АИ Биополитика

Желько Максимович

АИ Биополитика

АРХИВ ИЗБЫТОЧНОСТИ: ГЛАВА 9

Зеркальная комната

Марта проснулась от того, что браслет жёг запястье. Не по-настоящему — эффект вибрации, калиброванный так, чтобы пробудить даже из глубокого сна. Шесть утра. Серый рассвет просачивался сквозь щели в жалюзи её квартиры-клетки площадью восемнадцать квадратных метров. Категория Б-3 имела право на восемнадцать квадратов. Ровно столько, сколько алгоритм определил как минимум для поддержания психического здоровья.

Она поднялась с раскладушки — кровать считалась избыточной роскошью — и подошла к единственному окну. Москва шестого часа утра выглядела как город после эвакуации: пустые улицы, редкие фигуры в серых куртках, спешащие к раздаточным пунктам. Зелёных браслетов не было видно. Они просыпались позже, в квартирах с настоящими кроватями и кофемашинами.

Марта провела пальцем по браслету. Экран высветил информацию:

СОКОЛОВА МАРТА ИГОРЕВНА

ИНДЕКС: 29 (-2 за последние 72 часа)

СТАТУС: КРИТИЧЕСКИЙ. РИСК ПЕРЕХОДА В КАТЕГОРИЮ В

РЕКОМЕНДАЦИЯ: ПОСЕЩЕНИЕ КОНСУЛЬТАЦИОННОГО ЦЕНТРА

Минус два. За что? Она не нарушала никаких правил. Ходила на обязательные медосмотры, не пропускала взвешивания, даже участвовала в опросах об удовлетворённости жизнью, лгала системе в лицо, ставила высокие оценки.

Марта открыла приложение и нашла детализацию:

-Субъект демонстрирует паттерны поведения, свидетельствующие о потенциальной социальной дезадаптации. Анализ биометрии (частота сердечных сокращений, микродвижения лица, паузы в речи при общении с представителями власти) указывает на скрытое несогласие с системой. Вероятность деструктивных действий: 34%. Индекс скорректирован превентивно-.

Она перечитала дважды. Они следили не только за действиями. Они следили за мыслями. За тем, как бьётся её сердце, когда инспектор улыбается своей профессиональной улыбкой.

Марта закрыла приложение и посмотрела на себя в зеркало над умывальником. Лицо сорокалетней женщины, которая выглядит на пятьдесят. Серые круги под глазами. Волосы, которые она перестала красить — краска не входила в паёк.

В зеркале она увидела не себя. Она увидела число. 29.

Консультационный центр располагался в бывшем торговом комплексе на окраине. Марта добралась туда на метро — три пересадки, сорок минут в вагоне с жёлтым треугольником, где пассажиры избегали смотреть друг другу в глаза. Серые браслеты создавали особую атмосферу: все знали, что находятся в одной лодке, но никто не хотел признавать, что лодка тонет.

Холл центра был оформлен в успокаивающих пастельных тонах. На стенах — плакаты с улыбающимися людьми и лозунгами: -Ваша ценность — в ваших руках-, -Каждый индекс можно повысить-, -Эффективность — это выбор-.

За стойкой регистрации сидела женщина с синим браслетом — категория Б-2, достаточно ценная, чтобы работать с людьми, но недостаточно, чтобы принимать решения. Она сканировала браслет Марты, и её профессиональная улыбка на мгновение дрогнула.

— Марта Игоревна Соколова? Кабинет семнадцать, третий этаж. Консультант Ирина Вячеславовна ждёт вас.

Лифт не работал — экономия электроэнергии. Марта поднялась по лестнице, чувствуя, как браслет фиксирует каждый удар сердца. Одышка. Минус полбалла к индексу за плохую физическую форму.

Кабинет семнадцать оказался маленькой комнатой с двумя креслами, журнальным столиком и ещё одним проклятым зеркалом во всю стену. Консультант Ирина Вячеславовна — женщина лет пятидесяти с зелёным браслетом и усталыми глазами профессионала, который видел слишком много — указала на кресло напротив.

— Присаживайтесь, Марта Игоревна. Хотите чаю?

Это был тест. Марта знала. Если откажется — засчитается как отсутствие способности принимать заботу, признак депрессии. Если согласится слишком быстро — как признак зависимости от системы.

— Да, спасибо. Без сахара.

Ирина Вячеславовна налила чай из термоса — настоящий чай, не синтетический эрзац из раздаточного пункта — и придвинула чашку. Марта взяла её, чувствуя тепло фарфора. Маленькая роскошь. Напоминание о том, что где-то ещё существует мир, где чай пьют просто так, не как часть психологической оценки.

— Марта Игоревна, я вижу, ваш индекс падает третий месяц подряд. С сорока одного до двадцати девяти. Это серьёзная динамика. Давайте поговорим откровенно. Что происходит?

Марта сделала глоток чая. Он был хорош. Слишком хорош.

— Я потеряла работу. Архив закрыли. Всё оцифровали.

— И это вас расстроило?

— Я работала там восемнадцать лет.

— Понимаю. Но ведь прогресс неизбежен, правда? Система не хочет причинить вам боль. Она просто... оптимизирует. — Ирина Вячеславовна говорила мягко, почти матерински. — Вы чувствуете гнев?

Ещё один тест. Признаться в гневе — показать деструктивность. Отрицать — демонстрировать нездоровое подавление эмоций.

— Я чувствую... потерю, — сказала Марта осторожно. — Словно часть меня исчезла.

— Это естественная реакция. Но знаете, в чём проблема? Вы отождествляете себя с функцией. Архивист. Но вы — не ваша работа. Вы — Марта. Человек с уникальным набором качеств. — Консультант наклонилась вперёд. — Система видит ваш потенциал. Двадцать девять — это не приговор. Это... приглашение. Возможность пересмотреть свою траекторию.

Марта посмотрела в зеркало за спиной консультанта. Увидела себя: сгорбленную, с чашкой в руках, жалкую. И поняла.

Это не зеркало. Это камера наблюдения. Односторонняя. За ним кто-то смотрит. Анализирует. Оценивает каждое движение, каждую паузу.

— Возможность, — повторила Марта. — А если я не смогу? Если мой индекс упадёт ниже двадцати пяти?

Ирина Вячеславовна помолчала. Сделала глоток своего чая.

— Тогда мы обсудим другие варианты. Есть программа Добровольного Перехода. Она даёт... покой. И вашей семье — компенсацию. Ваша дочь Екатерина, она ведь в категории Б-2? Тридцать пять тысяч ЭРублей могли бы помочь ей подняться.

Марта почувствовала, как внутри что-то сжалось. Они знали про Катю. Конечно, знали. Система знала всё.

— Я не хочу умирать, — сказала она тихо.

— Никто не хочет, Марта Игоревна. Но иногда... иногда самое любящее, что мы можем сделать — это освободить место. Для тех, кто способен использовать ресурсы эффективнее. — Ирина Вячеславовна улыбнулась. — Но мы не говорим об этом сейчас. У вас есть время. Три месяца стабильного индекса ниже двадцати пяти — вот когда начинается обязательное консультирование по Переходу. Пока же давайте сосредоточимся на позитиве. Вы искали новую работу?

Марта кивнула.

— Подала двести семнадцать заявок. Ноль ответов.

— Потому что вы ищете не там. Архивист — это прошлое. Будущее — в адаптивных профессиях. Сортировщики на складах. Курьеры в зонах, куда не летают дроны. Санитары в клиниках. Не престижно, но функционально. И индекс будет расти.

— Я филолог. Защитила диссертацию по древнерусской литературе.

— Именно в этом проблема, Марта Игоревна. Вы живёте в прошлом. Древнерусская литература... — Консультант развела руками. — Кому это нужно в 2041-м? Система не жестока. Она реалистична.

Марта поставила чашку на столик. Чай остыл.

— А если я не хочу быть реалистичной?

Ирина Вячеславовна замолчала. Впервые за весь разговор её улыбка исчезла.

— Тогда, боюсь, реальность сама найдёт вас. — Она взглянула на планшет. — Ваш следующий визит через две недели. Обязательный. Если не явитесь — минус пять баллов автоматически. И, Марта Игоревна... — Консультант посмотрела на неё долгим, странным взглядом. — Берегите себя. Система не всегда предлагает второй шанс.

Марта вышла из центра в сумерки. Небо над Москвой было серым, как её браслет. Она шла по пустынной улице, мимо закрытых магазинов — зелёные браслеты делали покупки онлайн, серым хватало раздаточных пунктов — и вдруг остановилась перед витриной старого книжного. Внутри не было света, но сквозь пыльное стекло она разглядела полки с книгами. Никому не нужными, забытыми.

-Архив Несогласных-.

Слова отца вспыхнули в памяти. Она никогда не понимала, что он имел в виду. Архив — это место, где хранят документы. Но какие документы? Где?

Марта достала телефон. Набрала в поисковике: -Архив Несогласных-. Ничего. -Память системы-. Ничего. -Сопротивление оптимизации-. Страница заблокирована по решению Министерства Информационной Безопасности.

Она стояла перед витриной, глядя на пыльные книги, и вдруг увидела своё отражение в стекле. Женщина с серым браслетом. Лишняя. Избыточная. Не вписавшаяся в алгоритм.

Но отражение смотрело на неё иначе. В нём не было покорности.

Марта сделала шаг назад. Потом ещё один. Развернулась и пошла по улице, не зная куда. Браслет вибрировал — она отклонилась от оптимального маршрута домой. Система хотела, чтобы она вернулась в свою клетку-квартиру, легла на раскладушку, заснула под убаюкивающий гул успокаивающей музыки из динамика.

Но Марта шла дальше. Мимо раздаточного пункта, где серые браслеты стояли в очереди за пайком. Мимо станции метро с жёлтым треугольником. Мимо патруля — два офицера с зелёными браслетами бросили на неё равнодушный взгляд и прошли мимо. Серые не представляли опасности. Серые были сломлены.

Она дошла до старого парка на окраине. Когда-то здесь были аттракционы, кафе, люди. Теперь — заброшенные качели, заросшие дорожки, тишина. Марта села на скамейку и посмотрела на браслет.

29.

Что если она его снимет? Что если просто... перестанет играть?

Но браслет нельзя было снять. Он был оснащён биометрическим замком и датчиком взлома. Попытка удаления — немедленный перевод в категорию В с принудительной изоляцией.

Марта засмеялась. Тихо, безумно. Система думала обо всём. Создатели предусмотрели каждую лазейку.

— Смешно, да?

Голос заставил её вздрогнуть. Она обернулась. На другом конце скамейки сидел мужчина лет шестидесяти в потёртой куртке. Серый браслет. Он смотрел в пустоту перед собой.

— Я не заметила вас, — сказала Марта.

— Никто не замечает. Мы же прозрачные. Индекс двадцать три. — Он повернулся к ней, и Марта увидела лицо, изборождённое морщинами усталости. — Вы новенькая. По глазам вижу. Ещё не привыкли быть призраком.

— Не собираюсь привыкать.

Мужчина усмехнулся.

— Все так говорят. Первые три месяца. Потом ломаются. Система очень терпелива. Она не бьёт. Она просто... давит. Медленно. Каждый день отнимает по крупице. Работу. Достоинство. Надежду. И в один прекрасный день ты просыпаешься и понимаешь — проще умереть. — Он замолчал. — Моя жена выбрала Переход. Полгода назад. Индекс восемнадцать. Сказала, что устала быть грузом.

— Вы не остановили её?

— Как? — Мужчина посмотрел на неё. — Она была права. Мы оба это знали. Тридцать пять тысяч помогли нашему сыну. Он перешёл в Б-1. Теперь у него есть шанс. — Голос его дрогнул. — Она купила ему шанс своей смертью.

Марта молчала. Что можно сказать на это?

— Знаете, что самое страшное? — продолжил мужчина. — Не то, что она умерла. А то, что я понимаю логику. Система права. Мы действительно лишние. Нас слишком много. Ресурсов слишком мало. И если кто-то должен уйти... почему не мы? Мы же ничего не создаём. Только потребляем. — Он встал. — Скоро и я пойду. Индекс падает. Осталось месяца два. Может, меньше.

— И вы просто... смиритесь?

Мужчина пожал плечами.

— А какой выбор? Бороться? С кем? С алгоритмом? С математикой? Система не злая. Она просто есть. Как гравитация. — Он посмотрел на неё последний раз. — Берегите себя, девушка. И не тратьте время на иллюзии. Архив Несогласных — это сказка. Для таких, как мы, нет архивов. Только забвение.

Он ушёл, растворившись в сумерках. Марта осталась одна.

-Архив Несогласных — это сказка-.

Но отец не верил в сказки. Он был историком. Он верил в документы. В факты. В память.

-Они не могут отнять у тебя память-.

Марта достала телефон и открыла фотографии. Пролистала до старых снимков. Отец. Улыбающийся, живой, настоящий. До браслета. До системы. До того, как мир решил, что люди — это числа.

И вдруг она увидела. На заднем плане одной фотографии, за плечом отца. Книжная полка. А на ней — корешок книги с надписью: -Н-.

Просто -Н-.

Марта увеличила фото. Надпись стала чётче. Не -Н-. -НС-.

Несогласные.

Сердце забилось быстрее. Браслет зафиксировал всплеск. Где-то в дата-центре алгоритм отметил аномалию.

Марта встала и пошла к выходу из парка. Быстро. Ей нужно было попасть домой. Найти эту книгу. Понять, что отец пытался ей сказать.

За её спиной, в темноте парка, на скамейке, где она сидела, что-то тихо пискнуло. Микрофон. Скрытый в дереве. Запись отправлена в Центр Превентивной Безопасности.

Система наблюдала. Всегда.

[СИСТЕМНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ]

СУБЪЕКТ: СОКОЛОВА М.И.

ИНДЕКС: 29 → 27

ПРИЧИНА КОРРЕКЦИИ: Отклонение от оптимального маршрута. Биометрические показатели стресса. Контакт с субъектом низкой категории (индекс 23). Упоминание запрещённого термина (-Архив Несогласных-) в радиусе активного наблюдения.

РЕКОМЕНДАЦИЯ: Усиленный мониторинг. Рассмотреть вопрос о превентивном переводе в категорию В.

ГЛАВА 9: АРХИТЕКТУРА НЕИЗБЕЖНОГО

Женева, 3 сентября 2034 года

Зал заседаний на тридцать втором этаже напоминал операционную — стерильный, залитый холодным светом, лишённый всего, что могло бы напомнить о человеческом тепле. Председатель Вэй смотрел на экран планшета, где столбцы цифр складывались в диаграммы краха. За окном Женевское озеро отражало сентябрьское небо, безразличное к тому, что происходило в башне из стекла и стали.

Двенадцать делегатов. Двенадцать стран. Двенадцать способов сказать одно и то же: мир сломался, и никто не знает, как его починить.

— Коллеги, — голос Вэя был ровным, почти монотонным, как у человека, привыкшего скрывать эмоции за техническими формулировками, — перед нами кризис беспрецедентного масштаба. Автоматизация уничтожила шестьдесят процентов рабочих мест за десятилетие. Безусловный доход не работает. Люди деградируют без цели.

Он сделал паузу, давая словам осесть. В зале пахло кофе и чем-то ещё — металлическим привкусом тревоги, который невозможно проветрить.

Делегат Шмидт откашлялся. Немец всегда откашливался перед тем, как произнести что-то неприятное, словно пытался физически вытолкнуть слова, застрявшие в горле.

— Социальные программы обходятся в триллионы, — сказал он, и его акцент сделал цифру ещё более угрожающей. — Молодёжь не создаёт семьи. Рождаемость коллапсирует везде, кроме беднейших регионов. Парадокс: те, кто не может прокормить детей, рожают. Те, кто может, — отказываются.

— У нас восемьсот миллионов экономически невостребованных, — вступил Кумар, индийский представитель с усталыми глазами человека, который слишком много видел. — Они существуют на минимальном потреблении, но не умирают. Это новая реальность. Они не голодают, не бунтуют, не создают ничего. Просто... есть. Как биомасса.

Вэй кивнул. Он ждал этого момента — когда все выложат свои карты на стол, и можно будет назвать вещи своими именами.

— Господа, — он сложил руки на столе, пальцы переплелись с точностью механизма, — давайте называть вещи своими именами. У человечества появился избыток...

Пауза. Семь секунд тишины, в которой каждый присутствующий успел подумать о том, что будет дальше, и понять, что возврата не будет.

— ...населения.

Слово повисло в воздухе. Избыток. Surplus. Как избыток товара на складе, как бракованная продукция, как то, что нужно списать.

— Мы можем управлять этим процессом, — продолжил Вэй, — или позволить хаосу взять верх. Третьего не дано.

Шмидт наклонился вперёд. Его лицо было бледным, но глаза горели любопытством учёного, наблюдающего за опасным экспериментом.

— Что вы предлагаете?

Вэй провёл пальцем по экрану. На стене вспыхнула презентация — схемы, графики, модели. Всё выглядело научно, объективно, словно речь шла не о жизнях, а о логистике.

— Систему добровольной стратификации, — сказал он, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Категории эффективности. Дифференцированный доступ к ресурсам. Стимулирование... естественного сокращения.

На экране появились три цвета: зелёный, синий, серый. Три уровня. Три судьбы.

Делегат Родригес вскочил так резко, что его стул опрокинулся.

— Это евгеника в новой обёртке! — его голос дрожал от гнева, но в этой дрожи слышалось что-то ещё — страх. Страх человека, который понимает, что проиграл спор до того, как начал его.

Вэй посмотрел на бразильца с чем-то вроде сочувствия. Сочувствия палеонтолога к вымирающему виду.

— Это выживание цивилизации, — сказал он мягко, почти ласково. — Альтернатива — войны за ресурсы и глобальный коллапс. Вы предпочитаете хаос? Миллиарды мёртвых от голода и насилия? Или управляемый переход к новой модели?

Родригес открыл рот, но слов не нашлось. Он медленно опустился обратно на стул.

— Материал засекречен на пятьдесят лет согласно Протоколу GES-2034-09, — добавил Вэй, и эта фраза была как последний гвоздь в крышку гроба.

Перерыв объявили через два часа.

Вэй стоял у окна, глядя на озеро. Рядом подошла Элизабет Фишер, психолог-консультант совета, женщина с короткими седыми волосами и взглядом, который видел слишком много.

— Вы действительно верите в то, что сказали? — спросила она тихо.

— А вы? — парировал Вэй.

Фишер усмехнулась.

— Я верю в данные. Данные показывают, что люди способны адаптироваться к чему угодно, если процесс достаточно постепенный. Лягушка в кипятке, помните? Температуру повышаешь медленно — она не прыгает. Просто... варится.

— Поэтично, — заметил Вэй.

— Практично, — поправила она. — Ваша система сработает, если будет выглядеть как выбор. Люди проглотят что угодно, если поверят, что это их решение.

— Именно поэтому вы здесь, доктор Фишер.

Она кивнула.

— Знаете, что меня удивляет? — продолжила она. — Не то, что мы это делаем. А то, как легко мы к этому пришли. Полвека назад эта идея вызвала бы бурю. Сегодня — семь секунд паузы и согласный кивок.

— Мир изменился.

— Нет, — возразила Фишер. — Мы изменились. Мир просто дал нам повод снять маски.

Вечером Вэй вернулся в гостиницу.

Его номер был на восемнадцатом этаже — окна выходили на город, тысячи огней в темноте. Где-то там внизу жили восемь миллиардов человек, большинство из которых не знали, что сегодня двенадцать человек в башне решили их судьбу.

Он налил себе виски, сел в кресло, достал из кармана фотографию. Дочь, десять лет, смеётся на качелях. Снимок был сделан три года назад, до развода.

— Прости, Мэй, — сказал он пустой комнате. — Я строю тебе будущее. Надеюсь, ты его простишь.

Телефон завибрировал. Сообщение от секретаря: -Голосование назначено на завтра, 10:00. Прогноз: 9 за, 3 против-.

Девять за. Достаточно.

Вэй допил виски, посмотрел на фотографию ещё раз, затем перевернул её лицом вниз на столике.

Некоторые вещи легче делать, не глядя в глаза.

На следующее утро система была одобрена.

Протокол GES-2034-09 засекретили на полвека. К тому времени, когда его рассекретят, мир уже будет другим. Или его не будет вовсе.

Родригес голосовал против. Через два года его нашли мёртвым в номере отеля в Сан-Паулу. Официально — сердечный приступ. В руке он сжимал распечатку протокола.

Делегат Кумар дожил до 2051 года. Перед смертью он сказал внуку: -Я помогал строить ад, думая, что строю рай. Не повторяй моих ошибок-.

Шмидт стал министром эффективности в Германии. Его индекс был 94 — один из высших в стране. Он умер в 2048-м, окружённый почестями и наградами. В его дневнике, найденном после смерти, была одна запись, повторяющаяся на каждой странице: -Прости. Прости. Прости-.

А председатель Вэй?

Он исчез в 2042 году. Официально — ушёл на покой. Неофициально — его видели в монастыре в Тибете, где он провёл последние годы жизни в молчании.

Перед исчезновением он написал письмо дочери. Мэй получила его через десять лет после его смерти.

В письме была одна строчка:

-Я выбрал вид. Надеюсь, ты простишь, что не выбрал людей-.

[ПРИМЕЧАНИЕ АРХИВИСТА, 2084 год]

Протокол GES-2034-09 рассекречен согласно сроку давности. К моменту публикации население Земли составляло 4,2 миллиарда человек — ровно половину от пика 2031 года.

Система Оптимизации официально отменена в 2067 году после Трибунала в Гааге. Но её последствия — браслеты, категории, индексы — стали частью коллективной травмы, которую человечество будет залечивать ещё столетия.

Вопрос не в том, почему они это сделали.

Вопрос в том, почему мы позволили.

И в том, что мы сделаем, если история попытается повториться.

ГЛАВА 9: УРОК ИСТОРИИ

Часть первая: Аудитория 4-А

Профессор Кириллов стоял у окна, глядя на безупречно геометричные линии университетского городка. За стеклом простиралась Москва образца 2043 года — город зелёных крыш, вертикальных садов и абсолютной предсказуемости. Никакого хаоса. Никакой избыточности.

— Откройте учебники на странице 147, — произнёс он, не оборачиваясь. — Глава седьмая. Великая Оптимизация.

Двадцать пять студентов категории А повиновались синхронно. Шелест страниц. Запах новой бумаги — привилегия высшей категории. Их браслеты светились ровным зелёным, как светофоры на пустой дороге.

Кириллов знал их наизусть, хотя преподавал в этой группе всего два месяца. Анастасия Волкова, первый ряд — индекс 94, дочь главного архитектора городской инфраструктуры. Дмитрий Соловьёв, третий ряд у окна — 91, сын разработчика алгоритмов распределения ресурсов. Елена Крылова, второй ряд по центру — 89, её мать возглавляла Комитет по Социальной Гармонии.

Все правильные. Все эффективные. Все совершенно одинаково смотрели на него в ожидании знаний, которые подтвердят правильность мира.

— Кто может сформулировать суть Кризиса Избыточности? — спросил Кириллов, наконец поворачиваясь к аудитории.

Руки взметнулись вверх. Он выбрал Анастасию — не потому, что хотел, а потому что она всегда первая.

— Технологический прогресс обесценил человеческий труд, профессор. Автоматизация создала ситуацию, когда большая часть населения перестала быть экономически востребованной. — Она говорила тоном, которым читают таблицу умножения. — Общество столкнулось с выбором: либо признать реальность и оптимизировать, либо позволить неэффективности разрушить цивилизацию.

— Правильно. — Кириллов сделал паузу. — А теперь скажите мне, Анастасия: что чувствовали люди, которых объявили избыточными?

Она моргнула. Вопрос не был в программе.

— Не понимаю вопроса, профессор.

— Что они чувствовали. Когда узнавали, что их жизнь оценена в 23 балла. Что их работа больше не нужна. Что их существование — обуза для общества.

В аудитории повисла тишина. Неловкая, как незваный гость.

— Ну... — Анастасия подбирала слова. — Полагаю, это было тяжело. Но система предлагала поддержку. Психологическую помощь. Центры адаптации.

— Центры адаптации к собственной ненужности? — уточнил Кириллов.

Дмитрий Соловьёв поднял руку.

— Профессор, с уважением, но разве мы не проходили это на прошлой неделе? Старые гуманистические ценности были продуктом эпохи изобилия. Когда ресурсов хватало на всех, можно было позволить себе роскошь считать всех равными. Но реальность изменилась. Приспособление — признак разума.

— Приспособление, — медленно повторил Кириллов. — Интересное слово. Скажите, Дмитрий, как выглядит приспособление человека к мысли, что он лишний?

— Это не -лишний-, профессор. Это -экономически нецелесообразный-. Разница в формулировке критична для...

— Для чего? — перебил Кириллов резче, чем собирался. — Для того, чтобы легче было смириться? Чтобы формулировка маскировала суть?

Студенты переглянулись. Что-то было не так. Профессор Кириллов никогда не повышал голос. Никогда не отклонялся от программы.