидели у старенького телевизора «Рекорд» — отец, мать и я. Показывали Парад Победы. Красная площадь, кремлёвские звёзды, всё как полагается. Я, честно говоря, сначала клевал носом — ну танки, ну самолёты, всё как обычно.

А потом пошли они.

Морская пехота, надводники, подводники — целые коробки людей в чёрной и белой форме. Но меня пронзило, когда показали сводный полк Военно-морского флота. Они шли ровно, как по струнке, и форма у них была особая — белоснежная, с золотыми пуговицами, с чёрными брюками. А на головах — фуражки с белым верхом. Они плыли над брусчаткой, как корабли.

Я замер с куском пирога в руке.

— Мам, а это кто?

— Моряки, сынок. Военные моряки.

Моряки. Я повторял это слово, пробуя его на вкус, и оно отдавало солью. Я представил себе море, которого никогда не видел. Представил, как эти люди стоят на палубе огромного корабля, а вокруг — вода до самого горизонта. И небо. И больше ничего.

С того дня я заболел. Заболел морем. В ставропольских степях, где до ближайшего водоёма — пруд с карасями, я мечтал о Чёрном море, о Севастополе, о белой парадной форме и кортике на боку.

А ещё у меня были дедушка с бабушкой. Они жили далеко — в селе под Невинномысском, километров за сто от Безопасного. Мы ездили к ним раза два в год — на Пасху и в летний отпуск. Дед Егор был старый, сухой как жердь, с морщинистыми руками, которые пахли землёй и табаком. Бабушка Вера — маленькая, круглая, вечно в платочке и с пирогами.

Когда я впервые рассказал им о своей мечте, дед долго молчал, качал головой, а потом вдруг усмехнулся в седые усы:— В моряки, значит, внучек? В Севастополь? А что, дело хорошее. Дед твой, правда, дальше трактора не ходил, но ты — давай. Только смотри, Максимка, — он взял меня за плечо своей шершавой ладонью, — пообещай мне одну вещь.

— Какую, деда?

— Когда наденешь ту белую форму, про которую всё твердишь, — приедь к нам с бабкой. Дай хоть перед смертью поглядеть на тебя — красивого, при погонах. Хочу увидеть, что не зря ты в свою степь морскую мечту растил.

— Обещаю, деда, — сказал я тогда, и мне было легко это обещать. Я был уверен, что всё получится.

Бабушка Вера тогда всплакнула, перекрестила меня и сунула в карман конфет «Коровка».

— Береги себя, внучек. И мечту свою береги. Она тебя через всю жизнь проведёт.

Они не дожили. Оба. До моего выпускного оставалось пять лет, когда сначала ушёл дед — тихо, во сне, как будто просто уснул после долгого рабочего дня. А через полгода за ним ушла и бабушка Вера — не выдержало сердце, не смогла без своего Егора.

Я не успел. Не успел показать им белую форму. Не успел выполнить обещание. Но оно осталось во мне — занозой, якорем, который держал меня на курсе, когда хотелось всё бросить. Я помнил шершавую ладонь деда на своём плече. Помнил бабушкины слёзы и её слова: «Мечта тебя через всю жизнь проведёт».

И когда становилось совсем невмоготу, я говорил себе: «Воеводин, ты пообещал. Они, может, и не увидят, но ты-то знаешь. Не подведи».

Сейчас, когда я пишу эти строки, сидя на подоконнике в курсантской общаге, за окном — не степь и не ковыль. За окном — Севастопольская бухта, крики чаек и запах соли. И я, Максим Воеводин, выпускник сельской школы, троечник и разгильдяй, хочу рассказать, как один упрямый дурак из ставропольской глуши пытался дотянуться до белой фуражки с парада. И что из этого вышло.

Глава 1.Степной ветер.

В десятый класс я вошёл с ощущением собственной исключительности. Не потому что учился хорошо, а потому что знал, кем буду. Остальные метались: кто в юристы, кто в экономисты, кто в агрономы. А у меня на тумбочке вместо учебников лежала потрёпанная книжка «Морские узлы» и «Справочник вахтенного офицера», распечатанный на принтере в школьной библиотеке. На заставке телефона — белоснежные стены Херсонеса и памятник затопленным кораблям в Севастополе. А в нагрудном кармане, ближе к сердцу, я носил маленькую фотографию — дед Егор и бабушка Вера на фоне своего саманного дома. Чтобы помнить. Чтобы не сворачивать.

В Безопасненской школе всё было просто. Класс — одиннадцать человек, и все друг друга знали с пелёнок. Учителя — свои, родные. Галина Петровна, наша математичка, могла и за ухо потрепать, и пирожком с повидлом угостить, если контрольную хорошо написал.

— Воеводин, ты дурак или прикидываешься? — спросила она меня как-то в начале десятого класса, раздавая тетради с двойками за логарифмы. — Твоя мечта — это, конечно, красиво. Но в Черноморское высшее военно-морское училище конкурс — будь здоров. Туда со всей страны пацаны едут. А ты со своим «удовлетворительно» по алгебре. Куда ты? В матросы иди, в Новороссийск.

— В Новороссийск я не хочу, Галина Петровна, — буркнул я, глядя в парту. — Я в Севастополь хочу. В ЧВВМУ.

— Ой, Воеводин, — она всплеснула руками. — Ты хоть раз море-то видел? Не по телевизору, а вживую?

— Не видел. Но увижу. И деду обещал.

— Какому деду?

— Своему. Егору. Он не дожил, но я обещал, что приеду к нему в белой форме. Он хотел увидеть.

Галина Петровна замолчала, поправила очки и вдруг сказала совсем другим тоном:

— Тогда другое дело, Максим. Обещания, они они держат. Но математику всё равно учи. Без неё твоё обещание так обещанием и останется.

Лёха Круглов, мой друг с первого класса, сидел сзади и на этот раз не ржал. После урока он хлопнул меня по плечу:

— Воевода, я твоего деда Егора помню. Он к нам в Безопасное приезжал пару раз. Хороший мужик был. Ты это держись своей мечты. Ради него тоже.

— Я знаю, Лёх. Держусь.

Кстати, о спорте. Я с детства был парнем крепким, подвижным. В Безопасном все пацаны либо в футбол гоняли, либо в драки лезли. Я выбрал и то, и другое. В футбол я играл так, что меня в четырнадцать лет заметил тренер из районной сборной. Сначала район, потом — край. Я мотался на соревнования, забивал голы, носился по полю как угорелый. Даже в краевую сборную Ставрополья попал — ездили на турниры, занимали призовые места. Футболка с гербом края до сих пор дома висит, как память.

А ещё был бокс. Отец сказал: «Хватит кулаками во дворе махать, иди в секцию, там хоть научат, как правильно бить, и голову беречь». В райцентре, куда я ездил два раза в неделю на автобусе, была неплохая секция. Тренер, дядя Саша, бывший боксёр с перебитым носом и золотыми руками, гонял нас до седьмого пота. Я получил второй взрослый разряд по боксу. Выступал на краевых соревнованиях, пару раз даже призовые места брал. Бокс научил меня держать удар — и на ринге, и в жизни. И терпеть, когда больно. Это потом очень пригодилось.

Руслан в Тахте, когда узнал про бокс, сразу поутих. Одно дело — цепляться к новенькому, другое — к парню, который на ринге спаррингует с мужиками тяжелее себя на десятку.

---

А потом грянул переезд. Отца перевели на новую ферму — в другое село, Лесная Дача, что в тридцати километрах от Безопасного. Село было маленькое, дворов пятьдесят, и школы там своей не было — только начальная, до четвёртого класса. А средняя школа находилась в соседнем селе Тахта, километрах в семи от Лесной Дачи. В середине апреля, когда ставропольская степь уже вовсю зеленела и цвела, мы загрузили нехитрый скарб в отцовский «уазик» и переехали. Дом в Лесной Даче был старый, саманный, но добротный.

А через три дня я впервые перешагнул порог Тахтинской средней школы. Добираться приходилось на стареньком автобусе, который ходил два раза в день — утром и после уроков. Если опоздаешь — всё, пешком семь километров по степи. В первый же день я чуть не опоздал, потому что автобус заглох на полпути, и водитель, дядя Коля, полчаса ковырялся в моторе, матерясь сквозь зубы.

— Ничего, пацан, привыкай, — сказал он мне, когда мотор наконец завёлся. — У нас тут такая дорога — то пыль, то грязь. Осенью вообще не проехать. Будешь на попутках добираться или пешком.

Школа в Тахте была больше Безопасненской — целых тридцать учеников в параллели. Для меня, привыкшего к одиннадцати, это была толпа. Директор, сухой мужчина в мятом пиджаке и с вечно усталыми глазами, провёл меня в класс и представил:

— Ребята, это Воеводин Максим. Перевёлся к нам из Безопасного. Теперь живёт в Лесной Даче. Прошу любить и жаловать.

Тридцать пар глаз уставились на меня. Я стоял у доски, переминаясь с ноги на ногу, и чувствовал себя подопытным кроликом. За окном шумел степной ветер, принося запах полыни и пыли.

— Садись, Воеводин, вон туда, к окну, — учительница махнула рукой.

Я прошёл между рядами, ловя на себе изучающие взгляды. Кто-то шептался, кто-то ухмылялся. Сел за последнюю парту, достал тетрадь и уставился в окно. За окном была бескрайняя ставропольская степь — ковыль, редкие лесополосы и небо. Много неба. Никакого моря.

---

На первой же перемене ко мне подошли трое. Впереди — крепкий парень с обветренным лицом и руками, знавшими не только школьную ручку, но и вилы, и штурвал трактора. Руслан, как я позже узнал. Местный заводила.

— Слышь, новенький, — он опёрлся руками о мою парту, — ты чё, из Безопасного? Там, говорят, одни сектанты живут.

— Нормально там живут, — спокойно ответил я. — Как и у вас. Люди.

— О, гляди, с гонором, — хмыкнул Руслан. — А чё это у тебя на тетради? Кораблики нарисованы? — он выхватил мою тетрадь, пока я не успел среагировать.

— Гляньте, пацаны, он у нас моряк! В степи моряк! По коридору прокатился смех.

— Отдай, — я встал.

— А то что? — Руслан набычился. — Ты чё, реально в моряки собрался? В Севастополь? Ты ж степной, как и мы. Ты море-то хоть раз видел?

— Не видел. Но увижу. Я деду обещал.

— Какому ещё деду? — Руслан нахмурился. — Своему. Он умер. Но перед смертью попросил приехать к нему в белой морской форме. Я обещал.

В коридоре стало тихо. Руслан посмотрел на меня как-то по-другому. А потом один из его приятелей толкнул его в бок:

— Рус, это ж Воеводин. Боксёр. Второй разряд. И за край по футболу играл. Руслан перевёл взгляд с приятеля на меня, потом обратно. Хмыкнул, швырнул тетрадь на парту.

— Ладно, живи пока. Боксёр, значит. И футболист. И моряк. Универсальный ты парень, Воевода. Обещания — это серьёзно. Но смотри, у нас тут свои порядки. Степные. Не морские. На футбол погоняем — посмотрим, чего стоишь.

Они ушли, а я остался сидеть, прижимая к себе тетрадь с кораблями. Первый день в Тахтинской школе. Добро пожаловать в степь.

---

Влиться в коллектив было тяжело. В Безопасном все знали: Воеводин — упёртый, но свой. Здесь я был чужаком. Да ещё и приезжим — из Лесной Дачи, а это значило, что каждое утро и каждый вечер я трясся в автобусе, пока остальные шли домой пешком за пять минут. Первые недели я ходил как в воду опущенный. На уроках молчал, на переменах стоял у окна, делая вид, что мне всё равно. Степной ветер гудел в оконных рамах, напоминая, как я далеко от моря.

Руслан со своей компанией поначалу всё равно подкалывал:

— Воевода, ты когда в море своё уплывёшь? А то у нас посевная скоро, помочь некому!

— Воевода, а ты плавать-то умеешь? В Ташле не утонешь?

— Воевода, ты хоть знаешь, где то море? Тысячу километров пилить!

Я терпел. Стиснув зубы. Бокс научил меня не реагировать на провокации — держать удар и ждать своего момента. На футбольном поле, когда мы играли за школу, я показал, чего стою: три гола в первом же матче против соседнего села. После игры Руслан сам подошёл, хлопнул по плечу:

— А ты ничего, Воевода. Бегаешь как лось. И бьёшь хорошо. В нашу сборную впишешься.

Так, через спорт, я начал находить общий язык. Боксёрская выдержка и футбольная скорость сделали своё дело. К концу десятого класса страсти улеглись. Руслан привык ко мне, я — к нему. Даже пару раз вместе на рыбалку на Ташлу ходили. Оказалось, парень он не злой, просто жизнь в степи научила его: либо ты сверху, либо тебя затопчут.

---

А потом в моей жизни появилась Катя. Катя Снегирёва.

Она сидела через парту от меня, у окна. Светлые волосы, всегда собранные в небрежный пучок, из которого вечно выбивались прядки. Серые глаза, чуть вздёрнутый нос в веснушках. И смех — звонкий, как степной жаворонок. Она первая со мной заговорила по-человечески. Недели через три после моего появления. На литературе мы проходили «Войну и мир», и учительница, Марья Ивановна, вызвала меня к доске. Я, честно говоря, роман не читал, только краткое содержание в интернете глянул, пока связь ловила.

— Воеводин, что вы можете сказать об образе Андрея Болконского? — спросила Марья Ивановна, поправляя очки.

Я мялся, что-то мычал про небо Аустерлица, путаясь в деталях. Класс начал похихикивать. И тут с места подала голос Катя:

— Марья Ивановна, а можно я дополню? Андрей Болконский — это же человек, который ищет свой путь, свою славу. Ему тесно в привычном мире. Как как некоторым у нас в классе, — она чуть улыбнулась и посмотрела на меня.

Класс затих. Учительница кивнула, и Катя спасла меня, развернув такую характеристику персонажа, что Марья Ивановна даже поставила мне трояк из уважения к её красноречию.

После урока я догнал её в коридоре. В коридоре пахло хлоркой, пирожками из столовой и степной пылью, залетавшей в открытые окна.

— Спасибо. Выручила.

— Не за что, — она пожала плечами. — Просто вижу, что ты не такой, как все. Ты целеустремлённый, да? Мне из Безопасного рассказывали, что ты в моряки собрался. В Севастополь. И что боксом занимаешься, и за край по футболу играл. Универсальный парень.

— Собрался, — кивнул я, чувствуя, как краснею. — А ты откуда знаешь?

— У нас родня в Безопасном, — улыбнулась она. — Слушай, это круто. Правда. Не слушай Руслана и остальных. Если мечтаешь — иди к своей мечте.

— Я деду обещал, — сказал я вдруг, сам не зная зачем. — Он хотел увидеть меня в белой морской форме. Не дожил. Но я обещал.

Катя посмотрела на меня долгим взглядом, и в её серых глазах что-то дрогнуло.

— Тогда тебе точно нельзя сворачивать, Максим. Обещания, они они святые.

И всё. Меня накрыло. Вот так, с одного разговора в школьном коридоре, продуваемом степным ветром. Мы стали общаться. Сначала на переменах, потом — после уроков. Я ждал её у школы, и мы шли по пыльной улице Тахты. Ей до дома было минут пятнадцать пешком, мне потом — бежать на автобус до Лесной Дачи. Но я был готов бежать, лишь бы провести с ней лишние десять минут.

— Расскажи ещё про море, — просила она. — Ты его хоть раз видел?

— Нет, — честно признавался я. — Только по телевизору. Второй класс, парад. Они шли в белой форме Я как увидел — всё, пропал. И деду сразу рассказал. Он тогда и взял с меня обещание.

— Твой дед, наверное, хорошим человеком был.

— Хорошим, — кивал я. — Он в меня верил. Даже когда никто не верил. Говорил: «Спортсмен ты, Максимка, упорный. Раз в боксе держишься и в футболе бегаешь — значит, и в жизни пробьёшься».

— Ты смешной, Воеводин, — улыбалась она. — Но мне это нравится. Ты веришь в то, чего никогда не видел. И память о деде хранишь. Это редкость.

Я млел от её смеха. От того, как она поправляет выбившуюся прядку, как щурится на степное солнце.

Однажды, в начале одиннадцатого класса, я решился. Мы сидели на старой скамейке у её дома, под раскидистой акацией. Ветер приносил запах полыни и нагретой земли.

— Кать, — начал я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Я ты мне очень нравишься. Может, сходим куда-нибудь? В кино, в райцентр?

Она посмотрела на меня долгим взглядом, потом вздохнула и мягко улыбнулась:

— Максим, ты хороший. Правда. И спортсмен, и мечтатель, и деда своего помнишь. Но моё сердце оно пока занято. Есть один человек. Мы с ним давно знакомы, ещё с детства. Он сейчас в армии. Я не могу тебе ничего обещать. Ты мне интересен, правда, но как пара мы не будем. Прости.

Я кивнул, стараясь не показывать, как внутри всё оборвалось. — Я понял. Ладно.

— Ты не обижайся, — она тронула меня за руку. — Давай останемся друзьями?

— Давай, — соврал я. Какие, к чёрту, друзья, когда ты готов на всё ради одного её взгляда?

---

Одиннадцатый класс превратился для меня в пытку. Я видел Катю каждый день. Она сидела через парту, улыбалась, иногда просила списать домашку по физике. А я я таял и ничего не мог с собой поделать. Надеялся. Вдруг тот «человек из детства» не вернётся? Вдруг она передумает? Вместо того чтобы готовиться к экзаменам, я писал ей стихи в потрёпанный блокнот. Вместо того чтобы решать задачи, придумывал, как бы снова оказаться с ней рядом после уроков. Учебники пылились на полке, а я всё чаще пропадал с пацанами на футбольном поле или гонял на мотоцикле по степным просёлкам. Вечерами мы собирались у клуба, слушали музыку из чьей-нибудь машины, травили байки.

— Воеводин, ты вообще о чём думаешь? — спросила меня Валентина Сергеевна, наша математичка в Тахте, когда я в очередной раз завалил самостоятельную. — У тебя глаза стеклянные. Ты на уроке или где?

— На уроке, Валентина Сергеевна, — пробормотал я, косясь в сторону Кати.

— На уроке он, — передразнила она. — А знания где? Ты профильную математику сдавать собрался, между прочим. С таким подходом даже порог не перешагнёшь. Дед твой, думаешь, за тебя экзамен сдаст? Или боксёрский разряд поможет интегралы решать?

Я вздрогнул. Она знала про деда. Видимо, Галина Петровна из Безопасного рассказала. — Нет, Валентина Сергеевна. Не сдаст. — Вот именно. Так что берись за ум. Обещания выполняют делами, а не мечтами. На ринге ты держишь удар, а здесь — держи учёбу.

Я кивал, соглашался, а сам думал только о том, как бы снова оказаться рядом с Катей. На переменах мы часто стояли у подоконника в коридоре. Она рассказывала о своих планах — поступать в педагогический в Ставрополе, стать учителем начальных классов. Я слушал, кивал и думал: «Скажи только слово, и я всё брошу. Останусь здесь, в степи, буду механизатором, только будь со мной». Но она слова не говорила. Только улыбалась своей мягкой улыбкой и иногда поправляла мне воротник, если он загибался.

— Воеводин, ты как ребёнок, — смеялась она. — Вечно у тебя всё наперекосяк.

Руслан, наблюдая за всем этим, как-то хлопнул меня по плечу в раздевалке:

— Слышь, Воевода, забей ты на неё. Она с Игнатом из Кочубеевского с детства. Он в армии сейчас, в ВДВ, вернётся — поженятся. Не трать нервы.

— Отстань, Руслан.

— Ну как знаешь. Только смотри, из-за бабы мечту свою не просри. Степь она таких не прощает. А дед твой — он бы не понял. И бокс твой тут не поможет. Я отмахнулся. Но где-то глубоко внутри понимал: он прав. И от этого было ещё горше. Дед бы правда не понял. Дед верил в меня.

---

Выпускной.

Последний звонок отгремел, экзамены были позади (о них позже). Мы, нарядные, с лентами «Выпускник» через плечо, собрались в школьном актовом зале. Играла музыка, учителя говорили напутственные речи, родители вытирали слёзы. За окнами шумел тёплый июньский ветер, пахло степным разнотравьем. А я искал глазами Катю. Она стояла у окна в белом платье, с распущенными волосами, и казалась мне самой красивой девушкой на свете. Я набрался смелости. Подошёл. В руке — маленький букетик полевых ромашек, нарванных утром за околицей Лесной Дачи.

— Кать, можно тебя на минутку?

Она обернулась, улыбнулась:

— Конечно, Максим. Мы вышли в пустой коридор. Здесь пахло всё той же хлоркой и пирожками, но теперь к этому примешивался запах духов и цветов. — Кать, — я протянул ей ромашки. — Я знаю, ты говорила, что твоё сердце занято. Но я всё равно хочу сказать. Ты ты самая лучшая. Я всё это время только о тебе и думал. Я понимаю, что поступаю глупо, но может, всё-таки дашь мне шанс? Я уезжаю в Севастополь. Но я могу остаться. Если ты скажешь.

Она взяла цветы, опустила глаза. Молчала долго, целую вечность. Потом подняла взгляд:

— Максим, ты удивительный. Правда. И я очень ценю всё, что ты говоришь. Но я пока не готова. Понимаешь? В моей жизни сейчас всё слишком сложно. Я не могу тебе ничего обещать. Я не хочу давать тебе ложную надежду.

— Я подожду, — вырвалось у меня.

— Не надо ждать, — она покачала головой. — Живи своей жизнью. Езжай в свой Севастополь. Становись офицером. Носи свою белую форму, о которой мечтал с восьми лет. И деду своему обещание выполни. Он бы хотел, чтобы ты шёл до конца.

Она шагнула ко мне, привстала на цыпочки и поцеловала в щёку. Легко, почти невесомо.

— Прощай, Максим Воеводин. Удачи тебе. И пусть твоё море тебя примет. А дед твой он и так всё видит. И гордится.

И ушла обратно в зал, оставив меня одного в пустом коридоре, продуваемом степным сквозняком. Я стоял и смотрел ей вслед, а в нагрудном кармане, у самого сердца, лежала фотография деда Егора и бабушки Веры. «Они и так всё видят. И гордятся». Катя была права. Надо идти до конца. Ради них. Ради обещания.

---

Глава 2. SOS

Глава 2. SOS

А теперь — к экзаменам. Потому что именно они стали той самой пробоиной в моём корабле, которая чуть не пустила его ко дну.

Профильную математику я сдавал в райцентре, куда съезжались все окрестные школы. В аудитории было душно, пахло мелом и чьим-то резким парфюмом. Я сел за парту, разложил ручки, посмотрел на задания. И понял, что ничего не понимаю. Голова была занята не формулами, а вчерашним разговором с Катей. Мы снова шли после школы по пыльной Тахте, и она рассказывала о своей младшей сестре, а я смотрел на её профиль и думал, что готов отдать всё, лишь бы она была рядом.

Результат: 27 баллов. Порог не пройден.

— Ну что, Воеводин? — Валентина Сергеевна смотрела на меня поверх очков, когда я пришёл узнавать результаты. — Я же тебя предупреждала. Ты вообще к экзамену готовился?

— Готовился, — соврал я.

— Врёшь, — отрезала она. — У тебя в глазах — любовная лирика, а не математика. Готовься к пересдаче. И возьмись за ум, Максим. Второго шанса может не быть. Дед твой за тебя экзамены не сдаст, сколько бы ты о нём ни думал. И боксёрский разряд тут не поможет.

Я взялся. Нет, правда, пытался. Неделю сидел над учебниками в доме в Лесной Даче, под шум степного ветра. Решал варианты, даже к репетитору в райцентр съездил пару раз на попутке. Но на пересдаче снова провал. Переволновался. Руки тряслись, цифры прыгали перед глазами. Снова незачёт.

В тот вечер я сам позвонил в приёмную комиссию Черноморского высшего военно-морского училища. Набирал номер дрожащими пальцами, стоя на крыльце, глядя, как садится солнце над бескрайней ставропольской степью.

— Здравствуйте… это абитуриент Воеводин Максим… я… я не сдал профильную математику. Два раза. Не приеду.

— Жаль, — сухо ответил мужской голос с южным, немного певучим говором. — Всего доброго. Снимаем с конкурса. Зря вы так, молодой человек.

Всё. Точка. Я положил трубку и застыл. В нагрудном кармане лежала фотография. Я достал её, посмотрел на деда и бабушку. Дед Егор смотрел на меня с этого пожелтевшего снимка — строго, но с хитринкой. «Обещал — держи». Я заплакал. Первый раз в жизни так горько. Стоял на крыльце, смотрел на закат над степью, прижимал к груди фотографию и ревел, как пацан. Солнце садилось за горизонт, окрашивая ковыль в красное, а я думал, что предал их. Предал деда. Предал бабушку. Предал обещание.

Отец вышел на крыльцо, сел рядом на ступеньку, закурил. Увидел фотографию в моих руках, вздохнул.

— Ну что, Макс. Бывает. Пойдёшь в наш сельхозтехникум в райцентре. Механиком станешь. На земле тоже жить можно. Степь — она тоже кормит. Дед Егор трактористом был, ничего, прожил жизнь.

— Я не хочу в степь, пап… — прошептал я. — Я в море хочу. Я его даже не видел ни разу. А уже люблю. И деду обещал. Понимаешь? Я ему обещал, что приеду в белой форме. А теперь что? Я не приеду. Никогда.

Отец долго молчал, глядя на догорающий закат. Потом сказал тихо:

— Сынок, обещания — они по-разному выполняются. Дед Егор, он… он не форму ждал увидеть. Он ждал увидеть тебя — счастливого, на своём пути. А форма — это так, железки и тряпки. Главное — путь. Ты свой путь ещё не прошёл. Рано сдаваться. Ты же боксёр — держи удар. И футболист — беги до конца.

На третью пересдачу я шёл как на казнь. Но в школе мне посоветовали: «Максим, не мучай ты себя профилем. Иди на базовую математику. Аттестат получишь, а там хоть в техникум, хоть куда. В военное с базой всё равно не возьмут, но хоть документ об образовании будет».