Красная Месса. Том I: Заря

— Я сломал ему шею. — Пётр произнёс это едва слышно, и его лицо исказилось, как от боли. — Я помню хруст.

— А второго?

— Я вывернул ему руку. Оно... она сломалась как спичка.

— А третьего?

Пётр закрыл глаза.

— Я разорвал ему горло. Пальцами. — Он поднял руки и посмотрел на них так, словно видел впервые. На его пальцах, под ногтями, всё ещё темнела запёкшаяся кровь. — Я не знаю, как я это сделал. Я не мог этого сделать. У меня не хватило бы сил.

— Вот именно, — тихо произнёс Ярцев. — У вас не хватило бы сил. У нормального человека не хватило бы. Но вы сделали это. — Он сделал шаг вперёд, приблизившись к Петру почти вплотную, и заглянул ему прямо в зрачки. — И я знаю почему. Потому что в вас уже есть оно. То, что спит в алтаре. Оно проснулось в вас при первом контакте — ещё там, в кургане, когда вы смотрели на камень и не могли отвести глаз. А сегодня, в бою, оно вышло наружу. Вы стали его проводником. Вы стали тем, кем вас задумала природа — или те, кто создал алтарь десять веков назад.

— Я не проводник! — Пётр отшатнулся, и в его голосе зазвенел страх. — Я не хочу им быть! Я солдат! Я обычный солдат!

— Вы уже не обычный. — Ярцев говорил спокойно, но каждое его слово било, как молоток по гвоздю. — И никогда им не будете. Ваш организм, ваша психика, сама ваша кровь — всё это идеально настроено на резонанс с сущностью. Вы — природный носитель, лейтенант. Такие рождаются раз в столетие. И я не позволю вам растратить этот дар на то, чтобы быть «обычным солдатом».

Михаил, до сих пор молчавший, шагнул вперёд и встал между Ярцевым и братом.

— Хватит, — сказал он глухо. — Вы слышали его. Он не хочет. Вы не можете заставить его стать подопытным.

Ярцев медленно, очень медленно перевёл взгляд на Михаила. В этом взгляде не было ни гнева, ни раздражения — только спокойная, почти скучающая констатация факта.

— Лейтенант Чугунов-старший, — произнёс он официальным тоном, — я уже предупреждал вас: ваше дело — охрана, а не обсуждение моих решений. Вы вмешиваетесь в ход операции, имеющей высший приоритет государственной важности. Это не просто нарушение субординации. Это саботаж.

— Саботаж? — Михаил горько усмехнулся. — Вы называете саботажем попытку спасти брата от превращения в чудовище?

— Я называю саботажем неисполнение приказов в военное время. — Ярцев повысил голос ровно настолько, чтобы его услышали стоявшие поблизости бойцы. — И у меня есть все основания полагать, что вы намерены и дальше препятствовать проведению эксперимента.

— Да, — твёрдо сказал Михаил. — Намерен. Я не дам вам использовать Петра как подопытного кролика. Лучше убейте меня сразу.

Наступила тишина. Такая глубокая, что было слышно, как ветер шевелит мокрые листья осины над головой. Бойцы охраны, прислушивавшиеся к разговору, замерли. Громов, стоявший за спинами братьев, не шевелился, но его рука сама собой легла на кобуру.

Ярцев вздохнул — коротко, сухо, словно разочарованный тем, что приходится тратить время на очевидные вещи.

— Лейтенант Громов, — сказал он, не оборачиваясь.

— Слушаю, товарищ старший майор.

— Лейтенант Михаил Чугунов арестован за неоднократное неисполнение приказов командования, подрыв дисциплины и попытку саботажа операции особой государственной важности. Оформите арест, изымите оружие, поместите под стражу. До Свердловска он поедет в кузове, под охраной.

Громов помедлил ровно секунду — ту самую секунду, которая отделяет исполнителя от соучастника. Потом вытянулся и ответил:

— Есть.

Михаил не стал сопротивляться. Он стоял, глядя на Ярцева, и в его глазах горела та особая, бессильная ярость, какая бывает только у людей, осознавших, что они проиграли ещё до начала боя. Громов подошёл к нему, отцепил от ремня кобуру с наганом, снял с плеча винтовку. Михаил не шевелился.

— Прости, — тихо сказал он, обращаясь к Петру, и в этом единственном слове было столько боли, что даже Громов, привыкший ко многому, на мгновение отвёл глаза.

Пётр стоял, глядя на брата, и его лицо дёргалось, как от тика. Он хотел что-то сказать — открыл рот, но не смог выдавить ни звука. Его руки, висевшие плетьми, начали подрагивать, и в глазах снова появилась та самая чернота — пока ещё едва заметная, крадущаяся у самого края зрачка, словно зверь перед прыжком.

— Уведите его, — приказал Ярцев.

Громов взял Михаила за локоть и повёл к грузовику. Двое бойцов охраны, повинуясь жесту лейтенанта, последовали за ними. Михаил шёл, не оборачиваясь, но спина его была прямая, как на параде, и в этой прямоте было больше вызова, чем в любом крике.

Когда они отошли, Ярцев повернулся к Петру. Тот стоял, всё ещё глядя вслед брату, и его губы беззвучно шевелились.

— Не переживайте, лейтенант, — сказал Ярцев. Теперь его голос звучал мягче, почти по-отечески. — Ваш брат не пострадает. Он просто побудет под арестом, пока не осознает свою ошибку. Когда мы прибудем в Свердловск и вы пройдёте подготовку, я лично поговорю с ним. Возможно, он изменит своё мнение.

— Он не изменит, — прошептал Пётр. — Он упрямый.

— Упрямство лечится временем, — ответил Ярцев. — И изоляцией. А теперь — приведите себя в порядок. Через полчаса выезжаем. Вы мне нужны в полной боевой готовности.

Пётр кивнул и побрёл прочь, спотыкаясь на каждом шагу. Ярцев проводил его взглядом, затем достал из планшета блокнот и сделал короткую запись. Карандаш скрипел по бумаге: «Объект П.Ч. — природный носитель. Активация в боевых условиях подтверждена. Синхронность с артефактом сохраняется на расстоянии. Для продолжения эксперимента требуется изоляция от якоря (объект М.Ч.). Приступить к фазе II по прибытии в Свердловск».

Он убрал блокнот, захлопнул планшет и направился к машине. Утренний ветер донёс откуда-то издалека глухой раскат артиллерийской канонады — фронт напоминал о себе даже здесь, в глубоком тылу. Но Ярцев не обратил на это внимания. Он думал о другом. Он думал о том, что сегодня впервые увидел работу алтаря в полевых условиях — пусть и опосредованно, через носителя. И результат превзошёл все ожидания.

Один человек, обычный с виду лейтенант, уничтожил пулемётный расчёт голыми руками. А что будет, когда он пройдёт полную обработку? Когда его кровь смешается с экстрактом алтаря? Когда он станет не временным, а постоянным вместилищем?

Ярцев не знал ответа. Но он знал, что узнает его. Чего бы это ни стоило.

В кузове грузовика, под брезентовым тентом, Михаил сидел на ящике с боеприпасами, пристёгнутый наручниками к металлической скобе. Напротив него, на таком же ящике, сидел Громов, положив автомат на колени. Они ехали молча уже больше часа, и тишина между ними была тяжёлой, как вода на глубине.

Наконец Михаил поднял голову и спросил:

— Ты ведь понимаешь, что он делает?

Громов не ответил.

— Он не учёный. Он мясник. — Михаил говорил тихо, но каждое слово было отчётливым. — Он уже убил одного заключённого. Теперь он хочет убить моего брата. Не сразу. Медленно. По капле. Он выпьет из него всё человеческое и оставит только оболочку, в которой будет жить та тварь из алтаря.

— Я слышал твои доводы, — ответил Громов. — Старший майор считает иначе.

— А ты? Ты-то сам что считаешь?

Громов долго молчал. Машина подпрыгнула на ухабе, цепи наручников звякнули. Потом лейтенант ответил — не глядя на Михаила, глядя куда-то в темноту за тентом:

— Я считаю, что мы все уже по уши в дерьме, Чугунов. И вопрос не в том, кто прав, а в том, кто выживет. Твой брат, если станет носителем, возможно, выживет. Если нет — его убьют немцы. Или свои, когда он в очередной раз сорвётся и разорвёт кого-нибудь, кто не заслужил.

— Значит, ты за него? За Ярцева?

— Я ни за кого. — Громов наконец повернул голову и встретился взглядом с Михаилом. Его серые глаза были спокойны, как замёрзшее озеро. — Я выполняю приказы. Пока они не противоречат тому, что я считаю правильным. А что я считаю правильным — это моё личное дело.

— И что ты будешь делать, когда они начнут противоречить?

Громов не ответил. Он отвернулся, поправил автомат и закрыл глаза, давая понять, что разговор окончен. Но Михаил заметил, что его пальцы, лежавшие на цевье, чуть заметно дрогнули.

За тёмным брезентом проплывали леса, овраги, сожжённые деревни. Фронт уходил на восток, а вместе с ним — и надежда на то, что эта история закончится быстро и без крови. Но кровь только начиналась. И чем дальше на восток уходила колонна, тем ближе становилась та точка невозврата, за которой уже не будет ни правых, ни виноватых — только жатва.

Глава 5. Песнь жатвы

Свердловск встретил группу «Заря» морозным ноябрьским утром — таким, когда воздух кажется стеклянным и каждый вдох режет лёгкие острой кромкой. Город жил по законам военного времени: затемнение, очереди за хлебом, эшелоны с эвакуированными заводами, которые разгружались круглосуточно под надзором зенитных батарей, расставленных на крышах цехов. Здесь, на Урале, война ощущалась иначе — не как близкая угроза, а как тяжёлая, непрерывная работа, высасывающая силы без остатка.

База группы разместилась в подвалах областного управления НКВД на улице Воеводина — мрачном конструктивистском здании с толстыми стенами и узкими окнами-бойницами. Подземная часть его была построена ещё в тридцать седьмом, когда здесь оборудовали спецтюрьму для особо важных подследственных, и с тех пор сохранила свою атрибутику: стальные двери с глазками, звукоизоляцию из прессованной пробки, систему вентиляции с шумопоглотителями, которая могла работать автономно даже при отключении городского электричества. Ярцев, осматривая помещения в первый день, удовлетворённо кивнул: здесь можно было проводить эксперименты любой степени секретности, не опасаясь ни бомбёжек, ни чужих ушей.

Лабораторный зал оборудовали в бывшей камере для допросов — самой большой, размером шесть на восемь метров, с усиленным бетонным полом и стенами, обитыми листовым железом. В центре зала, на массивном стальном постаменте, покоился алтарь. Его чёрная поверхность, казалось, поглощала скудный свет потолочных ламп, и воздух вокруг него всегда был на несколько градусов холоднее, чем в остальном помещении. Невзоров, проводивший замеры, зафиксировал это явление, но объяснить не смог.

Вдоль стен выстроились приборы: кардиограф, энцефалограф, портативная рентгеновская установка, несколько самописцев. В углу стояли два газовых баллона с галогеновой смесью и кислородом — на случай, если потребуется наркоз. У дальней стены смонтировали стеклянную клетку — куб размером два на два метра, сваренный из толстых листов плексигласа, с отверстиями для подачи воздуха и вмонтированными электродами. Ярцев распорядился укрепить её стальными уголками и снабдить замками, открывавшимися только снаружи. В эту клетку должен был войти Пётр Чугунов.

Первый опыт в Свердловске назначили на пятнадцатое ноября. Дата была выбрана не случайно: Ярцев, изучив записи Шестакова, обнаружил, что древние жрецы проводили свои ритуалы в определённые дни лунного цикла, и пятнадцатое ноября соответствовало новолунию — времени, когда, согласно старообрядческим поверьям, грань между мирами истончалась. Сам Ярцев в мистику не верил, но считал, что любой фактор, способный повысить вероятность успеха, должен быть использован.

Пётр находился в отдельной камере предварительного содержания уже неделю. Всю эту неделю его готовили: особый режим питания — почти без мяса, только каши и вода; ежедневные инъекции глюкозы и какого-то раствора, который Невзоров синтезировал, следуя рецептам из дневников Шестакова; полная изоляция от внешнего мира. Ему не разрешали видеться с Михаилом, который сидел в соседнем крыле под арестом. Ему не давали читать, курить, разговаривать с охраной. Единственным, с кем он общался, был Ярцев, приходивший каждый вечер для «бесед» — долгих, монотонных разговоров о силе, предназначении и грядущем преображении.

К пятнадцатому ноября Пётр изменился. Он похудел, осунулся, его кожа приобрела сероватый оттенок, а глаза — те самые тёмные, почти чёрные, — теперь, казалось, постоянно были расширены, даже при ярком свете. Он стал молчаливым, заторможенным, и только когда его вывели из камеры и повели по коридору в лабораторию, в его походке появилась странная, нечеловеческая плавность — как у зверя, которого ведут на заклание, но который ещё не решил, будет ли сопротивляться.

В лаборатории собрались все: Ярцев в белом халате поверх кителя, с планшетом в руке; Невзоров у пульта приборов, бледный, с красными от недосыпа глазами; Стеклов в углу, с протоколом и фотокамерой; Громов у двери, с автоматом на груди. Последнего Ярцев пригласил не как участника, а как свидетеля — «для протокола», как он выразился. Но Громов понимал: его позвали, чтобы он видел. Чтобы знал. Чтобы не задавал лишних вопросов потом.

Петра ввели в зал. На нём был всё тот же холщовый комбинезон без знаков различия, какой выдавали подследственным. Руки свободны, но у двери стояли двое охранников с серебряными пулями в патронниках — предосторожность, которую Ярцев ввёл после случая на дороге. Пётр обвёл зал взглядом, задержался на алтаре, и его губы тронула слабая, едва заметная улыбка. Не радостная. Узнавающая.

— Лейтенант, — обратился к нему Ярцев, — сегодня мы переходим ко второму этапу. Вы добровольно согласились участвовать в эксперименте. Ваше согласие зафиксировано. Если вы готовы продолжить — войдите в камеру.

Пётр посмотрел на клетку. На её прозрачные стены, на стальные уголки, на электроды, поблёскивающие в свете ламп. Потом перевёл взгляд на Ярцева, и в этом взгляде промелькнуло что-то, чего старший майор не ожидал: не страх, не покорность, а мрачное, почти насмешливое предвкушение.

— Я готов, — сказал Пётр.

Он вошёл в клетку, и дверь за ним закрыли. Замки щёлкнули — два навесных и один внутренний, электромагнитный, который управлялся с пульта Невзорова. Пётр встал в центре клетки, опустив руки, и теперь он был похож на статую — неподвижный, замерший, с обращённым к алтарю лицом.

Ярцев кивнул Невзорову.

— Начинайте.

Невзоров нажал несколько тумблеров на пульте. Заработал генератор — низкий, утробный гул заполнил зал. К алтарю были подключены несколько трубок, по которым из герметичного контейнера подавался газ — тот самый «чёрный туман», который они получили в Химках и сумели стабилизировать в замкнутом объёме. Туман медленно потёк по трубкам и начал просачиваться в клетку через отверстия в плексигласе.