Ягиня из Бухгалтерии. Академия

И вот – ежегодная делегация Зимы. Бал, который должен был стать кульминацией года, праздником, на котором встречаются миры, обсуждаются договоры, заключаются союзы. Бал, на который Алия должна была идти не просто как ученица, а как Страж, как представитель своего сектора, как лицо той странной, новой силы, которую она представляла.

Сборы, наконец, закончились. Ольга, ворча от сосредоточенности, создала на её голове настоящее архитектурное чудо: тяжёлую, идеальную косу, уложенную короной и закреплённую ободком, который был точной, изящной копией кокошника. Он был сплетён из лунного серебра, жемчуга, бриллиантов и каких-то иных, незнакомых Алии камней, мерцающих собственным, холодным светом. Камни эти были не просто украшением – они были знаками, символами, посланиями, которые Алия ещё не умела читать до конца, но которые чувствовала кожей, каждой клеточкой своего тела. В них была сила – древняя, холодная, нечеловеческая, и эта сила теперь лежала на её голове, тяжёлая, как корона, и лёгкая, как сон.

Серебряное платье, струящееся, как застывший свет водопада, делало её похожей на ожившую зимнюю звезду. Ткань была не просто серебряной – она была соткана из лунного света и инея, из того особенного, морозного сияния, которое бывает только в ночи перед большим праздником, когда небо чисто, а звёзды так ярки, что кажется – до них можно дотянуться рукой. Когда Алия двигалась, платье шелестело, и в этом шелесте было что-то от падающего снега, от хруста льда под ногами, от той тихой, торжественной музыки, которую играет зима, когда никто не слышит.

Ивс кружил вокруг, не скрывая одобрения. Он надел свой парадный монокль – тот самый, который появлялся только в самых торжественных случаях, – и его шерсть, обычно слегка взъерошенная, была сегодня приглажена и расчёсана до такой степени, что казалась не шерстью, а дорогим, старинным бархатом.

– Хороша! Ох, как хороша! – приговаривал он, обходя Алию по кругу и придирчиво осматривая каждую складку, каждый завиток причёски, каждый камень в ободке. – Прямо скажем, из гусеницы в райскую птицу! Только смотри, не расправляй крылья слишком широко – могут подрезать. На таких балах, знаешь ли, не только танцуют, но и интриги плетут, и союзы заключают, и врагов наживают. Будь внимательна, слушай больше, чем говори, смотри больше, чем слушаешь, и помни: каждый твой жест, каждый взгляд, каждое слово будут иметь значение. Ты – не просто девушка на балу, Алия. Ты – Страж. Ты – лицо Хозяйки Горы в этом зале. Ты – знак того, что её власть распространяется даже на такие, казалось бы, далёкие от камня сферы, как дипломатия и светские рауты.

Алия смотрела на своё отражение в высоком зеркале, которое Ольга специально для этого случая протёрла до зеркального блеска, и понимала: сегодня она – не просто ученица. Она – знак. Знак внимания Хозяйки Медной Горы, представитель своей Академии и, нравится ей это или нет, лицо своего странного, полузаброшенного сектора. Её статус, подчёркнутый этим нарядом, будет её щитом и мишенью одновременно.

В отражении на неё смотрела не та Алия, что когда-то сидела в маленькой квартире и считала чужие деньги, мечтая стать незаметной, раствориться в серой, безликой толпе. Это была другая Алия – с белыми волосами, уложенными в тяжёлую, торжественную причёску, с глазами, в которых больше не было страха, а была тихая, спокойная уверенность, с лицом, привыкшим принимать решения и нести за них ответственность. Платье, серебряное и струящееся, делало её похожей на королеву из старых сказаний – ту, что не просит, а требует, не ждёт, а берёт, не боится, а идёт вперёд.

– Ты готова? – спросил Ивс, и в его голосе не было обычной ворчливости, только тихая, спокойная серьёзность.

– Готова, – ответила Алия, и это было правдой. Насколько вообще можно быть готовой к тому, что ждёт тебя в зале, где собираются силы, старше, чем все академии мира вместе взятые.

Она отступила от зеркала и подошла к той самой картине – порталу в Академию, который за год стал для неё таким же привычным, как входная дверь. Это была старинная, потускневшая от времени картина в тяжёлой, резной раме – зимний пейзаж, написанный так искусно, что, казалось, снег на ней вот-вот начнёт таять, а деревья – шевелиться под ветром. Но сегодня, когда Алия подошла к ней, картина показалась ей иной – глубже, насыщеннее, словно кто-то невидимый добавил в краски новые оттенки, сделал их ярче, живее, значительнее.

Мысль о переходе заставила её внутренне содрогнуться. Не от страха – она уже привыкла к зеркалам и картинам, к тому, как мир расплывается и собирается заново, к тому, как воздух меняет вкус, а краски – насыщенность. А от предчувствия. От того странного, сосущего чувства под ложечкой, которое появлялось у неё перед каждым важным событием и которое она научилась не игнорировать, а слушать, как слушают шёпот трав или голоса просителей.

Ивс, сидевший у её ног, поднял голову и встретился с ней взглядом. В его разноцветных глазах – золотистом и зелёном – она увидела то, что искала: спокойствие, уверенность, и ту тихую, ничем не измеримую поддержку, которую он дарил ей с первого дня их знакомства.

– Нет, не встретишь, – уверенно сказал кот, как будто прочитав её мысли. Он протирал внезапно появившийся у него в лапе монокль, разглядывая её причёску с видом знатока, оценивающего дорогую вещь. – Сейчас ты под защитой. Ты – активный игрок на доске, а не потерянная душа на перепутье. Ей сейчас смотреть на тебя неинтересно. У неё другие заботы – договоры, границы, та зима, что не хочет уступать весне, и весна, что не хочет ждать. Ну, иди. Мы ждём тебя дома. Помни об этом.

Его слова стали последним, твёрдым напутствием. Алия глубоко вздохнула, ощущая, как серебряная ткань платья облегает её тело, как тяжёлый ободок давит на виски, как каменный цветок на запястье пульсирует в такт сердцу. Она шагнула в картину.

Переход был похож на путь сквозь сердцевину алмаза – ослепительно, морозно и очень тихо. Краски мира расплылись, смешались, превратились в сплошное, сияющее белое пятно, в котором не было ни форм, ни очертаний, ни границ. Алия чувствовала, как её тело теряет вес, как она становится невесомой, как время вокруг неё замедляется, останавливается, а потом начинает течь в обратную сторону – медленно, тягуче, как патока в холодный день. Воздух пах снежной чистотой и тем особым, резким солнцем, что светит только в лютые морозы, когда небо становится таким высоким и таким прозрачным, что, кажется, можно увидеть звёзды даже днём.

Её вынесло в зал, от которого перехватило дыхание.

Это был не тот зал, где проходили балы раньше. Зимний дворец Академии – так называли его в те дни, когда сюда приходила делегация Зимы, – был преображён до неузнаваемости. Белоснежные колонны, уходящие ввысь, в полумрак, где терялись своды, были обвиты гирляндами из живых еловых ветвей, которые пахли смолой и морозом, и в их хвое, усыпанной инеем, мерцали огоньки – не электрические, а живые, холодные, похожие на светлячков, но северных, зимних, тех, что светят только в самую долгую ночь в году. Мраморный пол с прожилками настоящего золота был затянут коврами – тёмно-синими, с серебряной вышивкой, изображающей созвездия, которые, казалось, двигались, когда на них падал свет, перетекая с места на место, складываясь в новые, неведомые узоры.

В центре зала, там, где обычно стояли столы для пиров, был устроен каток – ровная, зеркальная поверхность льда, которая искрилась и переливалась, отражая огни люстр и мерцание звёзд на коврах. Лёд был не простым – он был магическим, сотканным из самой сути зимы, из того первозданного холода, что рождается где-то в сердце ледников, где не ступала нога человека и где время течёт иначе, медленнее, тяжелее. Когда Алия ступила на него, она почувствовала, как холод пронзает подошвы её туфель, но не обжигает, а ласкает, приглашает танцевать, скользить, кружиться в том бесконечном, завораживающем танце, который танцует сама зима, когда никто не видит.

Гости, ученики, преподаватели стояли по обе стороны от невысокого, но массивного трона из морёного дуба и слоновой кости, который был установлен на возвышении в дальнем конце зала. Трон был украшен резьбой, изображающей сцены из зимней жизни: охоту на белых медведей, пляску снежных духов, битву морозов с весенними ручьями, и в каждой фигуре, в каждом завитке была та особая, скандинавская суровость, которая не знает полутонов.

Алия, собрав всю свою волю, прошла по золотому пути, который открылся перед ней, когда она ступила на лёд. Путь был узким, всего в ладонь шириной, но вёл прямо к трибуне, где стояли студенты её боевого класса. Она шла медленно, с достоинством, которое она откуда-то извлекла из самых глубин, и чувствовала, как взгляды сотен существ – людей и нелюдей, духов и магов, гостей из дальних миров и обитателей Академии – устремлены на неё, оценивают, взвешивают, сравнивают.

Она встала в ряды своего боевого класса. Парни, увидев её, замерли, а потом начали судорожно поправлять галстуки, манжеты, приглаживать волосы. Их строгие чёрные костюмы, которые ещё минуту назад казались им верхом элегантности, на её фоне внезапно выглядели простой, небрежной униформой – такой же, в какой они ходили на тренировки, в какой сражались с василисками и лешими, в какой привыкли быть незаметными, сливаться с толпой. Алия видела, как они смотрят на неё – с удивлением, с восхищением, с той особенной, мужской растерянностью, которая бывает, когда привычная, знакомая девушка вдруг превращается в нечто иное, далёкое, недосягаемое.

Рядом, как скала, высился Святомир. Он был в парадном мундире цвета тёмной стали, с нашитыми на груди знаками отличия, о которых она ничего не знала, но которые, как она подозревала, означали не просто звания, а победы, битвы, раны, полученные на границах миров, которые он охранял веками. Мундир был безупречен – каждая пуговица начищена до блеска, каждый шов выверен, каждая складка на месте, – но Алия заметила, как непривычно он сидит на Святомире, будто он чувствовал себя в нём не в своей шкуре, будто предпочёл бы свою обычную, походную одежду, в которой можно и бегать, и драться, и падать, не боясь испачкать.

Его взгляд скользнул по ней – быстрый, профессиональный, оценивающий. Он осмотрел её платье, причёску, украшения, и в этом взгляде, который, казалось, видел не красоту, а боевую готовность, Алия на мгновение почувствовала себя не девушкой на балу, а солдатом на смотре. Но потом в его глазах мелькнула искра чего-то иного. Не удивления – Святомир редко удивлялся, – а признания. Того самого, которое она искала и боялась найти, которое жгло её изнутри, когда он был рядом, и оставляло пустоту, когда он уходил.

– Вам идёт, – сказал он тихо, не глядя прямо на неё, и его голос, низкий, спокойный, прозвучал так, будто он делал ей комплимент против своей воли, будто слова вырвались сами, помимо его желания. – Выглядите… соответственно событию.

– Спасибо, – едва выдохнула она, чувствуя, как жар разливается от лица по всему телу, странно контрастируя с холодным шёлком платья, который ещё минуту назад казался ей ледяным, а теперь стал тёплым, почти обжигающим.

Пока они обменивались этим шёпотом, зал затих. Огромное зеркало в глубине, служившее парадным входом, заколебалось, и его поверхность стала похожа на плёнку льда на воде – тонкую, прозрачную, готовую вот-вот лопнуть. По этой плёнке пробежали трещины – не хаотичные, а ровные, геометрические, складывающиеся в узор, похожий на снежинку, и Алия, глядя на этот узор, почувствовала, как её дыхание перехватывает от того холодного, нечеловеческого совершенства, которое в нём было.

Сначала вышел Он.

Мужчина-гора, похожий на ожившего лесного духа, принявшего человечью форму. Он был огромен – не просто высок, а огромен, как деревья, что растут на северных склонах Урала, как скалы, что стоят на берегах Белого моря. Белая, как иней, борода спускалась до пояса, и в ней, когда он двигался, вспыхивали и гасли крошечные, ледяные искры. Шуба из белого медведя, тяжёлая, меховая, лежала на его плечах, как на медведе, и каждый волосок на этой шубе был отдельной, живой снежинкой, сложной, хрупкой, неповторимой. В руке он держал посох, больше напоминающий дубину, – корявый, грубый, из дерева, которое помнило ещё те времена, когда зима была не временем года, а божеством, требующим жертв и поклонения.

Мороз Иваныч. Так называли его в Академии, когда говорили о нём с уважением и страхом. Он окинул зал добродушным, но зорким взглядом – тем самым взглядом, который видел не лица, а сути, не одежды, а намерения, не улыбки, а истинные чувства. И, найдя то, что искал, он протянул руку к зеркалу.

Оттуда вытянулась рука – женская, белая, как первый снег, с длинными, изящными пальцами и прозрачными, словно ледяными, ногтями, в которых, когда на них падал свет, вспыхивали и гасли радужные отблески. Рука легла в его ладонь, и из зеркала вышла сама Госпожа Зима.

Она была высока, худа, с лицом, высеченным из векового льда, строгим и неумолимым. Её глаза были синими, как глубина ледникового озера, – такими синими, что, глядя в них, можно было забыть о всех других цветах, о тепле, о жизни, о том, что существует что-то, кроме этого холодного, бесконечного совершенства. Её платье было соткано из самой зимы – из метелей и вьюг, из снежных бурь и ледяных дождей, из всего того, что составляет её суть, её власть, её неумолимую, прекрасную силу. Когда она двигалась, платье шелестело, и в этом шелесте слышались голоса – тысячи голосов, мёрзнущих в сугробах, замерзающих в ледяных пустынях, теряющих надежду на тепло, но не теряющих веры в её, Зимы, неизбежное, очищающее величие.

За ней, словно отражение молодой луны в этом льду, появилась дочь. Девушка в серебряном костюме, похожем на лунную дорожку на снегу, с синей, как всполох полярного сияния, лентой в белёсых волосах, которые струились по плечам, как водопад из инея. Лицо её было идеально-кукольным, холодно-прекрасным, лишённым каких-либо тёплых эмоций – таким лицом обладают статуи в старых парках, когда смотришь на них в сумерках и не можешь понять, живое это или нет, дышит оно или просто кажется, что дышит. Она двигалась с лёгкостью, которая была не лёгкостью живого существа, а лёгкостью снежинки, падающей с неба, – невесомо, плавно, неизбежно.

Следом, тяжело ступая, вошли трое молодых мужчин – крепких, как северные медведи, с глазами, полными молчаливого вызова. Они были одеты в белые, подчёркнуто элегантные костюмы, расшитые серебряной нитью, словно морозными узорами, и в каждом их движении, в каждом взгляде, в каждом повороте головы была та особая, хищная грация, которая бывает у зверей, привыкших быть на вершине пищевой цепи.

Начался церемониал: приветствия, обмен любезностями, представления. Голоса звучали гулко, торжественно, и каждое слово падало в тишину, как капля в стоячую воду, – медленно, тяжело, неотвратимо. Хозяйка Медной Горы, восседавшая на своём троне из чёрного мрамора, приветствовала гостей короткой, но весомой речью, в которой было всё: и уважение к древнему союзу, и напоминание о границах, которые нельзя нарушать, и тонкий, едва уловимый намёк на то, что камни помнят дольше, чем лёд, и что терпение гор не безгранично.

Мороз Иваныч отвечал ей тем же – добродушно, но с той холодной, северной прямотой, которая не терпит обиняков. Он говорил о зиме, которая приходит вовремя, о морозах, которые крепчают, когда нужно, о снегах, которые укрывают землю, давая ей отдохнуть и набраться сил. Он говорил о мире, но в его словах слышалась угроза – та самая, древняя, невысказанная угроза зимы, которая всегда может стать суровее, дольше, беспощаднее, если её не уважать.

Но Алия почти не слышала слов. Её внимание, против её воли, приковала девушка Зимы. Та, едва закончив формальный поклон в сторону Триумвирата, повернула голову. И её ледяной, безразличный взгляд нашёл Святомира. И задержался.

В этом взгляде не было ни удивления, ни тепла. Было холодное, почти собственническое любопытство. Так смотрят на интересный трофей, который хотят приручить или заполучить. На сильного зверя, которого нужно обойти, утомить, загнать. На человека, который, сам того не зная, уже стал частью чьей-то игры.

Алия почувствовала, как что-то холодное и тяжёлое опускается у неё внутри, напрочь вытесняя предыдущий жар. Это была не ревность в простом смысле – не то жгучее, липкое чувство, которое она иногда читала в книгах и которое казалось ей чуждым, непонятным. Это было осознание: она стоит здесь, в этом невероятном платье, которое Хозяйка Горы прислала ей специально для этого вечера, а этот ледяной цветок смотрит сквозь неё, как через стекло, видя только того, кого она сама с таким трудом училась не замечать. И в этом взгляде читалась давняя история, о которой Алия ничего не знала, – история встреч и расставаний, договоров и обязательств, той сложной, многослойной дипломатии, которая связывала этих двоих задолго до того, как Алия впервые переступила порог Академии.

Она незаметно отступила на полшага назад, будто пытаясь спрятаться в тени колонны, которая стояла рядом. Её серебряное платье, ещё минуту назад казавшееся ей роскошным доспехом, вдруг показалось просто мишурой, красивой, но бесполезной против настоящего, векового холода. Язык логики и бухгалтерских отчётов, который помогал ей выживать в этом странном мире, в этой сфере был бессилен. Здесь были другие правила игры, другие ставки, другие игроки. И Алия только что осознала, что даже не знает, как в неё вступить.

Пока Алия пряталась в тени колонны, церемониальные приветствия наконец завершились. Воздух дрогнул, и полилась музыка – нежная, сложная, сотканная из звуков ледяных колокольчиков, шороха снега и далёкого воя вьюги, искусно обработанного в мелодию. Это была музыка, которую можно было не слышать ушами, а чувствовать всем телом – каждой косточкой, каждым нервом, каждой клеточкой. Она проникала в самую глубину, заставляла вибрировать позвоночник, отзываться сердце, и в этой вибрации, в этом отклике было что-то первобытное, древнее, то, что жило в крови задолго до того, как появились слова, имена, истории.

Начались танцы.

Здесь царила странная смесь придворного этикета и древних обычаев. Девушки с уверенностью охотниц приглашали кавалеров, парни отвечали с почтительными поклонами, и в этом обмене жестами, взглядами, движениями был целый язык – язык, на котором говорили те, кто привык договариваться не словами, а телами, не договорами, а ритмом, не протоколами, а музыкой.

И ледяная красавица, дочь Зимы, чьё имя Алия так и не расслышала, но которое, как она подозревала, было таким же древним и холодным, как сама её мать, направилась прямиком к Святомиру. Её движение было подобно скольжению айсберга по воде – неотвратимо и холодно. Она не шла – она плыла, едва касаясь ледяного пола кончиками туфель, сотканных из инея и лунного света, и каждый её шаг был отточен, выверен, безупречен. Она остановилась перед ним, и её взгляд, синий, как ледниковая глубина, поднялся к его лицу, застыла на секунду, а потом опустилась, и она протянула руку – не с просьбой, а с тихим, уверенным ожиданием.

Святомир смотрел на эту руку, как на разрыв-траву. Его лицо, обычно суровое, было непроницаемо, но Алия, стоявшая в тени колонны, видела, как напряглись его плечи, как сжались кулаки, как челюсть стала твёрже, будто он готовился к удару. Он сжал свою ладонь в кулак, кашлянул в него, и этот кашель, короткий, сухой, прозвучал в тишине, которая воцарилась вокруг них, как выстрел.

– Кхм. Не танцую, – сказал он, и его голос был глухим, недовольным. – Слишком неповоротлив для таких тонкостей.

Девушка звонко хихикнула, и звук был похож на треск ломающегося льда – красивый, чистый, но в нём было что-то, от чего у Алии по спине пробежали мурашки.

– Полно тебе скромничать, Святомир, – сказала она, и в её голосе, холодном и музыкальном, слышалась насмешка, но не злая, а скорее игривая, как у кошки, играющей с мышью, которую не собирается отпускать. – Я же знаю, сколько в тебе и ловкости, и силы. Потанцуем. Не заставляй гостью просить дважды.

Они смотрели друг на друга: он – как на тактическую помеху, на врага, которого нужно обойти, но нельзя атаковать, потому что он под защитой дипломатического иммунитета; она – как на интересное препятствие, на задачу, которую нужно решить, на головоломку, которую нужно разгадать. Молчание затянулось. В зале стало тихо – так тихо, что Алия слышала, как бьётся её сердце, как скрипит снег под ногами танцующих, как далёкая вьюга в музыке затихает, ожидая.

И он, с едва заметным вздохом, почти неразличимым под музыку, принял её руку.

Его пальцы сомкнулись на её ладони – грубые, шершавые, в старых шрамах, которые помнили не одно сражение, не одну границу, не одну потерю. Её пальцы были тонкими, прозрачными, как лёд, и когда они коснулись его кожи, Алия увидела, как по его руке пробежала дрожь – не страха, не отвращения, а чего-то иного, что она не могла назвать.

Он пошёл за ней, и его движения были не грубыми, но удивительно скованными для его мощи. Он двигался так, как двигается медведь, которого заставили танцевать, – с достоинством, с силой, но без той природной, звериной грации, которая была в нём, когда он сражался. Это был не танец, а тактическое сопровождение – он следил за её движениями, за её взглядом, за каждым её жестом, как следят за противником на поле боя, готовясь к любому развитию событий.

Алия наблюдала, чувствуя, как её сердце сжимается в холодный комок. Она смотрела, как его рука лежит на талии ледяной девы, как их тела движутся в такт музыке, как её серебряный костюм и его тёмный мундир сливаются в кружении, и в этом кружении было что-то такое, от чего ей хотелось закрыть глаза, отвернуться, уйти, исчезнуть.

За её спиной возникло присутствие – плотное, тёплое и несокрушимое, как сама земля. Она узнала его, даже не оборачиваясь. Узнала по тому, как воздух вокруг неё стал тяжелее, плотнее, будто наполнился невидимым камнем. Узнала по тому, как запах духов, цветов и свечей вдруг перебился запахом малахита и глубинной, подземной сырости. Узнала по тому, как её тело само выпрямилось, плечи расправились, подбородок поднялся.

– Кто не действует, тот ничего не получает, – прозвучал низкий, мерный голос Хозяйки Медной Горы. – Стоять в тени – удел гальки, а не самоцветов.

Алия вздрогнула и обернулась, поклонившись. Её поклон был глубоким, почтительным, но в нём не было страха – только уважение к той, кто дал ей этот дом, этот статус, эту защиту.

– Здравствуйте, Госпожа, – сказала она, и её голос, вопреки ожиданию, не дрогнул. – Я… просто наблюдаю за протоколом.

Хозяйка Медной Горы стояла в своём обычном, неброском, но бесконечно дорогом платье цвета малахита, которое, казалось, было вырезано из цельного куска камня, но при этом струилось, как шёлк, облегая её фигуру с той идеальной, нечеловеческой точностью, которая бывает только у вещей, созданных не руками, а волей. Она не глядя на Алию, провела пальцем по одному из камней в своей многослойной нити бус – длинной, тяжёлой, в которой перемешались все оттенки зелёного, от бледного, как молодая листва, до тёмного, как глубины подземных озёр.

И тут же платье Алии отозвалось.

Тёплый, живой свет пробежал по серебряной ткани – не холодным блеском, а глубоким, внутренним сиянием, будто в него вдохнули жар земных недр, тот самый жар, что плавит камни и рождает металлы. Ткань, ещё минуту назад казавшаяся просто красивой, стала другой – властной, живой, дышащей. В её складках, в её переливах, в том, как она лежала на плечах Алии, вдруг проступила сила – не та, что даётся статусом или одеждой, а та, что идёт изнутри, из самой сути, из того, кто ты есть и кем ты становишься.

Алию мягко, но неумолимо вытолкнули из-за колонны лёгким движением воздуха, пахнущим камнем и металлом. Это было не физическое прикосновение, а скорее воля, ставшая ветром, – неумолимая, как движение тектонических плит, и неощутимая, как дыхание.

– Иди, – сказала Хозяйка Горы, и в её голосе не было ни приказа, ни просьбы – была только констатация того, что должно произойти. – Бери то, что по праву может стать твоим. Или хотя бы заяви права, чтобы другие знали.

Прежде чем Алия успела опомниться, к ней уже подходил один из «молодых медведей» зимней делегации.

Он был высок, широк в плечах, и в его голубых глазах, таких же холодных, как глаза его сестры, но почему-то совсем других, светился не лёд, а любопытный, почти горячий интерес. На нём был белый костюм, расшитый серебряной нитью, но в отличие от своих спутников, он носил его с какой-то особенной, небрежной элегантностью, будто не костюм был на нём, а он был в костюме, и костюм был лишь частью его, такой же естественной, как кожа или волосы. Его светлые, почти белые волосы были слегка растрёпаны, и в этой растрёпанности, в этой лёгкой небрежности было что-то мальчишеское, живое, что резко контрастировало с ледяным совершенством его сестры.