СФ, Аренда родителей

Она смотрела на эти огни и думала: там сейчас Катя.

Сомовы жили не в самих башнях — Лариса однажды, в одном из своих аккуратных сообщений, упомянула -наш квартал-, и Марина потом нашла его на карте. Средний пояс Верхнего города: не самое дорогое жильё, но достаточно дорогое. Четырёхкомнатная квартира — она знала это из документов Бюро, там был указан метраж. Сто двенадцать квадратных метров. У Кати там была своя комната — с кроватью, выбранной специально для неё, с книжными полками, с маленьким письменным столом у окна.

Марина бывала в этой квартире один раз, в самом начале — это была обязательная часть процедуры, -визит знакомства-. Она стояла в прихожей, большой, светлой, пахнущей каким-то дорогим воздухоочистителем, и кивала, пока Лариса показывала комнаты. Всё было правильным. Чистым. Хорошо освещённым. Без трещин в штукатурке, без протёкшего потолка, без скрипящего паркета, требующего ремонта уже три года.

— Здесь будет жить Катюша, — сказала тогда Лариса, открывая дверь в детскую. Голос у неё дрогнул. Она очень старалась. Марина это видела и не знала, что делать с этим знанием.

Сейчас она попыталась представить, как Катя сидит за тем маленьким столом у окна. Делает ли она уроки сегодня или пятница — свободный день? Наверное, свободный. Наверное, они ужинают сейчас — Лариса готовит хорошо, Марина знала это по тому, как Катя иногда нечаянно, не думая, говорила: -А Лариса Петровна делает пасту с.. - — и обрывалась на полуслове, видя выражение маминого лица. Или, думая, что видит. Марина старалась не показывать выражение лица. Иногда не получалось.

Может быть, Виктор показывает Кате фотографии с прошлых поездок. У него был хороший фотоаппарат — настоящий, не телефонный. Марина видела его однажды, в ту же первую встречу. Он лежал на полке в гостиной, среди других вещей, которые стоят на полках в квартирах людей, у которых есть деньги на полки и на вещи, которые на них стоят.

Может быть, Катя смеётся сейчас.

Марина почти слышала этот смех — низкий для восьмилетней девочки, немного хрипловатый, заразительный. Это был её собственный смех, узнаваемый, ни на что не похожий. Чужие люди могли показывать Кате что угодно, могли кормить её чем угодно, могли водить её куда угодно, — но смех оставался её.

Это была маленькая, глупая мысль, которая не меняла ничего.

Но Марина держалась за неё.

Около восьми зашумели соседи сверху. Это была молодая пара — они въехали полгода назад, и от них периодически приходили звуки, которые Марина научилась различать: шаги, музыка, иногда голоса. Сейчас голоса — спор, судя по интонациям, но не скандал. Что-то выясняли. Потом смолкли. Потом снова зашумели, теперь уже смехом.

Она позавидовала им. Тупо, безрадостно — не потому, что у них была какая-то особенная жизнь, а просто потому, что у них был кто-то рядом. Кто-то с кем можно спорить и смеяться в пятничный вечер, пока в холодильнике заканчивается кефир и за окном темнеет.

Телефон лежал на столе. Молчал.

Лариса не напишет. Это было правило — не написанное, но соблюдаемое обеими сторонами, потому что его нарушение означало бы признание того, что они не справляются. Что им нужна связь с противоположной стороной. Что разделение на -их время- и -наше время- было не таким чистым, как следовало по документам.

Марина и сама не напишет. Это тоже было правилом.

Но она взяла телефон.

Открыла переписку с Катей. Последнее сообщение — сегодня, в пять сорок пять, от Кати: -мама я уже собралась-. Марина ответила -Отлично, молодец- — и даже поставила смайлик, потому что показалось, что без смайлика слишком сухо. Потом пожалела о смайлике. Потом перестала об этом думать.

Она смотрела на этот обмен. Восемь слов туда и обратно. Вся их пятничная связь.

Написала: -Как ты там? -

Смотрела на отправленное. Потом нажала удалить.

Это был их мир, их время. Катя не должна была разрываться между -как ты там? - и тем, что происходило вокруг неё там. Она не должна была чувствовать, что мама — здесь, одна, у окна, со стаканом воды и резинкой для волос на столе.

Она положила телефон обратно.

Марина встала и пошла в Катину комнату.

Не потому, что там нужно было что-то делать — просто пошла. Дверь была приоткрыта, как всегда. Катя никогда не закрывала свою дверь до конца, даже когда спала: не любила ощущения замкнутого пространства, говорила, что так -слышно лучше-. Что именно слышно — никогда не уточняла. Наверное, квартиру. Наверное, маму.

Комната была маленькой — в ней помещались кровать, стол и узкий шкаф, и между ними оставалось ровно столько пространства, чтобы не чувствовать себя замурованным. Марина стояла в дверях и смотрела.

На столе — тетради, сложенные стопкой. Катя всегда складывала их аккуратно, по предметам, корешками наружу. Это была не мамина привычка и не школьная дисциплина — просто её собственный порядок, возникший сам по себе года в четыре, когда дочь вдруг начала расставлять игрушки по размеру и сердилась, если кто-то нарушал систему. Марина тогда думала: пройдёт. Не прошло.

На подоконнике — рисунок, прижатый книгой, чтобы не скручивался. Цветными карандашами, плотно, с усилием: дерево, очень большое, с корнями, уходящими за край листа. Рядом маленькая фигурка — не понять, человек или зверь. Марина не спрашивала, что это значит. Некоторые вещи нужно оставлять нетронутыми.

Она подошла к кровати. Одеяло было смято — Катя поднялась наспех, побежала на кухню, не заправила. Марина разгладила его машинально, расправила подушку. Движения привычные, почти бессознательные. Тело делало это само, пока голова была где-то ещё.

На тумбочке лежал синий браслет.

Она не хотела на него смотреть — и смотрела.

Небольшой, с матовым экраном, с закруглёнными краями. Дорогой материал, не пластик — что-то между керамикой и металлом, тёплое на ощупь. Катя надевала его каждое утро первым делом, ещё в пижаме, до умывания. Как будто без него день не начинался.

Марина не трогала браслет. Просто стояла рядом.

Из коридора донёсся звук — сосед за стеной включил воду. Обычный звук, утренний. Жизнь продолжалась в своём ритме по обе стороны тонких стен.

Она подняла глаза к окну.

Небо было белёсым, без синевы — такое бывает в начале осени, когда лето ушло окончательно, а холод ещё не решил, всерьёз ли он. По стеклу ползла одна капля, медленно, останавливаясь и снова трогаясь с места.

Марина подумала о том, что в пятницу Катя уложит вещи в рюкзак — аккуратно, по своей системе — и будет ждать у окна. Не с тоской и не с нетерпением. Просто ждать. Так же спокойно и серьёзно, как делает всё остальное.

Это спокойствие было самым трудным.

Легче было бы, если бы дочь рвалась туда или сопротивлялась. Если бы плакала перед отъездом или плакала при возвращении. Но Катя просто жила — в обоих местах, с обоими наборами правил, с обеими женщинами, которые любили её и не могли договориться об этом друг с другом.

Марина вышла из комнаты. Не закрыла дверь.

Глава 4. Ботанический

Запах пришёл раньше, чем они вошли.

Катя почувствовала его ещё у ворот — что-то зелёное, густое, живое, совершенно непохожее на запах двора или школьного коридора. Не трава, не земля в обычном смысле — скорее то, чем могла бы пахнуть земля, если бы у неё было время вырасти во что-то большее. Она потянула носом и остановилась.

— Пойдём, — Лариса мягко потянула её за руку. — Там внутри ещё лучше.

Ворота были из тёмного металла с коваными листьями по краям — не голографическими, Катя уже умела различать. Голографические листья всегда немного светились изнутри и не двигались при ветре. Эти двигались: чуть вздрагивали, пока охранник у входа сканировал браслет Виктора. Зелёный сигнал. Щелчок замка. Они прошли.

И тогда Катя увидела деревья.

Она видела деревья раньше, конечно. В школьном дворе росли три тополя — высокие, тонкие, пыльные. В парке у блока стояло несколько берёз с потрескавшейся корой. Но то, что стояло здесь, вдоль аллеи, уходящей вглубь парка, — это было другое. Это были деревья такого размера, что казались ненастоящими. Или, наоборот, настоящими в той мере, в которой всё остальное было ненастоящим.

— Господи, — сказала Катя.

Виктор засмеялся за её спиной.

— Хорошее начало.

Лариса взяла её за руку снова — не тянула, просто держала, и Катя позволила. Ладонь у Ларисы была мягкой и тёплой, с коротко подстриженными ногтями, пахла каким-то лёгким кремом. Мамины руки пахли рабочим мылом и иногда металлом. Катя любила оба запаха — они были разными словами для одного и того же.

Они пошли по аллее. Катя считала деревья — сначала, потом сбилась. Аллея изгибалась, раздваивалась, снова сходилась. По обе стороны дорожки стояли таблички с названиями — маленькие, деревянные, написанные спокойным шрифтом. Она читала их, шевеля губами: дуб черешчатый, два века и восемь лет; ясень обыкновенный, посадка до Великого Переселения; лиственница сибирская, перенесена из питомника.

— А почему сюда переносят деревья? — спросила она.

— Потому что в городе для них нет места, — ответила Лариса. — Когда строили Нижний город, срубили большой лес. Часть деревьев успели пересадить сюда.

— А в Нижнем городе они не могут расти?

— Почва другая. И воздух. Здесь специальный уход.

Катя посмотрела наверх. Кроны смыкались где-то высоко — не полностью, оставляя просветы, в которых осеннее небо казалось особенно синим, почти неправдоподобным. Солнце просачивалось через листья пятнами, ложилось на дорожку дрожащими кругами. Когда ветер чуть усиливался, пятна двигались.

— Стой, — сказала она вдруг.

Лариса остановилась.

— Смотри. — Катя указала на пятно света у своих ног. — Оно живое.

Пятно медленно качнулось влево, потом вправо, потом снова влево — вслед за движением ветви где-то наверху.

— Да, — согласилась Лариса. — Живое.

Виктор подошёл ближе с камерой — небольшой, в корпусе цвета слоновой кости, дорогой, Катя не знала таких камер раньше, только видела в рекламе. Он снимал её снизу вверх, потом сверху вниз, потом просто стоял рядом, и Катя не всегда понимала, снимает он или нет.

— Улыбнись, Катюша.

Она улыбнулась — не потому, что он попросил, а потому что не улыбаться в этот момент было невозможно.

Секвойя стояла отдельно, на небольшом возвышении в стороне от основной аллеи, и Катя увидела её не сразу — только когда они свернули на боковую дорожку. Сначала она не поняла, что именно видит: что-то очень большое, красно-коричневое, занимавшее слишком много пространства для одного дерева. Потом взгляд собрался в фокус.

Ствол был толще, чем их квартира в ширину — Катя почти не сомневалась в этом. Кора шла вертикальными бороздами, глубокими и мягкими на вид, как гофрированный картон, только огромный. У основания ствол расходился в корни, которые выступали из земли буграми, и каждый такой бугор был с Катю ростом.

Она подошла медленно, как подходят к чему-то, о присутствии чего ещё не знают, как себя вести.

— Ей почти триста лет, — сказала Лариса, встав рядом. — Она видела мир до Великого Переселения. До строительства городов. До первых Лицензий.

Катя не ответила.

Она смотрела на дерево. Триста лет — это число, которое она понимала умом, но не могла представить. Её самой было восемь. Маме тридцать один. Бабушка, которой не стало, когда Катя была совсем маленькой, — та дожила до семидесяти двух. Все эти числа были меньше трёхсот. Всё, что она знала о людях, помещалось внутри этого дерева по длине его жизни несколько раз.

Она подняла руку и прикоснулась к коре.

Это было неожиданно — не твёрдость, которую она ожидала, а что-то между. Кора поддавалась чуть под пальцами, как будто дышала. Не пружинила, не была мягкой, но живой — и это слово, которое обычно ничего особенного не значит, вдруг стало значить что-то конкретное: живой означало вот это. Это прикосновение. Этот ответ.

— Тёплая, — сказала она.

— Да. Деревья нагреваются от солнца.

— Я знаю. — Катя провела пальцем по одной борозде вниз. — Но по-другому думала.

Она не могла объяснить, как именно. Просто что-то изменилось от прикосновения — какое-то представление о том, что бывает на свете. Как будто она читала слово и знала его значение, а потом встретила предмет, который это слово означает, и оказалось, что значение было правильным, но неполным.

Виктор снимал. Лариса стояла тихо, не торопила.

Катя прижала ладонь к коре и закрыла глаза.

Триста лет. Она попыталась представить, что чувствует дерево. Потом решила, что дерево, наверное, ничего не чувствует в том смысле, в каком чувствует она. Но что-то в нём есть — что-то, что длится, что остаётся, когда всё остальное проходит. Она не знала, как это называется. В её словаре не было такого слова.

— Пойдём дальше? — мягко спросила Лариса.

Катя открыла глаза. Убрала руку — не резко, а медленно, как убирают руку от чего-то, с чем не хочется прощаться.

— Да, — сказала она. — Пойдём.

Оранжерея была в другом конце парка, за японским садом, который они прошли быстро — Катя только мельком увидела камни и воду и подумала, что хотела бы вернуться туда, но ничего не сказала. Впереди было что-то новое.

Дверь оранжереи открылась, и воздух ударил сразу — как будто ты заходишь в другое время года. Тёплый, плотный, насыщенный запахами, которые Катя не умела назвать по отдельности, только вместе: земля, вода, что-то цветочное, немного горькое, немного сладкое, что-то живое в самом простом смысле этого слова. Она остановилась прямо у входа.

— Ничего, что у меня дыхание перехватило? — спросила она.

Виктор засмеялся.

— Нормально. У меня каждый раз так.

Орхидеи были везде. На специальных стеллажах вдоль стен, на деревянных подставках вдоль дорожек, некоторые — просто в горшках на полу, расставленных группами. Белые, лиловые, жёлтые с красными прожилками, розовые с тёмным центром, совершенно чёрные — Катя думала, что чёрных цветов не бывает, но эти были именно чёрными, глянцевыми, как будто покрашенными. Форма у каждого была своя, и Катя смотрела на них медленно, переходя от одного к другому, как смотрят на что-то, о чём знают: запомнится.

Лариса шла рядом. Потом остановилась перед одним стеллажом — там росла орхидея бледно-сиреневого цвета с тёмными точками, совершенно симметричная. Опустилась на корточки рядом с Катей.

— Знаешь, — сказала она тихо, почти так, как говорят сами с собой, — когда я была маленькой, моя бабушка выращивала орхидеи. Дома. В обычной городской квартире — только не в Нижнем, в старом доме, ещё до Переселения. Это было до запрета на частные оранжереи.

— Запрет на оранжереи?

— На содержание определённых видов растений дома. Слишком много воды. Слишком много ресурсов. — Лариса говорила ровно, без злости, как говорят о чём-то, что давно принято и оттого не стало менее странным. — Бабушка не соглашалась с этим. Говорила, что цветы чувствуют, когда их любят. Что они реагируют на голос. Что если долго молчать рядом с орхидеей, она начинает чахнуть.

— Это правда? — прошептала Катя.

Лариса посмотрела на цветок.

— Не знаю. Бабушка верила. А бабушкины орхидеи были самые красивые из всех, что я видела.

Катя посмотрела на орхидею. Лепестки у неё были тонкими, почти прозрачными у краёв, и Катя подумала, что, если приложить к ним фонарик, наверное, будет видно, что внутри. Она протянула руку — медленно, как протягивают к чему-то хрупкому.

— Можно потрогать?

— Осторожно.

Она коснулась лепестка одним пальцем. Он был гладким и прохладным — неожиданно прохладным для такого тёплого воздуха. И очень живым под пальцем. Не как кора секвойи — та была живая иначе, как-то глухо, на большой глубине. Орхидея была живой близко, почти на поверхности.

Катя убрала палец. Подождала. Лепесток не дрогнул.

— Лариса Петровна.

— Да, солнышко?

Она не знала, почему спросила именно это и именно здесь. Не потому, что не знала ответа — она, наверное, знала. Но что-то в этом воздухе, в этом запахе, в этих цветах вытащило вопрос раньше, чем она успела решить, говорить его или нет.

— Вы меня любите?

Лариса замерла.

Это была другая неподвижность, не та, с которой замирают, когда думают. Это была неподвижность перед чем-то, к чему не совсем готовы, — Катя видела её у взрослых иногда, когда они не знали, как ответить так, чтобы ответ был правдивым и при этом не причинил вреда. Мама так замирала иногда. Редко, но замирала.

Потом Лариса обняла её — резко, крепко, так, что Катя ойкнула от неожиданности, не от боли. Руки у неё были сильные, несмотря на мягкость ладоней.

— Очень сильно, — сказала Лариса. Голос у неё был странным — слишком ровным для такого объятия, как будто она держала что-то под контролем. — Очень.

Катя не ответила. Она стояла в этих руках и думала о том, что любовь — странная вещь. Что её можно любить, Ларису, и при этом любить маму — и это не одно и то же, не одинаково, но обе любви настоящие. Она не знала, правильно ли это. В школе говорили о семье как об одном доме. В контракте, который она не читала, но знала, что он существует, наверное, тоже что-то говорилось. Но её ощущение не спрашивало разрешения у контракта.

Сзади послышался тихий звук — Виктор перевёл камеру в сторону. Слишком намеренно, слишком быстро.

Катя скосила глаза.

Он стоял у соседнего стеллажа, снимая совершенно не примечательную белую орхидею, и его плечи были чуть приподняты. Она видела только его профиль, но этого было достаточно. Он тёр глаза тыльной стороной ладони — один раз, быстро.

Катя ничего не сказала.

Она дала Ларисе ещё немного постоять так, потому что поняла: это нужнее Ларисе, чем ей самой. Потом осторожно отступила.

— Они красивые, — сказала Катя, кивнув на орхидеи. — Все.

— Да, — согласилась Лариса, и голос у неё был уже ровный. — Все.

В туалете ресторана пахло чем-то лимонным и древесным одновременно. Зеркала здесь были большими, в полстены, с подсветкой по краям — тёплой, не больничной. Катя разглядывала себя в такое зеркало и думала, что выглядит немного чужой в этом свете. Не плохо. Просто чужой, как предмет, поставленный не на своё место. Хотя, может, дело не в свете.

Синее платье она надела прямо здесь, в кабинке, пока Лариса ждала снаружи. Застёгивала пуговицу на спине сама, не попросила помочь — потянулась, не достала, потянулась ещё раз. Застегнула. Вышла.

— Дай я причешу, — сказала Лариса.

У неё была расчёска в сумке — маленькая, черепаховая. Лариса расчёсывала аккуратно, не торопясь, начиная с кончиков. Мама расчёсывала так же — снизу вверх, чтобы не тянуть. Катя отметила это и ничего не сделала с этим наблюдением, просто отложила.

— Косу?

— Можно.

Лариса плела косу медленно, и в зеркале Катя видела её лицо — сосредоточенное, спокойное, с лёгкими морщинами у глаз, которые появлялись, когда она щурилась. Сорок два года, Катя знала. У неё не было своих детей — не из-за нежелания, а из-за того, что так вышло, что медицина не смогла, что очередь на Лицензию тянулась, пока не стало поздно в обычном смысле. Катя не знала всего этого в деталях, но знала в общем — из разговоров, которые взрослые вели, думая, что она не слышит или не понимает.

Она слышала. Понимала — не весь смысл, но достаточно.

— Готово, — сказала Лариса. — Смотри.

Катя посмотрела в зеркало. Коса лежала ровно, чуть набок, так, как у неё никогда не получалось самой. Она покрутила головой. Коса не развалилась.

— Красиво, — сказала она.

Не потому, что надо было сказать. Потому что правда.

Ресторан назывался как-то с латинским словом, которое Катя не запомнила, зато запомнила всё остальное: потолок с деревянными балками, столики без скатертей, но с живыми цветами в маленьких вазах, приглушённый свет, от которого всё выглядело чуть теплее, чем было на самом деле. Запах здесь был сложным — несколько запахов сразу, из кухни, и Катя не могла разобрать их по отдельности, только чувствовала, что от них становится немного голодно даже если не голодна.

Официант принёс меню — не карточку, а планшет, гладкий и тонкий, и на экране были фотографии блюд. Катя листала медленно. Фотографии были такими, что казались нарисованными: каждое блюдо сфотографировано с определённого угла, при определённом свете, с капельками росы на зелени, с соусом, лежащим идеально. В реальности, наверное, было иначе. Но она смотрела на фотографии и думала: вот как можно. Вот что бывает.

— Выбирай что хочешь, — сказал Виктор.

Она подняла глаза. Он смотрел серьёзно — не как говорят -выбирай что хочешь- и имеют в виду что-то с границами, а как говорят и имеют в виду буквально.

— Правда?

— Правда.

Она вернулась к меню. Прошла через несколько страниц. Паста с трюфелями — незнакомое слово. Рыба с каким-то соусом — рыбу она не очень любила, хотя дома ела, потому что это было дёшево и полезно. Мясо нескольких видов. Закуски, которые она не могла классифицировать.

А потом: паста с креветками.

Она видела креветок на картинках. В рекламе морепродуктов. На упаковках в магазине — тех, что стояли на дорогой полке, которую она не рассматривала, потому что незачем. Розовые, изогнутые, с хвостиками. Они казались ей немного странными — слишком декоративными для еды. Но именно поэтому она их и выбрала. Потому что никогда не знала, какой у них вкус.