СФ, Аренда родителей

Теперь она не оглядывалась.

— Мам, — Катя застегнула рюкзак и подошла к дивану. Присела рядом — не вплотную, на некотором расстоянии, как взрослые садятся рядом для разговора. — Ты не обижаешься, что я еду?

— Нет, — Марина ответила раньше, чем успела подумать. — Нет, конечно.

— Просто у тебя такое лицо.

— Какое?

Катя смотрела на неё — внимательно, без детской неловкости. Этот взгляд всегда немного выбивал Марину из равновесия: в нём было что-то нечастное для восьмилетней, что-то, что возникает у людей, привыкших наблюдать и делать выводы молча.

— Как будто ты думаешь о чём-то грустном, — сказала наконец Катя. — Но не хочешь говорить.

— Просто устала, — Марина попробовала улыбнуться. — Рабочая неделя.

— Вторник и среда?

— И четверг тоже. Была переработка.

— Ты должна была мне сказать.

— Зачем?

— Чтобы я не просила тебя играть в среду вечером. Ты же пришла усталая, а я тебя мучила этой настольной игрой.

Марина смотрела на дочь. На эту маленькую, серьёзную девочку, которая говорила -мучила- о полутора часах, когда они вместе двигали фишки по старой картонной доске и Катя выиграла три раза подряд и радовалась с неподдельным азартом.

— Ты меня не мучила, — сказала Марина.

— Ладно, — Катя не стала спорить. Помолчала. — В воскресенье, когда вернусь, посмотрим кино?

— Обязательно.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Улыбка — быстрая, тёплая, с этим специфическим оттенком облегчения, который Марина научилась читать и каждый раз предпочла бы не видеть. Потому что это облегчение значило: дочь боялась. Не отказа, не злости — просто боялась, что что-то пойдёт не так. Что Марина будет обижена. Что между ними возникнет то напряжение, которое Катя не умела называть, но умела чувствовать.

Восемь лет. Она уже умела бояться таких вещей.

Катя обняла её — крепко и немного неловко, рюкзак на спине мешал. Марина обняла в ответ, закрыла глаза. Вдохнула. Детский шампунь, немного карандаша, запах, который она знала наизусть.

— Я скоро вернусь, — сказала Катя в её плечо.

— Я знаю.

— И мы посмотрим кино.

— Знаю.

Катя отстранилась. Взяла рюкзак за лямку, перекинула на плечо — с привычным движением человека, который делает это регулярно. Пошла к двери.

У порога остановилась.

— Мам.

— Да.

— Синее платье хорошее, — она не обернулась. — Я буду его беречь.

— Я знаю.

Дверь в комнату осталась открытой. Катя ушла в прихожую. Марина слышала, как она надевает ботинки — левый, потом правый, потом долго завязывает шнурок на правом, который всегда развязывался.

Марина осталась сидеть на диване.

Смотрела на пустую вешалку на дверце шкафа.

До прихода Виктора оставалось почти два часа. Катя устроилась на подоконнике — любимое место, которое она занимала с тех пор, как научилась туда забираться, лет в четыре. Подоконник был широкий, старой советской кладки, с облупившейся краской у правого края. Катя сидела там с ногами, прижав колени к груди, и смотрела вниз, на двор.

Марина делала что-то на кухне — мыла посуду, протирала стол. Привычные движения, которые не требовали мысли. Но думать всё равно не получалось. Точнее, думалось одно и то же, по кругу, без результата.

Синее платье.

Она не жалела. Это было важно проговорить себе чётко, потому что что-то очень похожее на сожаление жило где-то в районе грудины и мешало дышать ровно. Но это было не сожаление. Она не жалела. Она хотела, чтобы Кате было хорошо. Она хотела, чтобы дочь надела красивое платье и пошла в красивый парк. Это правда. Это всё правда.

Просто правда иногда занимает в тебе место, и это место болит.

— Мам, — позвала Катя из комнаты.

— Да?

— Там мальчик с третьего этажа снова дразнит Нюру.

Марина машинально выглянула, хотя из кухни двор виден не был.

— Какой мальчик?

— Толстый такой, с красным рюкзаком. Он всегда это делает.

— И что Нюра?

— Ничего. Уходит.

Пауза. Потом:

— Это правильно?

— Что — уходить?

— Ну, вместо того чтобы дать сдачи.

Марина подумала.

— Иногда уйти — это и есть сдача.

— Не понимаю.

— Не реагировать на того, кто хочет реакции. Это сложнее, чем ударить.

Долгое молчание. Скрип подоконника — Катя переменила положение.

— А если ему от этого не становится хуже?

— Тебе важно, чтобы ему было хуже?

— Нет. Просто... чтобы он перестал.

— Перестаёт не всегда тот, кому делают хуже. Иногда перестаёт тот, кому становится скучно.

Снова тишина. Потом:

— Ладно.

Марина не была уверена, что её объяснение было хорошим. Но Катя приняла его так, как принимала многое — без окончательного согласия, с видом человека, который складывает информацию в отдельную стопку и вернётся к ней позже.

В половину шестого Катя слезла с подоконника и пошла в туалет приводить себя в порядок. Марина слышала, как журчит вода — долго, значит, Катя мыла руки дважды, как привыкла. Потом — тихий звук расчёски. Потом пауза. Потом снова расчёска.

Марина вышла в коридор.

— Помочь?

— Нет. — Из-за закрытой двери. — Я сама.

— Хорошо.

Она вернулась в комнату. Синее платье висело теперь поверх рюкзака, аккуратно свёрнутое в несколько слоёв и укрытое тонким целлофановым пакетом, который Катя, видимо, нашла в ящике. Марина не знала, что у неё есть такие пакеты. Но Катя знала. Катя в свои восемь лет знала, где в этой квартире что лежит, лучше неё самой.

Когда-то это было умилительным.

Сейчас Марина смотрела на этот пакет с платьем и думала о том, как тщательно дочь его упаковала. Чтобы не помялось. Чтобы было в порядке — там, в другом месте, для другого случая.

В дверь позвонили ровно в шесть. Не без пяти, не в три минуты седьмого. Ровно.

Марина знала, что это Виктор, ещё до того, как увидела его на экране домофона. Он всегда приходил ровно. Это было не пунктуальностью в обычном смысле — это было демонстрацией уважения, тщательно выверенной и потому немного похожей на давление. Ровно в шесть означало: я всё делаю правильно. Я соблюдаю все условия. Придраться не к чему.

Она нажала кнопку.

— Добрый вечер, Виктор Николаевич. Поднимайтесь.

Пока он поднимался в лифте, Марина сделала три медленных выдоха. Не потому, что волновалась — просто это помогало. Она научилась этому в первый год: три медленных выдоха перед каждой пятницей и после каждого воскресенья.

Звонок в дверь.

Она открыла.

Виктор Сомов был высоким, плотным, с аккуратной бородой, начинающей седеть у висков. Он всегда одевался спокойно и дорого — сегодня тёмно-синий жакет, хорошие брюки, ботинки без единой царапины. На запястье часы — Марина никогда не разбиралась в марках, но эти явно стоили больше, чем она зарабатывала за месяц. Духи были дорогими и умеренными, но в маленькой прихожей им всё равно становилось тесно.

— Добрый вечер, Марина Сергеевна, — он протянул руку.

Она пожала её быстро. Ладонь у него была сухой и тёплой. Она каждый раз замечала это и каждый раз раздражалась на себя за то, что замечает.

— Добрый вечер. — Она чуть отступила назад. — Катя, Виктор Николаевич приехал.

Катя уже стояла в дверях своей комнаты — в куртке, с рюкзаком, платье в пакете зажато под мышкой. Она успела переплести волосы в косу — криво, левее, чем нужно, но с явным старанием.

— Добрый вечер, Виктор Николаевич! — произнесла она со смесью вежливости и сдержанного нетерпения.

— Здравствуй, — Виктор улыбнулся. У него была хорошая улыбка — Марина признавала это против желания. Не заученная, не профессиональная. Просто тёплая. — Готова к приключениям, принцесса?

— Готова!

Он погладил её по голове — коротко, ненавязчиво. Катя не отстранилась.

Марина стояла в прихожей и смотрела, как они переходят к лифту. Виктор нёс рюкзак, Катя — пакет с платьем, прижав к груди. На пороге дочь обернулась.

— Пока, мама.

— Пока, солнышко.

— В воскресенье.

— В воскресенье.

Двери лифта открылись. Закрылись.

Марина стояла в открытой двери ещё секунду. Слышала, как лифт идёт вниз. Потом тишина.

Она закрыла дверь.

Прихожая без Кати была меньше. Марина всегда замечала это и всегда удивлялась, как маленький человек занимает столько пространства просто своим присутствием. Куртки на вешалке — только взрослые, в два ряда. Ботинки у порога — только её пара. Её сумка, её зонт, её ключи на крючке.

Она прошла в гостиную.

Телевизор. Она включила его автоматически — просто чтобы был звук. На государственном канале шли новости. Диктор с гладким голосом сообщал о росте экономических показателей в Верхних районах, о новых жилых комплексах категории А, о расширении программы Лицензий для семей с двумя и более членами.

Марина смотрела на диктора не видя. Думала о Кате в лифте. О том, что она говорит Виктору по дороге — легко ли? Спрашивает ли про парк? Или молчит, смотрит в окно машины?

Она не знала, каким голосом Катя разговаривает с Виктором. Слышала, конечно, — -добрый вечер-, -готова- — но это были слова для её присутствия. Настоящих разговоров она не слышала. И это было правильно, наверное. Это и должно быть так.

Правильно.

Она переключила канал. Кулинарное шоу — женщина в белом фартуке что-то лепила из теста с выражением сосредоточенного довольства. Переключила снова. Художественный фильм — двое в кафе, говорят о чём-то важном, музыка нарастает. Переключила.

Новостной канал снова. На этот раз — репортаж с окраины Нижнего города: расчистка территории под новый логистический центр, снос старых жилых домов. Камера показала очередь людей у пункта переселения — женщины с детьми, пожилые, сумки, тележки.

Марина выключила телевизор.

Тишина стала такой плотной, что почти звенела. Она сидела с пультом в руке и слушала, как за стеной гудит чужой холодильник, как снизу, с первого этажа, доносится едва слышный звук чужой музыки. Город за окном жил своей жизнью — шум машин, голос откуда-то сбоку, далёкий сигнал — но всё это было снаружи. Здесь, внутри, было только её дыхание и просевшая диванная пружина под левым бедром.

Телефон лежал на столике. Она взяла его. Сообщение от Ларисы — то самое, прочитанное ещё вчера, — всё ещё открывалось первым в переписке. -Катюша уже собрала вещи! С нетерпением ждём в пятницу-.

Марина пролистала выше. Их переписка с Ларисой была длинной и в основном состояла из коротких, точных сообщений: время приезда, изменения в расписании, медицинские вопросы. Лариса писала грамотно, без ошибок, всегда законченными предложениями. Марина отвечала кратко. Иногда — одним словом.

Она нашла сообщение двухлетней давности. Катя тогда только что перенесла ангину, слабая, ещё в температуре. Лариса написала: -Как Катенька? Мы беспокоимся-. Марина ответила: -Лучше-. Лариса написала снова: -Спасибо, что сообщаете. Если нужна помощь с лекарствами или врачом — скажите-. Марина не ответила.

Помощь с лекарствами. Марина тогда сидела у постели Кати и смотрела на это сообщение до тех пор, пока оно не расплылось перед глазами — не от слёз, а просто от усталости. Потом выключила экран и не думала об этом больше.

Или думала. Но так, как думают о вещах, которые нельзя изменить и незачем помнить.

Она положила телефон на стол лицом вниз.

Около восьми она поела — разогрела суп, сделала чай. Ела за кухонным столом, без телевизора, без телефона. Просто ела. За окном стемнело. Нижний город переходил в свой вечерний режим: меньше людей, другой свет — жёлтый, тусклый, экономный. Вдалеке, там, куда Марина не позволяла себе смотреть слишком долго, светился Верхний.

Там сейчас Катя, наверное, уже поужинала. Наверное, они показывали ей её комнату — там была отдельная комната для Кати, Лариса упомянула об этом однажды. Небольшая, но с окном и полкой для книг. Марина тогда не ответила ничего. Просто прочитала и убрала телефон.

Комната с окном и полкой для книг.

Их квартира была двухкомнатной — спальня и гостиная-кухня. Катина кровать стояла в спальне, Марина спала на диване. Она сделала это без лишних объяснений, просто переставила свои вещи в гостиную, когда Кате исполнилось три. Дочь должна была иметь своё пространство. Это было важнее.

Она убрала посуду. Выключила свет на кухне. Прошла в комнату — не в спальню, в гостиную. Легла на диван, не раздеваясь, смотрела в потолок.

Думала о синем платье.

Оно сейчас в рюкзаке Кати — нет, в пакете, отдельно. Аккуратно завёрнутое. Катя наденет его завтра, в Ботаническом парке, в ресторане. Сядет за стол. Будет выглядеть взрослее своих восьми лет — так, как выглядела в июне на дне рождения, только там была Марина напротив, а не Лариса.

Лариса увидит, как Катя хорошо выглядит в этом платье.

Марина закрыла глаза.

Она не умела ненавидеть Ларису. Пробовала — не то чтобы намеренно, просто ненависть иногда поднималась сама, закономерная, как утренний кашель. Но не держалась. Лариса не делала ничего плохого. Лариса хотела ребёнка и не могла иметь его иначе. Лариса была тёплой с Катей — Марина видела это, чувствовала это в том, как дочь произносит её имя. -Лариса Петровна- — без напряжения, без отчуждения, просто с уважением и чем-то ещё, что Марина не могла назвать и не хотела называть.

Это было невыносимо не потому, что плохо. А потому что хорошо.

Потому что Кате было хорошо там. По-настоящему хорошо. И это было правильно. И это было больно. И оба этих чувства занимали одно место в груди, и ни одно не вытесняло другое.

Марина лежала на диване с закрытыми глазами и думала о том, что завтра будет суббота. Она сможет поспать дольше. Сходить в магазин. Постирать. Прочитать что-нибудь — у неё была книга с закладкой на третьей странице; она поставила её полтора месяца назад и не возвращалась.

Она думала об этом и понимала, что ничего из перечисленного не хочет. Что хочет только одного: чтобы Катя снова сидела на подоконнике и смотрела на двор.

Но это будет воскресенье.

Сначала пятница. Суббота. Воскресенье — вечером.

Она открыла глаза.

За окном светился Верхний город — ровно и ярко.

Марина долго смотрела на него. Потом встала, задёрнула штору и легла снова.

В темноте было лучше. Тише.

Она слышала собственное дыхание. Слышала, как где-то на улице проехала машина, потом вторая. Слышала голос соседа через стену — неразборчивый, монотонный. Он снова разговаривал сам с собой.

Она думала о подоконнике. О том, как Катя сидела там сегодня — ноги подтянуты, взгляд вниз. -Мам, там мальчик с третьего этажа снова дразнит Нюру-. Голос спокойный, заинтересованный. Не испуганный.

Хорошо.

Значит, ей здесь тоже хорошо.

Значит, это не только там, у Ларисы.

Марина сказала себе это медленно, по частям, как говорят что-то важное, чтобы оно осело и не выветрилось к утру. Катя сидела на подоконнике. Катя спрашивала про Нюру. Катя завязывала шнурок на правом ботинке — долго, с усердием. Катя обняла её в прихожей. Катя сказала -пока, мама- и обернулась у лифта.

Это тоже было настоящим.

Так же настоящим, как Ботанический парк.

Марина не была в этом уверена. Но она повторила это себе ещё раз — тихо, почти не двигая губами — и закрыла глаза.

До воскресенья.

Глава 3. Тишина

Дверь закрылась в шесть часов четыре минуты.

Марина знала точное время, потому что смотрела на часы в тот момент, когда щёлкнул замок. Не намеренно — просто взгляд упал на циферблат настенных часов в прихожей, тех самых, с треснувшим стеклом, которые она собиралась заменить уже полтора года. Шесть часов четыре минуты. Виктор, как всегда, приехал чуть раньше оговорённого, и Катя вышла с ним на четыре минуты раньше, чем следовало бы, если бы существовало понятие -следовало бы- применительно к этой ситуации.

Она стояла в прихожей и смотрела на дверь.

Дверь была обычной — стальная, крашеная тёмно-коричневым, с двумя замками и глазком, через который в коридоре виделся искажённый круг с соседской дверью напротив. Марина смотрела на неё, пока не поняла, что ждёт чего-то. Может быть, что дверь откроется обратно. Что Катя вернётся за чем-нибудь забытым — за книгой, за любимой резинкой для волос, за тем плюшевым зайцем без уха, которого она уже редко брала с собой, но иногда всё ещё засовывала в рюкзак. За чем угодно, лишь бы войти ещё раз, сказать ещё одно слово, дать квартире ещё одну минуту не быть пустой.

Дверь не открылась.

Марина прошла в гостиную.

Комната была небольшой — если вытянуть руки в разные стороны, не достанешь до стен, но почти. Диван у одной стены, стол у другой, узкое окно, выходящее во двор. Когда Катя была здесь, комната казалась заполненной до краёв: рюкзак на полу, раскрытые тетради на столе, стакан с недопитым чаем, иногда звук — тихое пение, которое дочь не замечала за собой, просто мелодия выходила изо рта, пока руки делали что-то другое. Сейчас всё это отсутствовало. И отсутствие было физическим, почти осязаемым — как разница в давлении воздуха, когда открываешь окно в мороз.

Марина огляделась.

На столе остался карандаш — Катин, с жёваным кончиком. Она часто жевала карандаши, когда думала, и Марина всегда ругала её за это, потому что читала где-то про краску и вред, хотя наверняка это были другие карандаши, другая краска, другое время, когда это имело значение. Карандаш лежал у края стола, наполовину свесившись. Марина взяла его, покрутила в пальцах. Положила обратно.

Потом включила телевизор.

Новостной канал открылся звуком раньше, чем изображением — доля секунды, пока прогревалась матрица старого экрана: чей-то голос, быстрый, мужской, с интонацией человека, рассказывающего о срочном, но дежурном. Потом появилась картинка.

Нижний город. Она узнала его сразу — не по названию улицы, мелькнувшему в нижней строке, а по цвету. Серый, темноватый, с вывесками, которые здесь были, как везде в Нижнем, немного хуже, чем нужно: краска облезала, буквы стояли вкривь. На этом фоне толпа выглядела странно — живая, разноцветная, слишком много людей для одного кадра. Плакаты: -Дети — не товар-. -Отмените Лицензии-. -Верните нам детей-. Последний — написанный от руки, неровными буквами, одна строчка уехала вниз.

Камера дрогнула. Кто-то толкнул оператора.

Потом пошла вода — белёсая, под напором, с рассеивающимся на ветру туманом. Водомёты. Толпа качнулась, распалась на фрагменты. Кто-то упал. Кто-то бежал. Плакат с -детьми-не-товаром- упал в лужу и поплыл.

Голос за кадром говорил что-то про -несанкционированные собрания- и -нарушение общественного порядка-. Говорил спокойно, почти скучно — таким тоном, которым описывают погоду или пробки на дорогах.

Марина смотрела.

Она видела таких людей — не на экране, а в жизни. В очередях Бюро, в цехах, на остановках. Видела их лица — усталые, напряжённые, с той особой складкой вокруг рта, которая появляется, когда человек долго сдерживает что-то и уже не уверен, что может остановиться. Они были такими же, как она. Некоторые могли быть ею.

Она не пошла на эту демонстрацию. Не потому, что не понимала — понимала. Не потому, что не злилась — злилась. Но была Катя. Был контракт. Была статья про -радикальную деятельность-, которая могла служить основанием для пересмотра условий опеки. Она читала её дважды — ту статью, восемнадцатую — и оба раза чувствовала, как формулировки растягиваются, как резина: достаточно широко, чтобы вместить всё что угодно при желании.

Желание могло появиться.

Камера снова дрогнула. Кто-то закричал за кадром — не слова, просто звук, тот горловой выкрик, который бывает, когда боль или страх выходят быстрее, чем успевает оформиться речь.

Марина переключила канал.

Реклама открылась аккордом — мажорным, слегка синтетическим, из тех, что создают специально для того, чтобы вызвать подъём без конкретного содержания. На экране появился белый коттедж. Не просто белый — белоснежный, как в мечте о том, какими должны быть дома: с черепичной крышей, с живой изгородью, с деревом во дворе, которое было достаточно большим, чтобы дать тень, но недостаточно старым, чтобы внушать беспокойство.

По газону бежали двое детей. Мальчик и девочка — как в инструкции. Оба в светлом. Оба смеялись. Отец стоял у крыльца с дроном в руках — дрон был игрушечным, яркого оранжевого цвета, и отец держал его с той уверенной небрежностью, которая бывает у людей, привыкших держать вещи, стоящие денег, как будто они ничего не стоят.

Голос за кадром был мягким. Женским. Из тех голосов, которые используют для рекламы детского питания и страховых полисов.

-Лицензия на Воспроизводство — это ответственность-.

Дети обернулись к отцу. Дрон взлетел.

-Это будущее-.

Мать вышла из дома — тоже в светлом, с чашкой в руках. Семья собралась вокруг дрона, головы задраны вверх, лица открытые, счастливые, правильные.

-Подайте заявку сегодня. Сделайте выбор осознанно-.

Логотип Бюро в углу экрана — строгий, синий, с маленькой стилизованной фигурой семьи внутри. Цифра горячей линии.

Марина выключила телевизор.

Не резко — просто нажала кнопку. Экран потух с тихим щелчком. В комнате стало темнее: вечер за окном уже набрал достаточно темноты, чтобы окно из зеркала превратилось в источник холодного серого света.

Она сидела в тишине.

-Сделайте выбор осознанно-.

Марина попыталась вспомнить, когда именно она -делала выбор осознанно-. Наверное, это было в кабинете Бюро три года назад, когда ей объяснили варианты. Интернат или программа. Два слова — и за каждым целая конструкция последствий, которые она тогда ещё не вполне понимала. Она выбрала программу. Это называлось осознанным выбором.

Осознанный выбор между плохим и чуть менее плохим всё равно оставался выбором между плохим и чуть менее плохим.

Она встала, прошла на кухню.

Холодильник гудел тихо и ровно — звук, который она обычно не замечала, потому что он был всегда. Сейчас, в тишине пятничного вечера, он казался громким. Марина открыла дверцу.

Внутри: кастрюлька с остатками вчерашнего супа — примерно на одну порцию, может, чуть меньше. Полупустая упаковка сыра. Два яйца. Кефир, срок годности которого истекал завтра. На дверце — горчица, соевый соус, початая банка маринованных огурцов. На верхней полке почему-то лежала цветная резинка для волос — Катина, закатившаяся при разборке продуктов неделю назад. Марина тогда положила её сюда -чтобы не потерять- и забыла.

Она взяла резинку. Подержала. Положила на стол.

Есть не хотелось. Это было привычным состоянием пятничных вечеров — желудок как будто тоже понимал, что что-то не так, и отказывался требовать своего. Марина налила воды из-под фильтра, выпила стакан стоя, глядя в стену. Вода была безвкусной и чуть холодной. Она налила второй стакан и взяла его с собой в комнату.

У окна был единственный стул, который она держала именно здесь — не у стола, а у окна. Когда-то, в самом начале, она поставила его для практических нужд: поменять лампочку под потолком, дотянуться до верхней полки. Но потом он так и остался у окна, и она садилась на него по вечерам, и это стало привычкой, которую она не называла никак, просто делала.

Она села.

Вечер опускался неравномерно — это всегда так в городе, где есть районы, в которых темнеет быстрее. В Нижнем городе темнело раньше, потому что дома были выше и стояли плотнее, и просветы между ними были уже, и солнце уходило из них задолго до того, как уходило с горизонта. Так что, когда небо над головой ещё сохраняло розовато-серый цвет позднего вечера, двор внизу уже лежал в темноте.

Марина смотрела на небо.

Слои: сначала то самое розовато-серое у горизонта, потом лиловое выше, потом, совсем вверху, уже почти чёрное — там, где ночь наступала раньше, потому что ей не мешал рассеянный городской свет. Облака шли с запада, рваные, быстрые. Ветер был наверху, не здесь — здесь, во дворе, почти штиль.

Потом загорелся Верхний город.

Он всегда загорался не сразу и не весь — сначала отдельные окна, потом целые корпуса, потом световые контуры башен, которые включались автоматически по датчику освещённости. Марина видела его каждый вечер в этом окне: светящийся прямоугольник на горизонте, слишком правильный, слишком ровный, чтобы казаться частью того же города. Здесь фонари мигали и перегорали, и управляющая компания заменяла их неспешно, через жалобы и звонки. Там свет был постоянным и ровным, как в операционной.