Руководство по этнографии | Избранное

По крайней мере, у нас есть прекрасные коллекции из Новой Каледонии в музеях Трокадеро, Тулузы и других. Важные произведения каменной индустрии этих племен к счастью привлекли внимание французов, которые привезли эти серии; кроме того, они представляют огромный интерес как сравнительные образцы с продуктами неолитической индустрии доисторических времен в Европе: этим и объясняется относительная ценность этих коллекций. Однако они оставляют множество вопросов без ответов, особенно вопросов происхождения и интерпретации (в частности, это касается знаменитых «табу» — скульптурных знаков вождеских хижин, предметов, само название которых нам кажется сомнительным). Но даже в таком виде, зная, какая торговля ведется этими образцами исчезнувшей цивилизации, они поистине драгоценны и нуждаются лишь в классификации. С соматологической точки зрения новокаледонцы также довольно хорошо изучены. Лаборатория Музея естественной истории, в частности Катрфаж и Ами, посвятили им некоторые из своих лучших работ. Все это лишь острее дает почувствовать наше невежество в том, что касается внутренней жизни этих популяций, чья техника и антропология говорят нам, что они относятся к числу самых интересных для изучения.

На Новых Гебридах, которыми мы владеем совместно с Англией (кондоминиум), наши офицеры собрали кое-какие безделушки; старые, но интересные статьи доктора Хагена позволяют нам хоть как-то выглядеть достойно; но именно англичанам (Инглису, Макдональду и особенно Кодрингтону, одному из лучших этнографов того времени) мы обязаны социологическим знанием этих замечательных популяций.

В Индокитае мы также управляем так называемыми дикарями. Миссия Контума, основанная католическими миссионерами в разгар гонений в самом центре аннамского хребта, дала знать об их существовании; но из различных документов, которые она наверняка собрала, она опубликовала лишь небольшую, хотя и интересную книжку отца Дурисбура о бахнарах. Миссия Пави, в частности капитан Кюпе, нанесла на карту большинство этих племен. На этом мы почти остановились. Большинство племен — мой (как их называют аннамиты), кха (как их называют лаосцы), стиенги (как их называют камбоджийцы) — настолько плохо известны, что мы не знаем даже, как они называют сами себя. Однако это не значит, что у них нет институтов и ремесел, которые было бы полезно изучить. Например, у джараи на плато Дарлак есть два вождя садет (Короли Воды и Огня), которым Фрэзер уделяет столько внимания в последнем издании своей замечательной «Золотой ветви». Недавно в Археологический комитет Индокитая была представлена замечательная скульптура седангов чисто полинезийского типа. Валле, исследователь, сообщил об очень важных формах домашней организации у раде. Но наше любопытство, хотя и пробуждено, не удовлетворено. Последняя работа отца Кемлина о некоторых обрядах ронгао, опубликованная в «Бюллетене Французской школы Дальнего Востока», позволяет надеяться, что при помощи миссий и гражданских администраторов довольно быстро можно будет провести исследование, богатое результатами. Офицеры, которые почти двадцать лет управляли военными территориями Верхнего Тонкина, уже начали описание основных варварских популяций на границе с Китаем. В частности, хорошую работу проделали подполковник Люне де ла Жонкьер и подполковник Бонифаси; Французская школа Дальнего Востока сплотила вокруг себя несколько энтузиастов, но успех еще не увенчал ее усилия. Сами коллекции — в Париже или, как нам говорят, в Ханое — далеки от того, чтобы дать представление об относительно высокой цивилизации этих многочисленных, разнообразных и рассеянных на огромной территории народов. Лингвистическое изучение также едва начато. В отношении целой семьи народов, несомненно являющихся наследниками многих рас и цивилизаций, Франция как держава-покровительница почти ничего не сделала для создания обоснованного описания.

Наш обзор этнографии французских колоний завершен. Можно сказать, что не составлен даже «топографический» перечень популяций, которыми мы управляем, часто как абсолютные хозяева. Поле не расчищено, оно даже не размечено.

Унизительно, но мы увидели, что даже в случае с Мадагаскаром и Новыми Гебридами за лучшими сведениями приходится обращаться к английским трудам. И это еще не все. Иностранные экспедиции начинают (если не наблюдать, то формировать коллекции) там, где нашим прямым интересом и долгом было бы быть если не единственными, то хотя бы первыми. Наши колонии изборождены иностранными этнографическими экспедициями. Мы не упрекаем наше правительство в гостеприимстве по отношению к науке, не знающей границ. Мы не станем порицать наши колониальные администрации за великодушие к уважаемым ученым или даже за роскошную щедрость, проявленную правительством Французской Экваториальной Африки при достойном приеме герцога Мекленбургского. Но мы не можем хотя бы вкратце не перечислить некоторые из экспедиций — исключительно или частично этнографических — прибывших из-за рубежа и посетивших колонии нашей страны.

В Тихом океане побывали по крайней мере две миссии: гамбургская15, собравшая последние прекрасные коллекционные образцы на Маркизских островах, Туамоту и в архипелаге Таити; и миссия братьев Сарразенов из Базеля, проделавшая ту же работу в Новой Каледонии. В Судане и Французской Западной Африке мы видели коллекционеров Венского музея и Берлинского музея (Deutsche Inner-Afrika Forschungsexpedition), возглавляемую Фробениусом и состоявшую из трех этнографов. В Экваториальной Африке Тессманн собирал коллекции для Гамбурга во всем регионе, который ранее составлял границу между Камеруном и французским Габоном и который стал немецким после договора 1912 года; герцог Адольф Фридрих Мекленбургский пересек Среднее Конго в нескольких направлениях и не исследовал Вадаи лишь из-за политической напряженности там (сам он выдающийся этнограф, и в состав его экспедиции входил специалист Чекановский; результаты его путешествия готовятся к публикации; привезенные им коллекции обогащают этнографические музеи Гамбурга и Франкфурта). Старр, профессор из Чикаго, вернулся уже во второй раз во Французское Конго; он уже накопил ценные экспонаты для Field Columbian Museum. Немцы, швейцарцы и американцы берут на себя работу, которая является нашей обязанностью, и забирают себе материальную и, что более важно, моральную выгоду.

Таково состояние (которое, мы полагаем, описано не слишком мрачными красками) французской этнографии во французских колониях16.

Но проявляет ли Франция то любопытство, которое ученые других стран привносят в изучение проблем этнографии в наших собственных заморских владениях, когда речь идет о проблемах общей или специальной этнографии, в которых она менее непосредственно заинтересована? В крайнем случае можно было бы понять, если бы некоторые усилия были направлены на решение обширных проблем истории человеческого рода и его цивилизаций, даже без должного внимания к более узким вопросам: французская наука, если не управление учеными корпорациями, иногда проявляла такое высокое и законное пренебрежение случайностями. Но если натуралисты, географы, геодезисты часто находили эффективную поддержку и если в работе по описанию земного шара французы занимают почетное место, то в том, что касается социальной истории человека, дело обстоит иначе. Антропология (по крайней мере, соматологическое описание) и доисторическая антропология, которым во Франции благоприятствовали уникальные обстоятельства (территория страны является одним из богатейших полей для раскопок), процветали, несмотря на определенную немилость ученых обществ и части публики. Экзотическая антропология и этнография в собственном смысле слова не имели такого успеха.

За последние тридцать лет мы видим лишь несколько экспедиций, давших результаты (ибо нельзя считать научными исследованиями миссии белых отцов или католические миссии). Среди наиболее плодотворных мы назовем: экспедиции принца Ролана Бонапарта и Раффре на Новую Гвинею и в Малайзию; Пинара на Аляску и в Британскую Колумбию. Проведенные в эпоху, когда коллекционировать было еще легко, эти миссии привезли важные серии, но на этом их результаты, похоже, почти исчерпались. Затем идут две миссии Моргана и Лапика к негритосам Малакки и Андаманских островов: они были направлены прежде всего на изучение вопроса о физическом происхождении этих пигмеев, о которых Катрфаж только что написал превосходную для того времени книгу. Лапик продолжил свои исследования (все еще антропологические) у негроидов южной Индии. Доктор Риве, врач и добровольный натуралист миссии по измерению дуги меридиана, воспользовался временем, свободным от прекрасных археологических и антропологических открытий в Эквадоре, чтобы провести несколько этнографических и лингвистических исследований индейцев высокогорных андских долин. Миссия Креки-Монфор-Сенешаль де ла Гранж добавила к своим археологическим исследованиям в Боливии антропологические и лингвистические. Крупные миссии последних тридцати лет — миссия Пави, миссия Маршана, миссия Дютрей де Ренса, миссия Фуро-Лами, миссия Пеллио — либо оказывались в регионах, где этнография была почти неуместна, либо не имели в своем составе ни профессионального этнографа, ни даже любителя. Не было даже мысли присоединить хотя бы одного этнографа к многочисленным и важным миссиям, которые в течение двадцати лет последовательно определяли основные границы наших африканских владений. Какими бы выдающимися ни были офицеры, входившие в эти миссии, они не могли, учитывая масштаб их задачи как географов и топографов, бросить на этнографические картины, представавшие перед их глазами, ничего, кроме удивленного взгляда. Будем надеяться, что когда-нибудь в этой стране возобновят традицию великих экспедиций и что больше ни одна из них не отправится без натуралистов и этнографов. Экспедиция Бодена во времена Консульства и Империи насчитывала их не менее двух; экспедиция Дюмон-Дюрвиля во времена Луи-Филиппа имела в качестве антрополога такого ученого, как Лессон. Миссия, которая в настоящее время демаркирует новые франко-германские границы нового Камеруна, Габона и французского Среднего Конго, состоит лишь из офицеров и одного врача-энтузиаста: именно на его доброй воле и работоспособности покоятся последние надежды этой страны получить коллекции из регионов, ею открытых и управляемых.

Мы не будем сравнивать состояние этнографии во Франции с ее развитием за рубежом. Это сравнение, будучи не в нашу пользу, рисковало бы показаться тенденциозным. В Англии и английских колониях энергия частных лиц и местных властей компенсировала инертность центральных властей. Большинство колониальных правительств имеют свою этнографическую службу, исследующую вверенную им колонию. В Америке мы вскоре увидим институты, руководящие выполнением этнографической работы.

Но возьмем случай, где сравнение должно быть для нас более благоприятным. Посмотрим, что немецкие государства сделали для этнографии немецких колоний. Эта империя стала колониальной державой лишь недавно. Возраст самых старых немецких заморских владений не достигает и сорока лет, и все время, пока длилась бисмарковская традиция, колониями пренебрегали не меньше, чем нашими в ту же эпоху. Первые немецкие труды по народам немецких колоний датируются лишь примерно тридцатилетней давностью. Коллекции, правда, по некоторым пунктам старше колоний; но это вторично. История того, что наши соседи из-за Рейна сделали за тридцать лет в своих далеких владениях, послужит примером того, что может дать в этих вопросах энергичное усилие.

Германские колонии все расположены в Африке или Океании. Колонии в Тихом океане стали объектом хороших этнографических «рекогносцировок». И хотя эти предварительные исследования представляли большие трудности на этих островах, разделенных огромными расстояниями и скудными средствами связи, тем не менее на Каролинах и Палау, на Япе, в Микронезии работа по сбору коллекций и наблюдению не останавливалась ни на мгновение. Семья Годеффруа — великая гамбургская семья — открыла в своих факториях службу по закупке этнографических редкостей, продукцию которой она распределяла между своим частным музеем и государственными коллекциями. Именно в этих факториях сформировался Кубары, чьи исследования права и религии на Палау являются бесценными документами для социологии. Паркинсон, исследователь Меланезии, который первым после англичан описал общества Новой Британии и Новой Ирландии (известных ныне как Новая Померания и Новый Мекленбург в архипелаге Бисмарка), также вышел из фирмы Годеффруа. Кубары и Паркинсон, впрочем, оказали колоссальные услуги колонизации и экономической эксплуатации страны как тем, что подготовили аннексию, так и своими отношениями с аборигенами. С тех пор в архипелаге работы приумножились: судьи, морские офицеры, а затем отцы немецких католических миссий (Мейер, Рашер и др. — отец Шмидт публикует их прекрасные монографии) внесли свой вклад в наблюдения; а с другой стороны, многочисленные научные экспедиции, организованные при поддержке департамента имперского флота и самых разнообразных государственных учреждений, активизировали, направляли и инициировали исследования. Только за последние годы мы видим в деле три экспедиции: Тилениуса, Турнвальда и Фридерици.

Другая крупная немецкая колония в западной части Тихого океана — это «Земля Императора Вильгельма», иными словами «Немецкая Новая Гвинея». Там также этнографическое исследование совпало с аннексией, а в некоторых точках предшествовало ей благодаря Финшу, а затем А.Б. Мейеру, которые действовали по поручению имперского правительства, а также музеев Берлина и Дрездена. После них Вена, Гамбург, Берлин, Дрезден экипировали или субсидировали миссии. Врачи (как доктор Шеллонг), видные ученые (как доктор Хаген), а совсем недавно экспедиции профессора Шлагинхауфена на реке Императрицы Августы и профессора Нойхаусса на северном побережье определили основные этнографические ареалы и собрали самые характерные экспонаты. Наконец, если работы немецкой католической миссии в архипелаге Бисмарка являются образцом филологической добросовестности, то опубликованные Нойхауссом труды протестантских миссионеров из Нойендеттельзау (обосновавшихся в окрестностях залива Юон) представляют собой образцы исторического описания. На Самоа немецкие ученые (фон Бюлов, Кремер) достойно заняли место, оставленное им англичанами (прекрасным исследователем Тернером) и старыми миссионерами.

В Африке немецкая этнография проделала еще более значительную работу. Камерун — самая новая из их колоний, она же и самая плохо изученная; но прекрасные исследования Висмана, Хуттера, Тессманна начинают знакомить с ее главными народами и их ремеслами; Камерун блестяще представлен в большинстве этнографических музеев Германии. Германская Западная Африка — это страна очень обширная, отчасти пустынная, трудно поддающаяся исследованию и колонизации. И все же различение и локализация основных племен там завершены. Наиболее важная из местных наций — гереро (из группы банту) — хорошо изучена, а Пассарге (географ из Гамбурга) в своем исследовании Калахари (огромной южноафриканской пустыни) также выполнил задачу этнографа: он привез ценные документы и прекрасные серии по племенам трех рас, хитросплетение которых он объясняет (раса банту, раса крупных негров, готтентотская раса, раса крупных желто-бурых бушменов, раса мелких пигмеоидов).

Жемчужиной немецких колоний, несомненно, является Восточная Африка. Экспедиции сменяли одна другую, публикации были столь же многочисленными, сколь и важными; исследования доктора Вайле (директора Лейпцигского музея) — одни из самых недавних и самых известных, но можно назвать еще пять или шесть не менее примечательных. Масаи, ваджагга, племена Килиманджаро, кизиба, вагого и т.д. стали объектом монографий, различных по качеству, но уже сейчас образующих солидный фундамент. Кроме того, немецкие ученые, почти единственные, кто знает языки банту и африканские языки в целом, также почти единственные, кто преподает их — в Вене, Берлине, Гамбурге.

Но именно в Того немцы достигли самых прекрасных этнографических успехов. Издавна лютеранские миссии у эве (расы из Того, части английского Золотого Берега и французской Дагомеи) возглавлялись очень умными людьми. Лингвистические труды одного из старейших среди них, Кристэллера, до сих пор остаются незаменимыми. Именно этим миссионерам было суждено выполнить прекрасные труды по филологии в широком смысле этого слова; работы Вестерманна, Шпита по языку (грамматика и словарь17), по верованиям и институтам, сказкам и пословицам хо и племен центрального Того, по религии племен южного Того и соседних районов английского Золотого Берега. Это документы и анализы, подобных которым у нас нет почти ни по одному народу мира, включая народы Европы. Они могут выдержать самое суровое критическое испытание. Примененный метод (обновленный метод Кэлэуэя из его «Религии амазулу») — транскрипция и перевод документов, написанных на языке аборигенов — был тут же повсеместно подхвачен.

Вся эта работа в собственных колониях не помешала немецким ученым участвовать в этнографическом изучении других частей света: несколько поспешная потребность обогатить свои музеи (быстрый рост которых превосходит самые смелые амбиции) побудила их охватить экспедициями наиболее важные этнографические регионы. Выше мы видели, какие услуги изучению основных семейств народов смог оказать один лишь человек — Бастиан. Его ученики и последователи блестяще последовали его примеру. Бразилия была почти полностью исследована ими: там друг друга сменяли фон ден Штейнен, Шмидт, Кох-Грюнберг18. В Северной Америке они напрямую участвовали только в изучении Северо-Запада, но их действия там были решающими. В Центральной Америке специалисты по археологии и лингвистике не гнушались уделять время этнографическим исследованиям живых племен19.

Поскольку сравнительное изучение африканских языков и цивилизаций стало своего рода специальностью немецкой науки в Вене и Гамбурге, Африка особенно активно исследовалась даже за пределами имперских владений. Экспедиции прошли по части Южно-Африканского доминиона, Французского Конго и части Бельгийского Конго. Другие глубоко изучили часть португальской Анголы, Французской Западной Африки и английской Нигерии. На востоке Африки ученые наблюдали население северного португальского Мозамбика, значительную часть племен юга Британской Восточной Африки и некоторые племена района озер. Этнология сомалийцев, данакилей, галла долгое время была предметом систематических работ и наблюдений венских ученых. Немецкие исследователи, последними прибывшие в Тихий океан, в настоящее время наиболее активны там, даже за пределами своих колоний. Давно уже Блюментритт и А.Б. Мейер посетили от имени Берлина и Дрездена архипелаги Малайзии и Филиппины. С тех пор в Нидерландской Индии побывали такие ученые, как Грабовский, Хаген, Альфред Маас, Мошковский, Фольц и др. Штефан, Кремер, Фридерици руководили в Полинезии специально экипированными для них экспедициями.

Таким образом, благодаря поддержке государств, князей, городов и частных лиц, немецкие музеи и немецкая наука, несмотря на позднее начало и неблагоприятные обстоятельства на старте, сумели сделать Германию страной, более привилегированной в этих исследованиях по многим пунктам, чем страны, где этнография укоренилась давно (как Англия и США). Выполняя свой долг колониальной и великой научной державы, Германия не только сумела преумножить свою славу, но и обогатила свои музеи экспонатами, которые уже сейчас представляют значительную ценность. Таким образом, она удачно распорядилась своим научным и художественным достоянием.

И мы не говорим об огромной кабинетной работе, проделанной в самой Германии на основе собранных материалов и приобретенных коллекций. Немецкие этнологи сумели закрепить важные идеи для истории рас, народов и цивилизаций. Например, Шурц, Анкерманн и другие выдвинули серии гипотез, составили таблицы и карты, частично проясняющие историю Африки; и в то же время работы Майнхофа по языкам банту, работы Вестерманна по суданским и гвинейским языкам приводили к согласующимся и столь же значительным выводам.

Причина (и в то же время следствие) стагнации этнографии во Франции — отсутствие или недостаточность учреждений, которые могли бы ею заниматься. У нас нет ни учебных курсов, ни хороших музеев, ни этнографических исследовательских бюро, потому что мы не интересуемся этнографией. И наоборот, мы не интересуемся этой наукой, потому что у нас нет людей, которые были бы в ней профессионально заинтересованы. Наука живет не только красивыми словами: ей нужно оборудование и кадры. Ей нужны постоянные органы, стабильные институты, которые создают и поддерживают ее. Давайте же рассмотрим, учреждение за учреждением, что сделано во Франции и за рубежом для этнографии.

Наука, основанная на наблюдении, требует трех видов работы и трех видов институтов: как и другие науки, работающие под открытым небом (зоология, ботаника, геология и физическая география), этнография нуждается прежде всего в полевой работе, затем в музеях и архивах, и наконец в образовании. Ей нужен корпус этнографов — профессионалов или любителей, неважно, — которые бы ехали и наблюдали на месте своими глазами, которые бы предоставляли документы и собирали коллекционные материалы. Как только эти материалы собраны, задачей музеев и архивных служб является их классификация, экспонирование и публикация. Наконец, образовательные программы различного уровня должны сделать науку доступной для технических специалистов, студентов или даже широкой публики. Что мы имеем у нас, чтобы противопоставить зарубежным этнографическим институтам: этнографическим службам, этнографическим музеям, образовательным программам?

Пройдем мимо всего, что касается преподавания этнографии. Достаточно сказать, что во Франции почти не существует преподавания этнографии за пределами Антропологической школы в Париже. Эта школа является частным учреждением, но щедро субсидируется городом Парижем и государством. Ее курсы — она ограничивает свою деятельность устным или письменным преподаванием — носят скорее популярный, нежели строго научный или академический характер. Мы не будем перечислять многочисленные кафедры, существующие в США, Англии, Германии, Австрии, Аргентине, Голландии, Швейцарии и других странах. У нас это пустое место. На данный момент преподавание этнографии во Франции — это своего рода роскошь, которой нет строгой необходимости себя баловать. Не имея возможности предложить должность этнографа, нашим университетам было бы неосмотрительно готовить этнографов. С другой стороны, вряд ли есть смысл открывать кафедры до того, как сама наука будет оснащена: эти кафедры соответствовали бы программам, рискующим остаться чисто схоластическими. В лучшем случае они обеспечивали бы средствами к существованию ученых; но не факт, что они продвигали бы их исследования. Насущно необходимо организовать саму науку; преподавать ее будем потом.

Поговорим поэтому в основном о музеях и этнографических службах. Эти различные институты часто смешаны. В Германии, строго говоря, существуют только музеи и несколько кафедр, где ведется работа. Напротив, в некоторых английских колониях (например, в Канаде) есть только этнологические службы. В США можно найти и то, и другое. Но это лишь вопросы внутренней организации. Мы опишем, без лишних деталей, основные иностранные институты и то, что может отдаленно им соответствовать во Франции20.

Музеи своими богатствами и публичным характером поражают воображение сильнее, чем миссии и технические учреждения. Был момент, когда мы занимали почетное место в области музеев. Но этот момент был весьма мимолетным. Это произошло, когда Ами, будучи тогда ассистентом Катрфажа в Музее естественной истории, основал, используя разрозненные коллекции в Париже и особенно те, что были собраны к Всемирной выставке 1878 года, Этнографический музей в Трокадеро. Хотя ему не удалось передать туда коллекции Морского музея, Музей Трокадеро был тогда одним из самых значительных и первых по времени создания. Но эти усилия Ами и рутина, которой там с тех пор следуют, не могли обеспечить процветание этого национального учреждения. И вот результат: коллекции, несомненно, многочисленны, но музей не имеет света, железных витрин, смотрителей, каталогов и даже сплошного инвентаря, фиксированных этикеток и библиотеки, достойной этого названия. Нынешний директор Верно — компетентный ученый, но поглощенный другими обязанностями; будучи лишенным всякой научной помощи, он с трудом справляется с общим руководством. Несмотря ни на что, Музей владеет и получает (или, скорее, делает все возможное, чтобы сохранить) важные по количеству и ценности коллекции. Но из-за нехватки средств на оборудование невозможно распаковать новые поступления, выставить их после распаковки, хранить и сберегать, когда они наконец разложены в недостаточных витринах и в непригодном и слишком тесном помещении. Также из-за нехватки средств на персонал невозможно ни всерьез инвентаризировать их, ни научно классифицировать, ни, тем более, изучать. Количество смотрителей заведомо недостаточно, а технического персонала (столяра, формовщика, слесаря, препаратора) не существует21. Властям, впрочем, известно положение дел. В многочисленных отчетах бюджетной комиссии Палаты депутатов, финансовой комиссии Сената можно найти замечания, дающие лишь слабое представление о прекрасно известной реальности.