Руководство по этнографии | Избранное

Смитсоновский институт — это частный фонд с почти столетней историей, вокруг которого в силу вещей сгруппировалось в федеральной столице множество федеральных институтов и учреждений, так что от Джеймса Смитсона4 осталось в основном лишь имя и дух. «Отчеты», которые Институт рассылает с 1846 года множеству ученых на обоих континентах и в публичные библиотеки по всему миру, сразу же открыли свои страницы не только для этнографии Америки, но и других стран. Институт сразу же стал субсидировать первые исследования и публикации. Национальный музей немедленно предоставил убежище первым коллекциям: тем, что собрал Хейл, тем, что сформировал Скуайер в Мексике и Гватемале, и тем, что были получены в результате раскопок больших курганов (mounds), разбросанных на столь обширной территории на востоке США. Наконец, Smithsonian Contributions to Knowledge (Вклады Смитсоновского института в познание) стали одним из самых важных сборников исследований и компиляций.

Здесь появляется сугубо американская личность ученого, один из тех «репрезентативных людей», о которых говорит Эмерсон — Морган. Он происходил из очень старинного американского рода. Его мать вела свою родословную от отцов-пилигримов с «Мейфлауэра», основателей Новой Англии. В ходе любопытных переговоров, начатых им с целью распространения масонства среди ирокезов, он вступил в близкую дружбу с одним из членов нации сенека (одной из пяти наций). Этот ирокез, Паркер, человек недюжинного ума, раскрыл ему тайны своего племени. Он подарил ему ощущение фактов, мимо которых проходили те, кто занимался изучением индейцев. Морган продолжал эти исследования почти сорок лет; ему суждено было оставить глубокий след.

В 1855 году он публикует свою «Лигу ирокезов». В 1860 году он начинает работу над формами родства в различных американских обществах, а Смитсоновский институт и Американская ассоциация содействия развитию науки начинают распространять его анкеты и инструкции. В 1861 году он закладывает основы этнологической карты Америки. В 1871 году «Вкладам в познание» выпадает честь опубликовать его первую обобщающую работу о первобытных формах родства5. Эта книга обновила все, что было известно тогда о происхождении семьи; в то же время она дала метод для изучения этих вопросов: регистрация и сравнение номенклатур родства; наконец, она изложила одну из тех направляющих гипотез — о групповом родстве и групповом браке, — которые, даже будучи ошибочными, служат науке в качестве рабочих принципов. Морган и Тайлор (чья «Первобытная культура» появилась в то же время, что и «Системы родства»), благодаря этнографическим документам, ввели социологию в русло естественных наук. Они сделали для этой науки то же, что сделал Лайель, когда заменил в геологии гипотезу катастроф гипотезой «современных причин» и непрерывности геологических эпох. В 1871 году в «Древнем обществе» Морган дал новый обзор своих трудов и еще больше обобщил их; ибо по мере продвижения вперед открытия, которые он инициировал в Австралии, на Фиджи, в дравидийской Индии, убеждали его в ценности его гипотез. Тем не менее, он всегда оставался в контакте с этнографическими фактами, чей необычный облик и природа властно завладели его размышлениями. Не только «Системы родства», но и «Древнее общество» содержат важнейшие описания, которые до сих пор считаются одними из лучших источников по американской этнографии6. Помимо идей, которые он распространил, он создал по всей Америке целую систему переписки, анкет, реестров, ответов. И он никогда не отказывался от полевой работы. Одной из его последних книг является описание жилища и домашней жизни ирокезов7.

Однако оставалась неисследованной огромная территория. Открывался Дальний Запад. Кэтлин, его картины и книги, принц Вид, романтическая литература популяризировали индейцев Прерий. Их нужно было описать. За это взялся майор Пауэлл. До Гражданской войны Пауэлл был инженером в топографической службе; во время войны он служил в инженерных войсках и был одним из самых славных солдат армии северян. Он потерял руку на поле боя. Еще до войны он оказал выдающиеся услуги в исследовании Дальнего Запада. В 1867 году, возобновив свои географические разведки, он вступил в переписку с Морганом и с крупными научными учреждениями Америки. Вскоре после этого он был назначен директором федеральной Геологической службы. Именно в этом качестве он совершил свои прекрасные экспедиции в Колорадо и Аризону и, с очень небольшой экспедицией, продолжая работу геолога, вступил в контакт с удивительными популяциями пуэбло. Пуэбло — это своего рода большие укрепленные деревни на вершинах длинных террас высокогорья, населенные племенами, зачастую весьма многочисленными. Эти племена были довольно давно известны через мексиканских и испанских авантюристов. Но ни один человек еще не пытался проникнуть в их нравы. Пауэлл смог их усмирить, использовать как опорный пункт против апачей и команчей. Он завоевал у них авторитет благодаря своему влиянию, знанию их языка и ментальности, а также доверию, которое он внушал. Ему удалось совместить политическую деятельность с работой географа, геолога, археолога и этнографа. Эти успехи и его склонности все больше привлекали его к этнографическим и социологическим исследованиям. В 1864 году он добился создания при Геологической службе этнографического отдела, который долгое время издавал Contributions to North American Ethnology. В 1876 году актом Конгресса он добился создания при Смитсоновском институте знаменитого Бюро американской этнологии — независимой службы, независимой даже от Национального музея, куда он тем не менее передавал свои коллекции. Пауэлл стал первым директором этого нового учреждения и в конце концов посвятил себя ему целиком.

С этого момента начинается современный этап организации этнографической работы, где доля Бюро американской этнологии столь велика. Мы еще вернемся к его функционированию. Пока же мы хотели лишь обрисовать его историю.

Этнография развивалась медленнее за пределами англоязычных стран. Наука на Старом Континенте более консервативна, чем в Новом Свете или даже в Великобритании. Социология во Франции еще прозябала в тени позитивизма, а социальная философия в Германии еще плелась по путям диалектики, когда Вайц, ученик Гегеля, и Герланд, географ, продолжая традицию Гумбольдта, опубликовали два последовательных издания Anthropologie der Naturvölker, которые надолго заложили прочную основу для исследований и популяризации. Но все это, как и вся последующая работа по этнологии, всеобщей истории цивилизации, сравнительному правоведению первобытных народов — было кабинетной работой.

Именно Адольфу Бастиану (умершему в возрасте 75 лет в 1905 году на Тринидаде во время раскопок) принадлежит честь создания и руководства главным этнографическим движением в Германии.

Бастиан был врачом; еще во времена Второй империи он начал зарабатывать на нелегкую жизнь на кораблях, курсировавших на Восток и Дальний Восток. Однако уже тогда он готовился к карьере этнографа. На те скромные средства, которые он скопил и которые ему доверили, он сумел провести масштабное исследование населения Индокитая и долины Брахмапутры. В это же время, во время одного из своих недолгих визитов в Германию, он написал свой первый крупный обобщающий труд8, современник великих работ Тайлора, Моргана, Вайца. Одаренный, к тому же, безграничной (если не сказать — неточной) памятью, феноменальной литературной плодовитостью, которая компенсировалась отсутствием всякой интеллектуальной сдержанности и стиля, он оставил поистине колоссальное наследие. Но его философия, его книжная продукция были для него лишь времяпрепровождением. Именно во все уголки мира он несет свое безграничное любопытство, неиссякаемую, почти безумную энергию коллекционера. Этот человек в зрелом возрасте, в старости, имея за плечами долгое прошлое исследователя, совершил экспедиции в Лоанго, Нигритию, на Тихий океан, дважды на Антильские острова. В перерывах он основал и вдохнул жизнь в одно из важнейших этнологических обществ Германии — Берлинское. Ему удалось добиться создания в Королевских музеях Пруссии Этнографического музея. Он стал его первым директором и сразу же вывел его в первые ряды. Но, что неоценимо, он был прежде всего вдохновителем людей. Именно он превратил в этнографов безвестных путешественников вроде братьев Краузе и капитана Якобсена на американском побережье Тихого океана; бедных торговцев вроде Кубары на Палау и в Микронезии, чьи исследования по праву и религии он опубликовал очень рано. Именно он привлек к этнографии любителей, которые одновременно стали учеными, таких как Бесслер и Йост; именно он пробудил призвание у бесчисленного множества молодых университетских ученых, натуралистов и независимых молодых исследователей. Фон ден Штейнен, исследователь центральной Бразилии, рассказывал, как встреча с Бастианом на Гавайях решила его карьеру. Вокруг Берлинского музея и Бастиана сплотилась плеяда ученых (сегодня в Германии она многочисленна как никогда), которая наполнила музеи, покрыла континенты своими миссиями, собрала путем лихорадочной, иногда слишком поспешной работы огромные коллекции, затем с научным терпением систематизировала их в десятках крупных музеев и, наконец, опубликовала в образцовых сборниках. Бастиан был одним из лучших сеятелей уже дающего великолепные всходы урожая.

Было бы несправедливо, если бы в этом, по необходимости кратком и анекдотическом, обзоре истории этнографии за последний век мы не уделили места Голландии. Правда, голландские работы мало известны даже тем ученым, которым следовало бы ценить их больше всего: язык, на котором они написаны, делает их недоступными для многих, и мы еще не извлекли из них всей пользы, которую могли бы. Голландская Ост-Индия представляла и представляет собой восхитительное поле для этнографических наблюдений; недостатка в доброй воле не было. Протестантские миссионеры Роттердамского общества, администраторы, колониальные топографы, натуралисты, географы и, наконец, специалисты из метрополии внесли полезный вклад в развитие этнографических знаний. Знаменитое Батавское общество9, которому сейчас более ста лет, заслужило признание не только в геологии, зоологии и ботанике: оно может гордиться своими заслугами перед этнографией. Журнал лингвистики и этнографии Tijdschrift voor Indische Taal-en Volkenkunde насчитывает уже свой шестидесятый том, а протоколы (Notulen), которые Общество публикует с момента своего основания, содержат, начиная с первых томов, ценнейшие документы. Хотя сами Нидерланды не сразу оказали этой науке тот прием, которого она заслуживала, их Академия наук, а затем и университеты проявили к ней гостеприимство. И не следует забывать, что Королевский институт Нидерландской Индии публикует уже пятьдесят лет свои «Материалы к познанию стран, языков и народов Нидерландской Индии»10. Музеи Батавии, а затем Национальный музей Лейдена относятся к числу старейших и лучших этнографических музеев; а труды Маттеса, Якобса, Ван дер Тука, ван Хасселта, Графланда о бадуй, батаках, даяках и др., заложили прочный фундамент не только для лингвистики или этнографии малайско-полинезийских народов, но и для администрации и колонизации. Энциклопедии Вета, которые постоянно обновляются, сыграли для Нидерландской Индии ту же роль, что и знаменитые «газетиры» британского индийского правительства в передаче сведений, необходимых для хорошего управления, на протяжении всей истории Английской империи в Индии.

Добавим, что это исследовательское движение подготовило одну из серий работ, которая сделала наибольшую честь Голландии и голландской науке. Мы имеем в виду открытия Керна в области полинезийских и меланезийских языков11, а также исследования ученого, который был одновременно первоклассным этнографом и социологом — Вилькена, умершего в 1892 году, едва перешагнув пятидесятилетний рубеж.

На фоне работы, проделанной в XIX веке Англией, Соединенными Штатами, Германией и даже Голландией, Франция выглядит бедно и бледно. Почему мы пренебрегли наукой, которая когда-то была в почете? Почему произошла эта остановка? Почему такое воздержание?

Можно усмотреть несколько причин этого явления. Старые французские труды касались прежде всего Новой Франции, Луизианы, владений в Карибском море и Мексиканском заливе. Мы потеряли эти колонии после Наполеона I. Не имея больше аборигенов под своим управлением, мы больше не пытались их изучать. Государство и наука во Франции всегда управлялись более утилитарно, чем принято считать. С другой стороны, значительная часть старых французских трудов — это дело рук миссионеров, в частности, отцов Общества Иисуса. Но еще в XVIII веке Святой Престол отстранил их, заменив миссионерами бесконечно менее просвещенными и умными. Французские миссии до сих пор не оправились от ударов, нанесенных им папством, и от разрухи, причиненной Революцией. Но это лишь частное объяснение, а не общая причина. У Германии долгое время не было колоний, но она находится среди наций, сделавших больше всего для этнографии; даже сегодня Швеция, страна, далекая от всяких колониальных идей, имеет не менее трех этнографических экспедиций в пути.

Вернее было бы винить упадок духа авантюризма в нашей стране: вплоть до Третьей республики у нас почти не поощрялись ни исследования, ни длительные экспедиции, которые являются условием интенсивной этнографической работы. А со времени восстановления нашей колониальной империи нельзя сказать, чтобы государство или частные лица прилагали большие усилия для обеспечения ее научного описания. Те усилия, на которые мы оказались способны, были направлены главным образом на Северную Африку. Публика же в литературе о путешествиях интересовалась лишь анекдотами и романтикой.

Однако и этих причин было бы недостаточно, чтобы остановить всякое движение, если бы был реальный импульс со стороны самих ученых. Но именно с этой стороны проявились самые тяжелые силы инерции. Университет, который вплоть до последних дней Империи игнорировал все, что не относилось к классической и схоластической науке, не проявил никакой инициативы. Наконец, своего рода всеобщая оппозиция — социальная, упрямая, реакционная — на протяжении первых трех четвертей XIX века противостояла прогрессу науки о человеке: этнография как вспомогательная дисциплина антропологии все еще была отодвинута, как и ее хозяйка-наука, на обочину французского научного движения.

Тем не менее, в отношении этой науки Франция, великая научная и колониальная держава, имела двойной долг в силу этого своего двоякого статуса: во-первых, она должна была приступить — самостоятельно или по крайней мере с минимальной иностранной помощью — к этнографическому исследованию народов своих собственных колоний; во-вторых, она не должна была ограничивать этим свои амбиции, но обязана была участвовать в этнографическом исследовании низших народов остального мира. Посмотрим, как она справилась с возложенной на нее двойной задачей.

Прежде всего, что мы знаем о так называемых первобытных народах нашей колониальной империи? Речь, конечно, не идет о великих цивилизованных нациях — индокитайских, арабских или берберских — наших африканских или азиатских владений. Проведем инвентаризацию. Сделаем обзор наших колоний, упомянем опубликованные труды (а то и рукописи), собранные коллекции, проведенные экспедиции.

В Америке мы владеем одной из Гвиан с XVI века, и там живут важные индейские племена. Так вот, старые книги Лери и Рошфора рассказывают нам об этих расах (карибах) больше, чем все труды, опубликованные в XIX веке. Крево и Кудро, жившие среди них, были прежде всего отважными, героическими исследователями, но слишком торопливыми и плохо экипированными, чтобы составить хорошее описание. Мы не можем упомянуть ни одной недавней экспедиции, ни одной хорошей экспозиции в известных нам музеях.

В Африке мы очень давно обосновались в Сенегале и Гамбии. Здесь у нас есть труды Федерба, которые так и остались непревзойденными; есть мешанина из поспешных наблюдений, превосходных данных и невероятных гипотез — книга Беранже-Феро, врача флота, впрочем, весьма выдающегося. С тех пор появилась колониальная литература, столь же обильная, сколь и эфемерная, чья библиография столь же длинна, сколь и бедна содержанием. В Кот-д’Ивуаре рассказы Бинжера, знаменитого основателя колонии, изобилуют фактами, но не содержат ни одного систематического наблюдения. Именно Клозель (тогда вице-губернатор) и судья Вилламюр положили начало исследованиям своими «Туземными обычаями Кот-д’Ивуара» — книгой, чья порой наивная редакция не умаляет ее ценности12. О Дагомее есть несколько старых французских книг, написанных в основном миссионерами; но это популярные книги, далеко не дотягивающие до английских книг того же времени. Совсем недавно труды Делафосса и Эриссе восполнили некоторые пробелы. Но предстоит сделать еще очень многое, чтобы достичь такого же знания народов расы эве, живущих на французской территории, какое имеют немцы или англичане о народах той же расы, населяющих Того или Золотой Берег. В Судане Делафосс под эгидой губернатора Клозеля и Генерал-губернаторства Французской Африки составил общую картину суданского населения. Делафосс, ныне читающий курс в Школе живых восточных языков, впрочем, внес огромный вклад в наше информирование о лингвистических проблемах Судана. Но из самого чтения этих трудов следует, что все еще предстоит сделать. Напротив множества племен и наций мы можем поставить лишь очень небольшое количество оригинальных работ. Безусловно, наши офицеры — лейтенант Марк у моси, лейтенант Десплань у хабе (догонов), среди прочих, проделали хорошую или даже пионерскую работу. Но мы далеки от знания даже необходимого.

А ведь возьмем, к примеру, такую же интересную, сколь и неудачно написанную книгу об одном из этих народов: книгу аббата Анри о бамбара, изданную в международной серии Anthropos Bibliothek. Мы сразу почувствуем, как много предстоит узнать обо всех обществах, и даже о таком плохо определенном и выродившемся обществе, как то, которому дают имя бамбара. Новых, неожиданных фактов предостаточно. И, отталкиваясь от наблюдений такого рода, можно задуматься о том, какой интерес представляло бы для наших администраторов знание всех этих фактов, которые они игнорируют. Долго ли еще для создания хорошего управления мы будем довольствоваться рассказами сенегальских стрелков или переводчиков? Разве не следует наблюдать эти тайные общества, эти «возрастные классы», эти корпорации жрецов и магов, бардов и прорицателей, которыми кишат все эти большие и малые негритянские племена и с которыми нам пришлось столкнуться в недавних инцидентах в Бандиагаре? Даже из чисто литературного любопытства было бы неплохо проникнуть в душу этих людей. Легенды, которые Дюпюи-Якуба привозит нам из Гао, — одни из самых прекрасных. И достаточно прочитать сборник сказок или «негритянских бесед», подобных тем, что были опубликованы на английском или немецком языках, чтобы увидеть, что в этих странах есть своя мудрость, дух, искусство рассказчика, даже поэзия, которую не следует терять и которую мы должны собрать13.

Что касается Французского Конго, то мы не можем полагаться на старые путевые заметки (как у Дутевиля), записки миссионеров, разрозненные статьи офицеров. Если говорить об обобщающих работах, мы видим разве что труд монсеньора Ле Руа (и нельзя сказать, что он достаточен) и труд доктора Кюро (который представляет собой скорее предварительный набросок). Главные документы до сих пор принадлежат англичанам: мисс Кингсли, миссионеру Нассау, Деннетту. Лишь совсем недавно можно назвать первые монографии: статьи доктора Декорса, прекрасные соматологические исследования пигмеев доктора Путрена (проведенные, по крайней мере, на живых людях). Есть еще работы Трийе о фанг (пахуэнах), которые сейчас готовятся к публикации. Нельзя, однако, обвинить французскую публику в равнодушии к этой теме: количество иллюстрированных статей, опубликованных в крупных периодических изданиях, таких как Le Tour du Monde или La Dépêche coloniale, значительно. Но этнографическое исследование Экваториальной Африки продвинулось не больше, чем остальные научные исследования в этом регионе.

Привезли ли мы из этого огромного африканского владения коллекции, которые еще несколько лет назад можно было собрать за бесценок и которые еще можно кое-где формировать, пока не поздно? Единственное известное нам африканское собрание во Франции, и, несомненно, самое богатое, находится в музее Трокадеро в Париже. Там, в устаревшем виде паноптикумов или навалом в темных витринах, выставлены весьма красивые предметы времен великих экспедиций последних двадцати лет прошлого века (Дибовски, Крампель и др.). Из Дагомеи и Судана, а также из Кот-д’Ивуара можно найти большое количество любопытных экспонатов; но все это производит впечатление случайности, руководившей сбором образцов, беспорядка, царившего в экспедициях, расплывчатости инструкций, данных собирателям, и, наконец, научной недостаточности принятой классификации.

Перейдем к Мадагаскару, этой очень старой и в то же время очень новой колонии: очень старой, поскольку наши поселения там датируются XVII веком; очень новой, поскольку лишь после 1894 года мы задумали ее завоевать и исследовать. Самый старый из французских трудов — не самый плохой: Де Флакур оставил нам бесценное описание вещей и людей Великого Острова Мадагаскар. Последующие французы справились не лучше него. К середине XIX века можно найти труды Лагевеля и Лакомба, которые дали первые сведения о племенах севера острова; затем, перед завоеванием, уполномоченных по научным миссиям — доктора Ката, Дулио; и, наконец, отцов-иезуитов, которые возобновили на Мадагаскаре свои великие традиции лингвистов и этнографов: Абиналя, Весьера, Кальве и др.14 Ближе к нашему времени это первые чиновники резиденции (Жюли, Габриэль Ферран — последний посвятил себя больше историческим и лингвистическим исследованиям), и, наконец, множество офицеров, сотрудничавших в Notes de reconnaissances («Заметках о рекогносцировках»), серия которых была, к сожалению, прервана. Мы не знаем, будет ли «Этнография Мадагаскара» Грандидье включать в себя общее персональное расследование, проведенное на месте. Это труд нескольких человеческих жизней. Но мы знаем, что вся французская продукция по Мадагаскару пока не эквивалентна ни по количеству, ни по качеству работе, проделанной английскими миссиями с 1820 по 1895 год, общим описаниям Эллиса, Сибри и особенно этому несравненному источнику — Antananarivo Annual (Ежегодник Антананариву), большинство выпусков которого, ставших библиографической редкостью, заслуживают перевода.

В Тихом океане у нас есть старые колонии. Некоторые из них датируются экспедицией Маршана, другие — Дюмон-Дюрвиля. Оккупация Новой Каледонии восходит к временам Луи-Филиппа, как и оккупация Таити; вот уже семьдесят лет у нас есть чиновники (если не колонисты) в этих колониях; вот уже шестьдесят лет французские католические миссии ведут евангелизацию в Тихом океане. И мы почти ничего не сделали для изучения народов, которые наша оккупация истребила, обескровила, разложила, уничтожила. На Маркизских островах доктор Тотен вовремя провел несколько наблюдений и собрал приличную коллекцию, прежде чем туберкулез и болезни, занесенные китобоями, довели эту прекрасную расу рыбаков до того состояния, в котором ее застала два года назад немецкая тихоокеанская экспедиция. По Таити у нас есть грамматика Госсена, также флотского врача, и важные рукописи того же автора. По Футуне у нас есть работы маристов — достаточное начало для лингвистического исследования.

Но что с Новой Каледонией? На этом большом острове живут остатки многочисленных племен; некоторые из них еще наполовину неизвестны. По признанию всех этнографов, всех антропологов, Новая Каледония — идеальное поле для наблюдателя. Быть может, именно там найдется ключ ко многим проблемам доисторической археологии, истории языков и меланезийских цивилизаций. В любом случае, именно там находятся самые важные данные для решения проблемы лингвистики восточной Меланезии. Наконец, для социолога канаки, как их неправильно называют, представляют собой, несомненно, институты, представляющие огромный интерес: например, именно у них, без сомнения, встречаются самые строгие табу, религиозные запреты между полами, в частности между братьями и сестрами. На все эти многочисленные и насущные вопросы, которые задает нам наука, мы, как видим, ответили? Почти ничего. У нас есть несколько скудных словарей миссионеров, редкие статьи, главы из книг о путешествиях или записок колонистов; ничего систематического, кроме книги, которую написал на склоне лет добрый старый миссионер, отец Ламбер, и которую он озаглавил (одно название говорит о том, как далек он от забот современной науки) «Нравы и обычаи новокаледонских дикарей». Безусловно, столь наивно воспроизведенные документы могут показаться в чьих-то глазах более ценными, чем описания, слишком подверженные влиянию модных теорий. Но чтобы уловить реальность столь сложную и столь чуждую нашему разуму, одной доброй воли недостаточно: номенклатуры родства; хитросплетения вождеств, братств, кланов и локальных групп; сложные системы мифов и культов — все это трудно вообразить даже тому, кто годами жил бы бок о бок с ними, но сохранил бы европейскую ментальность, и тем более наблюдателю, сохраняющему конфессиональную установку. Но идем дальше.