Красная Месса. Том I: Заря

Ярцев стоял у изголовья стола, прямой, как штык. Его лицо не выражало ни волнения, ни сомнения — только сосредоточенность хирурга перед первым надрезом. Стеклов сидел за отдельным столом с протоколом, и его ручка уже зависла над бумагой. Громов занял позицию в углу, у двери, положив руку на кобуру — но не расстегнув её. Невзоров в последний раз проверил показания приборов и кивнул.

— Эксперимент номер один, — произнёс он, и его голос дрогнул, но он справился с собой. — Двадцать второе сентября, двадцать два ноль-ноль. Объект воздействия — каменный артефакт, извлечённый из кургана номер семнадцать под Гнездово. Субъект — мужчина, сорок три года, группа крови третья. Цель эксперимента — установить наличие или отсутствие реакции артефакта на контакт с живой человеческой кровью.

Ярцев кивнул Стеклову:

— Начинайте.

Стеклов подошёл к столу. В руке у него был скальпель — тонкий, острый, хирургический, взятый из лабораторного набора. Заключённый, увидев лезвие, дёрнулся, но охранники удержали его.

— Не бойся, — сказал Ярцев, и голос его был почти отеческим. — Мы просто возьмём немного крови. Как в больнице.

Это была ложь, и все в зале это понимали. В больнице не привязывают людей к столам перед чёрным камнем. В больнице не снимают происходящее на киноплёнку. Но заключённый, кажется, всё ещё цеплялся за эту ложь, как утопающий за соломинку.

Стеклов провёл скальпелем по предплечью заключённого. Кровь выступила тёмной, почти чёрной в свете ламп полосой и закапала на алтарь. Капля. Вторая. Третья.

Первые три секунды ничего не происходило. Невзоров смотрел на осциллограф — ровная линия. Смотрел на кардиограф — пульс заключённого участился, но это была естественная реакция на стресс. Смотрел на термопару — температура камня двадцать два и четыре десятых.

А потом алтарь задышал.

Именно это слово первым пришло в голову Громову, и он потом записал его в своём личном дневнике, который никому не показывал. Камень не засветился, не завибрировал, не издал звука. Он именно что выдохнул — и из центрального углубления, куда упала кровь, начал подниматься туман.

Чёрный. Густой, как нефть. Он не рассеивался, как обычный дым, а держался компактной массой, медленно вращаясь вокруг своей оси. Он поднимался всё выше, и в какой-то момент присутствующие поняли, что туман этот не отражает свет, а поглощает его. Лампы в зале, казалось, потускнели. Тени на стенах удлинились и зашевелились, хотя никто из людей не двигался.

Заключённый закричал. Это был не крик боли — скорее, крик животного ужаса, какой издаёт зверь, понимающий, что попал в капкан. Он попытался вырваться, но путы держали крепко.

А туман тем временем начал принимать форму. Сначала бесформенное облако вытянулось вверх, затем уплотнилось в центре, и в нём проступили очертания: плечи, голова, руки. Человеческая фигура, сотканная из тьмы, стояла над алтарём, и у неё не было лица — только провал там, где должно было быть лицо, и два тусклых, багровых огонька на месте глаз.

Невзоров застыл у приборов, забыв про осциллограф, про кардиограф, про всё на свете. Его губы беззвучно шевелились — то ли молитва, то ли матерная брань, то ли и то и другое вместе. Стеклов отступил на шаг, и его стул с грохотом опрокинулся. Громов выхватил ТТ, но не выстрелил — он ждал команды, и его рука, сжимавшая рукоять, была единственной неподвижной точкой во всём зале.

А Ярцев... Ярцев смотрел. Он стоял в двух шагах от алтаря, и его глаза горели тем самым огнём, который бывает только у людей, увидевших подтверждение своей величайшей догадки.

Фигура в тумане подняла руку — призрачную, колеблющуюся, но несомненно руку — и потянулась к заключённому. Тот забился в конвульсиях. Кардиограф взбесился: синусоида запрыгала, заметалась по бумаге и через несколько секунд превратилась в прямую линию. Заключённый обмяк. Его глаза, широко раскрытые, остекленели, и в них застыло выражение такого ужаса, какого живущие не должны видеть.

Туман начал втягиваться обратно в алтарь. Медленно, нехотя, как вода, уходящая в слив. Багровые огоньки погасли. Фигура потеряла очертания, сжалась до размеров облака, затем до маленького сгустка и исчезла в углублении камня. Лампы снова зажглись в полную силу. Тени вернулись на свои законные места. В зале воцарилась тишина, нарушаемая только стрекотом киноаппарата, который продолжал снимать, и ровным, высоким гудением осциллографа, который теперь показывал прямую линию.

Прямую линию. Остановка сердца.

Невзоров первым нарушил молчание. Он подошёл к заключённому на негнущихся ногах, пощупал пульс, поднял веко, посветил фонариком в зрачок. Зрачок не реагировал.

— Мёртв, — сказал он, и его голос прозвучал глухо, как из бочки. — Остановка сердца. Смерть наступила мгновенно.

Ярцев медленно, очень медленно повернулся. И Невзоров, который знал его не первый год, ожидал увидеть на его лице что угодно — разочарование, страх, потрясение. Но старший майор госбезопасности Борис Савельевич Ярцев улыбался.

— Он жив, — сказал Ярцев.

— Что? — Невзоров подумал, что ослышался. — Борис Савельевич, человек мёртв. Остановка сердца. Я констатирую смерть.

— Да не человек, — отмахнулся Ярцев. — Оно. То, что в алтаре. Оно живо. Мы разбудили его. Понимаете? — Он шагнул к столу и положил ладонь на чёрный камень, и на этот раз, Невзоров мог бы поклясться, Ярцев почувствовал то же, что и он сам в первую ночь: вибрацию. Глубокую, низкую, как далёкий гул подземных вод. — Мы разбудили его, Алексей Дмитриевич. Теперь надо научиться им управлять.

— Управлять? — Громов шагнул вперёд, всё ещё сжимая ТТ. Его лицо оставалось спокойным, но голос резанул сталью. — Товарищ старший майор, вы только что видели, как эта... эта штука убила человека одним прикосновением. Какое «управлять»? Её нужно уничтожить. Залить бетоном, сбросить в шахту, взорвать к чёртовой матери — всё, что угодно, но не...

— Лейтенант, — перебил его Ярцев, и в его голосе зазвенел тот самый командирский металл, который не терпит возражений, — вы видели то же, что и я. Вы видели, как из камня вышла сущность, способная убить человека без единого выстрела. А теперь представьте, что эта сущность подчиняется нам. Представьте, что мы можем направить её на немецкие окопы. На их штабы. На их генералов. Вы понимаете, что это значит?

Громов ничего не ответил. Он смотрел на Ярцева, и в его серых глазах читалось то, что он не мог высказать вслух: «Вы сошли с ума. Вы разбудили демона и хотите запрячь его в телегу».

Ярцев выдержал его взгляд и ответил на него — тоже без слов: «Плевать. Война всё спишет».

— Капитан Стеклов, — скомандовал Ярцев, — зафиксируйте в протоколе: эксперимент номер один завершён. Результат положительный. Артефакт проявил активность в ответ на контакт с живой человеческой кровью. Испытуемый скончался в результате остановки сердца. Тело передать в морг для вскрытия.

— Что писать о причине активности? — спросил Стеклов, и его ручка зависла над бумагой.

— Пока ничего. Просто «активность зафиксирована». Теоретическую часть я напишу позже.

Ярцев повернулся к Невзорову:

— Алексей Дмитриевич, вы проверили все параметры. Какова природа тумана? Что это было?

Невзоров откашлялся. Он всё ещё был бледен, но профессиональная привычка брала своё.

— Я не знаю, Борис Савельевич. Это не газ — газ бы рассеялся. Это не пар — температура камня не менялась. Больше всего это похоже на... — он запнулся.

— На что?

— На плазму. Но холодную плазму, что противоречит законам физики. И ещё... — он показал на плёнку кардиографа, — перед остановкой сердца у заключённого зафиксирован всплеск электрической активности мозга, в триста раз превышающий норму. Как будто его мозг пытался обработать сигнал невероятной мощности. И не смог.

— То есть сущность убила его через мозг?

— Возможно. Или через нервную систему. Или... — Невзоров посмотрел на алтарь, и ему показалось, что камень смотрит на него в ответ. — Или она забрала что-то, без чего человек не может жить. Душу, если хотите.

Ярцев усмехнулся.

— Душа — ненаучное понятие, Алексей Дмитриевич. Но если это так, то тем лучше. Значит, наша сущность питается душами. И если мы сможем давать ей души наших врагов, она станет нашим союзником.

— Вы говорите о ней, как о живой, — заметил Громов.

— А она и есть живая. Вы же сами слышали Шестакова. Кереку — полубоги. Они не умирают. Они ждут. — Ярцев снова посмотрел на алтарь, и в его глазах появился тот самый нездоровый блеск, который Громов уже видел у Петра Чугунова в кургане. — И мы их дождались.

Он одёрнул китель и направился к выходу.

— Завтра продолжим. Готовьте второго заключённого. И на этот раз пусть охрана будет с серебряными пулями — на всякий случай. Спокойной ночи, товарищи.

Дверь за ним закрылась, и в зале снова повисла тишина. Стеклов, не говоря ни слова, начал убирать протокол в папку. Невзоров сидел у приборов, обхватив голову руками. А Громов подошёл к алтарю и долго смотрел на его чёрную поверхность, в которой теперь, казалось, навсегда поселилась тьма — не каменная, а живая.

— Что ты такое? — прошептал он.

Камень молчал. Но где-то в его глубине, на грани слышимости, Громову почудился ответ: даже не слово, не мысль — ощущение. Ощущение голода. И обещание скорой жатвы.

Глава 3. Трещина

Лагерь экспедиции «Заря» разместился в бывшей помещичьей усадьбе в трёх километрах от лабораторного корпуса. От усадьбы осталось немного: каменный флигель с прохудившейся крышей, которую наспех залатали толем, конюшня, переоборудованная под гараж, да старый яблоневый сад, уже наполовину вырубленный на дрова. Октябрь в том году стоял холодный, с ранними заморозками, и по утрам трава покрывалась серебристым инеем, который хрустел под сапогами.

Братья Чугуновы жили в крошечной комнате на втором этаже флигеля — бывшей людской, где помещались только две железные койки, стол, табурет и печка-буржуйка, которую они топили по ночам обломками яблоневых веток. Комната была угловой, с одним окном, выходившим на восток, и каждое утро, когда солнце только начинало подниматься над лесом, Михаил просыпался первым и смотрел, как его брат спит на соседней койке.

Они были близнецами — настоящими, однояйцевыми, из тех, кого даже родители различают только по родинке на мочке уха. У Михаила родинка была на левом ухе, у Петра — на правом. В остальном — одно лицо на двоих: широкие скулы, выдающие вятскую кровь, прямой нос с лёгкой горбинкой, светлые волосы, которые они стригли коротко, по-армейски. Одинаковый рост — метр семьдесят восемь. Одинаковый разворот плеч. Даже голоса, когда они говорили по телефону, путали те, кто знал их не первый месяц.

Но характеры были разные. И с каждым днём, проведённым в группе «Заря», эта разница проступала всё резче, как рисунок на фотопластинке, опущенной в проявитель.

Михаил был старшим. Всего на двадцать минут — но в их семье эти двадцать минут всегда считались чем-то вроде священного рубежа. «Ты старший, — говорил отец, уходя на фронт в июле сорок первого (и уже не вернувшийся — похоронка пришла в сентябре, под Ельней). — Ты за него в ответе». И Михаил запомнил. Он всегда был спокойным, рассудительным, тем, кто думает, прежде чем сделать. В школе он решал задачи по математике, пока Пётр лез в драку с мальчишками из соседней деревни. В военкомате он выбрал снайперскую школу, потому что снайпер — это терпение, расчёт, выдержка. Он умел ждать часами, лёжа в засаде, не шевелясь, сливаясь с местностью, и за это его ценили командиры.

Пётр был младшим — и всю жизнь пытался доказать, что двадцать минут ничего не значат. Он был импульсивным, горячим, жестоким в бою и щедрым в минуты затишья. Он мог последние папиросы раздать незнакомым бойцам, а через минуту сломать челюсть тому, кто косо посмотрел. В снайперскую школу он пошёл за братом — не потому, что хотел, а потому, что не мыслил себя отдельно. Но его снайперский почерк был другим: он стрелял быстро, почти не целясь, полагаясь на какую-то звериную интуицию, и попадал. Всегда попадал. Инструкторы только качали головами — так не учат, так нельзя, но у Петра получалось.

— Ты когда-нибудь думаешь, прежде чем нажать на спуск? — спросил его однажды Михаил после очередных учений.

— А зачем? — удивился Пётр. — Я просто знаю, куда летит пуля. Оно само как-то.

И ведь не врал. Михаил проверял его на стрельбище: Пётр действительно стрелял лучше, быстрее, интуитивнее. Но именно это и пугало Михаила — интуиция брата была не просто талантом. Она была какой-то... потусторонней.

В то утро, после ночной смены в лаборатории, Михаил проснулся рано и сразу почувствовал: что-то не так. Он повернул голову и увидел, что Пётр сидит на койке, обхватив колени руками, и смотрит в одну точку на стене. Глаза у него были открыты, но взгляд — отсутствующий, как у человека, который видит сон наяву.

— Петька, — окликнул его Михаил.

Брат не ответил.

— Пётр!

Тот вздрогнул, словно его ударило током, и резко повернул голову. На секунду Михаилу показалось, что зрачки брата — неестественно широкие, почти во весь глаз, — но Пётр моргнул, и всё прошло.

— Ты чего? — спросил Михаил, садясь на койке.

— Ничего. — Пётр потёр лицо ладонями. — Просто... сон приснился. Странный.

— Какой?

Пётр помолчал, подбирая слова. Он вообще говорил хуже брата — не то чтобы косноязычно, но как-то тяжеловесно, будто каждую фразу приходилось выталкивать из себя.

— Будто я стою в поле. Зима. Снег чёрный. И вокруг люди — мёртвые, много. А я иду между ними и знаю, что они все мои. Ну, в смысле, я их убил. И мне... — он запнулся, — мне хорошо.

Михаил ничего не сказал, но внутри у него похолодело. Он вспомнил, как три дня назад они сопровождали Ярцева в лабораторию, и Пётр, проходя мимо двери в главный зал, вдруг остановился как вкопанный.

— Ты чего? — спросил тогда Михаил.

— Там, — сказал Пётр, кивнув на дверь. — Камень. Он... зовёт.

— Что значит «зовёт»?

— Не знаю. Просто... зовёт. Как будто моё имя шепчет.

Тогда Михаил списал это на усталость. Но сегодня, глядя на брата, сидевшего на койке с затравленным, растерянным лицом, он понял: это не усталость. Это что-то другое.

Они оделись молча, как привыкли за двадцать один год совместной жизни — слаженно, не мешая друг другу, иногда даже не глядя протягивая нужную вещь. Михаил достал из-под подушки наган — старенький, ещё отцовский, с потёртой рукояткой. Пётр проверил свою винтовку — трёхлинейку с оптическим прицелом, которую он чистил каждый вечер.

— Слушай, — сказал Михаил, застёгивая ремень, — ты бы держался подальше от этой... штуки. От алтаря.

— Почему?

— Потому что она тебя... — он хотел сказать «меняет», но передумал. — ...отвлекает.

Пётр усмехнулся, но усмешка вышла кривая.

— Меня не отвлекает. Наоборот. Когда я рядом с ним, я чувствую себя сильнее. Как будто внутри что-то просыпается.

— Вот этого я и боюсь, — тихо сказал Михаил.

Они спустились вниз, где в бывшей гостиной уже была устроена общая столовая. За длинным столом, сколоченным из досок, сидели Стеклов, угрюмо жующий хлеб с тушёнкой, и Невзоров, который даже за завтраком не расставался с блокнотом и что-то в нём рассеянно чертил. Громов стоял у окна, пил чай из железной кружки и смотрел на заиндевевший сад.

— Чугуновы, — кивнул он, заметив братьев. — Как спалось?

— Нормально, — ответил Михаил, садясь за стол.

— А мне не спалось, — вдруг сказал Пётр, и все в комнате повернулись к нему. — Мне вообще в последнее время плохо спится. Сны дурацкие.

— Какие? — спросил Громов.

Пётр пожал плечами:

— Да всякие. То война, то кровь. То будто я не я, а кто-то другой. Кто-то... старый. Очень старый.

Стеклов и Невзоров переглянулись. Громов сделал глоток чая и ничего не сказал, но его серые глаза смотрели на Петра с тем самым изучающим выражением, которое Михаил уже привык замечать у лейтенанта.

После завтрака, когда братья вышли во двор покурить, к ним подошёл Ярцев. Он был в полевой форме, без шинели, несмотря на холод, и его бледное лицо разрумянилось от утреннего воздуха. В руке он держал планшет.

— Чугуновы, — сказал он, подходя, — как настроение?

— Боевое, товарищ старший майор, — ответил Пётр с той лихостью, которая у него появлялась всегда при начальстве.

— Вот и хорошо. — Ярцев пристально посмотрел на Петра, потом перевёл взгляд на Михаила. — Вы знаете, что я за вами наблюдаю.

— Знаем, — сказал Михаил спокойно.

— И вы, наверное, заметили, что я подмечаю некоторые... странности.

Братья переглянулись. Ярцев продолжал:

— Вы неразлучны. Вы чувствуете друг друга на расстоянии. Когда один ранен, другой вздрагивает. Когда один злится, у второго сжимаются кулаки. Я проверял: три дня назад, когда Пётр порезал руку об жестянку, Михаил, который был в другом конце лагеря, вдруг схватился за то же самое место. Я запросил ваши личные дела — там есть отметки медкомиссии: «повышенная психофизиологическая синхронность». Это очень редкое явление, товарищи лейтенанты. Очень редкое. И очень ценное.

— Ценное для чего? — спросил Михаил, и его голос прозвучал жёстче, чем он хотел.

Ярцев улыбнулся — той самой своей холодной улыбкой, от которой у Громова, по его собственным словам, мурашки шли по спине.

— Для науки, лейтенант. Для победы. Для нашего общего дела. — Он помолчал, разглядывая их, как разглядывают породистых лошадей на ярмарке. — Вы двое — не просто хорошие снайперы. Вы — природный феномен. Ваша связь может стать ключом к пониманию того, как работает резонанс.

— Какой резонанс? — спросил Пётр.

— Резонанс душ, — ответил Ярцев, и это прозвучало почти поэтично, если бы не стальной блеск в его глазах. — Тот самый, о котором писал Шестаков. Кереку вселяются в живых и меняют их природу. Но чтобы управлять этим процессом, нужен «якорь» — человек, который удержит сущность от полного слияния с носителем. Мне кажется, вы двое идеально подходите для этого. Один станет носителем. Второй — якорем.

Михаил шагнул вперёд, заслонив брата плечом.

— Мы не подопытные, товарищ старший майор. Мы солдаты. Наше дело — воевать, а не...

— Ваше дело — выполнять приказы, — перебил его Ярцев, и голос его в одну секунду сменил тон с почти-отеческого на командирский. — Я не спрашиваю вашего согласия, лейтенант. Я информирую вас о том, что вы находитесь под особым наблюдением. Когда придёт время, вы оба понадобитесь проекту. А пока — служите, как служили. Охрана, патрулирование, сопровождение. Никакой самодеятельности.

Он развернулся и пошёл к флигелю, но у двери остановился и бросил через плечо:

— И ещё. Вы оба работаете на победу. Забудьте о братских чувствах. Они только помеха.

Дверь за ним захлопнулась. Пётр стоял, глядя ему вслед, и его лицо постепенно темнело — не от гнева, а от чего-то другого, что Михаил не мог определить.

— Он прав, — сказал вдруг Пётр.

— Что? — Михаил резко повернулся к брату.

— Он прав, Миша. — Пётр говорил медленно, глядя в землю. — Я чувствую. Я чувствую, что могу стать чем-то большим, чем просто снайпер. Я не знаю, как это объяснить... Когда я был рядом с алтарём, я слышал голос. Не ушами — внутри. Он говорил, что я избран. Что я могу стать сверхчеловеком.

— Петька, опомнись! — Михаил схватил брата за плечи и встряхнул. — Это не сверхчеловек! Это смерть! Ты видел, что случилось с тем заключённым? Его сердце остановилось за три секунды!

— Потому что он был слаб. — Пётр поднял глаза, и Михаил увидел в них то, чего никогда не видел раньше: не просто упрямство, не просто горячность. Голод. Тот самый голод, который поселился в чёрном камне и теперь искал себе вместилище. — А я не слаб. Я сильнее всех. Я это знаю.

Он сбросил руки брата с плеч и пошёл к конюшне, оставив Михаила стоять посреди заиндевевшего двора, сжимая кулаки и чувствуя, как внутри разрастается холодная, липкая, беспросветная уверенность в том, что его брата у него отнимают. Не немцы. Не война. Свои.

Михаил ещё долго стоял посреди двора, глядя, как Пётр исчезает за дверью конюшни. Он понимал, что разговор с Ярцевым утром был не последним — старший майор не умел бросать слов на ветер, и если он наметил Петра как будущего носителя, то не отступится. Нужно было действовать. Но что он мог сделать? Пойти к Громову? Пожаловаться на начальство? В лучшем случае его выслушают и посоветуют не лезть не в своё дело, в худшем — спишут в штрафбат.

С такими мыслями он направился к флигелю и уже взялся за ручку двери, когда внутри что-то изменилось — даже не звук, а тень звука, едва уловимая дрожь воздуха, словно где-то поблизости произнесли слово, которого он не услышал, но почувствовал. Связь. Их проклятая связь. Пётр снова был рядом с алтарём.

Два часа спустя, когда Пётр вернулся из лабораторного корпуса, его глаза блестели, а движения стали резкими, нервными. Михаил, сидевший на койке с книгой, сразу заметил перемену, но ничего не сказал. Они пообедали в гнетущей тишине, а после на пороге их комнаты вырос вестовой с приказом: лейтенанту Петру Чугунову немедленно явиться в кабинет старшего майора Ярцева.

Кабинет Ярцева располагался на первом этаже, в помещении бывшей барской кладовой. Здесь не было окон — их заложили кирпичом ещё в тридцатые, когда усадьбу использовали под склад райпотребсоюза, — и единственным источником света служила настольная лампа под зелёным стеклянным абажуром. В конусе её света, на дубовом столе, покрытом картой Смоленской области, лежали выписки из дневников Шестакова, несколько фотографий рунических знаков и папка с грифом «Совершенно секретно. Экземпляр № 2».

Когда Пётр вошёл и сел на указанный стул, Ярцев откинулся на спинку и несколько секунд разглядывал его молча, как разглядывают инструмент, от которого зависит успех сложной операции.

— Вы, наверное, уже догадались, что я за вами наблюдаю, — начал он без предисловий. — И не только за вами — за вами и вашим братом вместе. Вы — необычные люди, лейтенант. Очень необычные.

— Я знаю, — сказал Пётр. — Мы с детства такие.

— Не просто «такие». — Ярцев взял со стола один из листов и пробежал его глазами, хотя знал содержание наизусть. — Когда один из вас чувствует боль, второй ощущает её — пусть слабее, но ощущает. Когда один радуется, у второго поднимается настроение, даже если он не знает причины. Это называется «психофизиологическая синхронность». У обычных близнецов она встречается в слабой форме — примерно у одного процента. У вас она выражена в максимальной, почти абсолютной степени. Такого в мировой науке зафиксировано всего шесть случаев. И вы — седьмой.

Пётр слушал, и его глаза постепенно загорались тем самым голодным блеском, который Ярцев уже видел у алтаря.

— И что это значит? — спросил он.

— Это значит, лейтенант, что вы и ваш брат — ключ. — Ярцев понизил голос, придав ему доверительную интонацию. — Вы слышали, что профессор Шестаков говорил о кереку? О полубогах, которые могли вселяться в живых и менять их природу? Так вот: для того чтобы управлять этой сущностью, нужен «якорь» — человек, который будет удерживать её в носителе, не давая ей выйти из-под контроля. И нужен сам носитель — тот, кто примет сущность в себя и станет чем-то большим, чем просто человек.

Он сделал паузу.

— Я думаю, Пётр, — и впервые он назвал его по имени, без звания, — что вы можете стать этим носителем. Ваша синхронность с братом — это резонанс. А резонанс — это то, что нужно алтарю. Вы не просто солдат. Вы — потенциальный сверхчеловек.

Слово повисло в воздухе, и Ярцев увидел, как зрачки Петра расширились. Он попал в точку. Он знал, на что нажимать: гордость, амбиции, тайное желание быть не просто одним из миллионов, а первым, единственным, неповторимым.

— Сверхчеловек, — повторил Пётр, и его голос дрогнул. — Как в книжках?

— Нет. — Ярцев покачал головой. — В книжках пишут о морали. Я говорю о фактах. Вы можете стать существом, которое не знает страха, боли, усталости. Существом, которое видит в темноте, чувствует врага на расстоянии, убивает одним усилием воли. Представьте: вы выходите на поле боя, и немцы падают замертво, даже не услышав выстрела. Красноармейцы будут знать ваше имя. Вся страна будет знать ваше имя.