Пока ты смотришь

— Поругалась и поругалась. Какая разница?

— Просто любопытно.

— Твоя подруга не поделилась? На неё не похоже.

Он усмехнулся.

— Хочу услышать твою версию. Знаешь… без лишней драматизации в духе Нат.

Она прикусила губу, чтобы не улыбнуться. Он попал в точку. В их доме миссис Линтон гордо носила звание «королевы драмы», и её оно ничуть не оскорбляло. Самооценка у Натали была хоть куда. Самоирония — примерно на том же уровне.

Неудивительно, что она спелась с Хэйвудом. Кэролайн Линтон, первоклассная язва, по утверждению отца, и бабушка Алисы, в шутку называла их «две горошины в стручке»7[4]. Им подходило. Впрочем, самой Алисе больше нравилось второе прозвище, которым бабушка наградила Эзру.

«Этот негодяй».

— Скажем так: мы не сошлись во мнениях относительно свободы выбора и сепарации детей от родителей.

Врать почему-то не хотелось, но делиться глубоко личными переживаниями с человеком, который за короткий срок умудрился вызвать у неё приступ паники и заставить краснеть от ярости, казалось чем-то сродни профанации. Она намеренно выбрала нейтральную формулировку, понадеявшись, что Эзра сочтёт её достаточной для удовлетворения интереса и отстанет. Эмпатия не входила в число его достоинств. Алиса слишком давно сосуществовала с ним в общей экосистеме под вывеской «Мир Йена Линтона», чтобы обманываться на его счёт. Он предпочитал выдерживать эмоциональную дистанцию. Проще говоря, проблемы других его не волновали. О наболевшем он спрашивал отнюдь не из искренней участливости, а потому что строгое воспитание консервативного дедушки не выбивал даже безнравственный стиль жизни.

Хорошим мальчикам требовалось соблюдать хорошие манеры.

Даже если по ночам они кувыркались с эскортницами, просаживали деньги в казино и совершенно не заботились ни о чём, кроме деловой репутации.

Он умудрился удивить дважды за утро. Довольствоваться отговоркой он явно не намеревался.

— Как официально, мисс Линтон, — небрежно бросил он.

— А чего ты ожидал? Слёзного рассказа о дурацком семейном ужине?

— Слёзный я слышал утром.

— Хэйвуд, ты работаешь с отцом… сколько? Лет семь? Как ты думаешь, из-за чего мы могли повздорить? — сердито бросила она. Он благоразумно промолчал, и его сдержанная реакция подействовала не хуже поднесённой к бензину зажигалки: — Что? Без комментариев? Так я тебе объясню. Приготовься вытирать сопли, раз сам напросился. К твоему сведению, у меня неправильные ценности, не те планы на жизнь, я встречаюсь с неподходящим парнем, у меня в голове ветер, и вообще, если послушать моего всезнающего отца, я сплошное разочарование. Мне надо благодарить его за создание тепличных условий! Понимаешь? Начали с идеального университета, а закончим идеальным женихом! — В порыве негодования она запустила пальцы в волосы. Взлохматила, сжала. Мимолётная боль покоя не принесла. — Клянусь, однажды меня постараются удачно продать замуж! Он объявит это выгодной сделкой, заверит, что старается для моего блага и мне не стоит скандалить на пустом месте. Ты задокументируешь. Потом белое платье, букет, унылая музыка. Закрой рот, Алиса Линтон, и прощай! Будь паинькой! Активам возражать не положено!

Он долго не отвечал. Затем бросил на неё быстрый взгляд, и Алиса в который раз пожалела, что заняла переднее сидение. Досада продолжала до слёз сдавливать внутренности. До их разговора девушка упрямо заталкивала её поглубже и не осознавала, насколько на самом деле обижена на отца. Теперь приходилось перебарывать характерное першение в горле.

После семнадцати споры с родителем приобрели системный характер. Унижения по привычке пережёвывались и проглатывались. «Он же твой отец», — ласково напоминала Натали после особенно громких скандалов. Раз отец — значит, ему априори позволялось не жалеть её чувств. Он защищал, наставлял, остерегал. Нет, ни в коем случае не принижал! У него и в помыслах не было обесценивать! Как не стыдно надумывать, искать тайные смыслы! Многие родители не брезговали моральной жестокостью в общении с детьми, красиво прикрываясь любовью. Ну кому, если пораскинуть мозгами, не приспичит хотя бы попробовать оградить беспутное дитя от ошибок взрослого мира? В опеке не упрекнёшь. Потому-то Алиса старательно удерживала недовольство за стиснутыми зубами. В каком-то смысле стыдилась своей злости, считая её проявлением инфантильности.

И вот внезапно вывалила правду первому встречному из-за маленького толчка в нужном направлении.

Наверное, терпение вплотную приблизилось к краю. Нервы сдавали.

— Давай, Хэйвуд. Выдай что-нибудь вроде: «Твой отец тебя очень любит, у него просто своеобразная форма заботы». Я передам Нат. Она оценит миротворческий порыв.

Её колкость деликатно проигнорировали. Эзра приподнял руки над рулём в примирительном жесте. Автомобиль продолжил ехать прямо, но сердце всё равно на миг громко стукнуло в ушах.

— Предположим, у тебя появляется возможность выбирать. — В голосе не сквозило ни капли снисходительности. Он говорил таким тоном, будто находился на совещании и предлагал обсудить неудобный для всех присутствующих вопрос. — Тогда что? Ты…

— У меня нет подобной роскоши, — перебила она раздражённо.

— Предположим, — с нажимом повторил он, прежде чем закончить мысль. — Что бы ты хотела сделать тогда?

Невероятным усилием воли она удержалась и не цокнула.

— Я бы хотела, мистер Хэйвуд… — Алиса нарочито выделила обращение и сделала вид, что задумалась. Он снова не отреагировал на явную провокацию. Разве что слегка усмехнулся. — Да, точно! Я бы хотела отправить вас на необитаемый остров посреди Тихого океана, чтобы вы наконец-то исчезли из моей жизни и не бесили идиотскими разговорами!

На секунду ей показалось, что он промолчит.

Всего на секунду.

— Вы мелко мыслите, мисс Линтон. Если уж собираетесь от меня избавиться, то я бы предпочёл роскошные похороны, а не скучать на маленьком острове. В конце концов я же напишу на песке «SOS». Вдруг заметят и спасут?

«Надо было сказать, что скормлю тебя акулам», — скрипнула зубами Алиса. Со взрослыми разговорами у них сегодня не клеилось. По-хорошему стоило захлопнуть рты и преодолеть остаток пути в тишине.

К сожалению, друг с другом они совсем не умели притормаживать. Из него резко испарялись всякие дипломатичность и профессиональное чутьё на конфликты. В её базовых настройках их и вовсе не предусматривалось.

— А ещё, — добавила она, с наслаждением смакуя каждое слово, — я бы подожгла особняк. Стояла бы с сигареткой и смотрела, как он полыхает. И машины взорвала. Все до одной. Бах! Бах! Бах! Целый автопарк Его Величества Йена Линтона взлетает на воздух!

Он засмеялся.

— Зрелище будет что надо.

— Да, что надо. — Весело прищурившись, он изобразил щелчок зажигалки и поднёс к губам Алисы вымышленный огонёк. Она прикурила такую же несуществующую сигарету, сделала затяжку и, прикрыв глаза от удовольствия, выдохнула дым. — Спорим, он лопнет от ярости? Мой отец.

— Почему у меня ощущение, что ты не шутишь?

— Насчёт отца? Ну, может, не лопнет, но сто процентов выйдет из себя. Прости-прощай, хвалёный контроль!

— Вообще-то насчёт грандиозного фейерверка из твоего же имущества.

— Я и не шучу. Какое моё имущество? Из моего в этом доме только коллекция розовых стрингов. И то не факт.

— Хотя бы их из огня спасёшь? — ничуть не смутился он.

— Нет, зачем? Пусть себе полыхают, — отмахнулась она. — Если жаль, спасай сам. Разрешаю.

— Вот спасибо. Предлагаешь их на стену повесить в память о тебе?

Воображение живо нарисовало розовые стринги над кроватью в холостяцком гнёздышке, и, не выдержав, Алиса рассмеялась. Среди серого, бежевого и чёрного они бы точно выделялись.

— Разбавишь унылый интерьер.

— С бо́льшей вероятностью создам оберег для воздержания. Ты бы сунулась к мужчине, у которого в квартире композиция из женского белья? Можно подумать, у меня эксцентричный способ вести учёт.

— Или что ты сексуальный маньяк, — подхватила она.

— Именно. Считай, переведусь в монахи-отшельники.

«Сомневаюсь, что твоим подружкам не наплевать, скольких ты уложил в постель до них и каким странным дерьмом украшено твоё жилище», — пронеслось в голове. Под рёбрами укололо внезапно и неприятно.

— Расслабься, Хэйвуд. В современном обществе за фетиши осуждать не принято.

— Приятно знать. Решу обзавестись парочкой, вспомню твои речи о всемирной толерантности, святая ты душа.

Она фыркнула. По небу лениво ползли густые грязно-серые тучи. В отличие от погоды, настроение немного улучшилось. На лобовое стекло упали жирные капли дождя. Одна, вторая. Ещё и ещё, пока не превратились в ливень.

Эзра высадил её у подъездной дорожки. Она шагала по мокрому тротуару под его зонтом. Почему-то не терпелось обернуться — убедиться, что чёрный Audi по-прежнему не сдвинулся с парковочного места, что его хозяин провожал взглядом её удалявшуюся фигуру.

Однако автомобиль уже исчез в потоке.

Глава 3. Пока не веришь

«Большинство людей

в действительности не хотят

свободы, потому что она

предполагает ответственность, а

ответственность большинство людей

страшит...»

Зигмунд Фрейд «Психопатология обыденной жизни»

Он курил прямо у лестницы. Алиса прошла бы мимо, не обратив на незнакомца особого внимания, не толкни её Дженна в плечо.

— Смотри, это же тот самый Роберт Киган! — прошептала подруга и посмотрела так, будто её слова что-нибудь объясняли.

Однако «тот самый» не говорило ни о чём. В мире водилось несколько тысяч людей с фамилией Киган, и Алиса навскидку могла перечислить даже парочку контактов отца. Вряд ли она настолько отстала от жизни, чтобы пропустить появление новой мировой знаменитости, которая мелькала во всех новостных лентах. Или её рекомендации выдавали неправильные посты, или перед ними стоял человек, известный слишком в узких кругах.

Поняв, что имеет дело с профаном, Дженна закатила глаза, даже накрашенные губы поджала от негодования. Она прижалась к боку Алисы, приобняв её, и тихо выдала:

— Он сын Томаса Кигана, владельца «South London Business Hub». А ещё у Роберта свой финансово-аналитический центр и строительная компания, он чертовски богат.

С трудом удержавшись от скептического «И что?», девушка окинула мужчину быстрым взглядом. С тёмных волос на лицо стекала дождевая вода. Насквозь промокшая рубашка облепляла тело. Вероятно, он тоже не ознакомился с прогнозом погоды перед выходом и оставил зонт на крючке в своей навороченной дорогой квартире. Рукава были закатаны, открывая яркие узоры татуировок. Они уходили под одежду, виднелись на открытом участке груди — он «заботливо» не застегнул верхние пуговицы, позволяя студенткам беззастенчиво заглядываться, дорисовывать остальное с помощью безграничной на подобные штуки фантазии. Почему-то Алиса не сомневалась, что у него забито всё туловище вместе с сосками, прямо свободного местечка на коже не сохранилось. С полумерами он как будто не дружил.

От сигареты поднимался сизый дым. Некоторым безумно шло курение. Вредность этой привычки давно никто не оспаривал: учёные доказали, общество приняло, но не смирилось, — и всё же отдельные люди выглядели так, будто сигареты придумали для завершения их рокового образа. То, как Роберт Киган держал её двумя пальцами и делал затяжки — медленно, явно наслаждаясь процессом, — завораживало. В голове крутилась только банальность, малость первобытное: сексуальность высшей степени.

Оранжевый огонёк вспыхивал, точно маячок, манивший глупеньких бабочек; мужчина выдыхал облачко дыма и снова глубоко затягивался. Он казался отстранённым. Равнодушный взгляд скользил от одного лица к другому, пока не остановился на них с Дженной.

Что-то его определённо привлекло. Он опустил руку, бросив окурок на ступеньки, и теперь следил за ними с видом охотника, который после затянувшегося на много часов ожидания взял на мушку бедного оленя. К восторгу подруги, именно они двое попали под прицел. Она приосанилась, выпячивая роскошную грудь, сильнее прижалась к боку Алисы — точь-в-точь искала опору, чтобы не рухнуть посреди двора от эстетического оргазма. Наверное, она радовалась, что принарядилась сегодня: короткая юбка совсем не скрывала ноги, вырез блузы открывал ровно столько, сколько хватало для соблюдения социальных приличий.

Джен и в обычные дни выглядела прекрасно как минимум семнадцать часов в сутки. От предков-кельтов ей в наследство достались кудрявые рыжие волосы, очаровательные веснушки и рост в шесть футов. Пока немало девушек их возраста душили себя диетами из-за тренда на «героиновый шик»8[5], она могла похвастаться фигурой здоровой, соблазнительной по определению женщины с полным набором приложений: округлыми бёдрами, полными грудями, чуть выступающим женственным животиком. Она принадлежала к числу тех, о ком с придыханием говорили: «Девчонка хоть куда!» И самым классным было её осознание своей привлекательности. Им она вовсю пользовалась.

Расстояние между ними с Киганом уже составляло не больше пяти шагов. По мере приближения складывалось стойкое ощущение, что он с самого начала высматривал именно их. При этом, вопреки предчувствию, он не двинулся навстречу, продолжив пожирать их голубыми, как лёд на озере, глазами. Он всё так же расслабленно опирался на колонну — точно ждал, когда они поравняются с ним. От его внимания делалось не по себе. Обычно Алису не смущал чужой интерес: она тоже могла похвастаться привлекательностью и не отказывала себе в удовольствии насладиться комплиментами и ухаживаниями. Натали любовно подмечала, что падчерица светлыми волосами, пухлыми губами и скулами напоминает современную куклу Барби. Отец сравнивал с мамой — главным эталоном Алисы, и голос его неизменно теплел от воспоминаний о бывшей жене. Однако сейчас что-то непонятное натягивалось внутри струной.

Ей не нравилось, как он смотрел.

Не слушая недовольное ворчание подруги, она повела ту к противоположному концу широкой лестницы. Плевать, что ему от них нужно. Захочет озвучить — вспомнит, как передвигаться, подойдёт сам. Олени — существа неглупые, добровольно под пулю не сунутся, тем более если обнаружили охотника в кустах.

Они поднялись по ступенькам, и Алиса, высвободив локоть из хватки Дженны, сложила зонт. «Надо будет поблагодарить Хэйвуда», — пронеслась быстрая мысль, и сразу за ней в голове возник образ Эзры, бегущего от парковки до офиса под проливным дождём. Как лихо он перепрыгивал лужи в своих модных ботинках, как прятал под пиджаком дорогущую сумку с документами и, наверное, сильно жалел о собственном благородном порыве — отдать зонт витающей в облаках мисс Линтон. Он назвал её так, когда достал с заднего сидения спасительный предмет и, не принимая возражений, положил ей на колени. «Лучше в облаках, чем до конца жизни стелиться под чьими-то ногами», — бросила она, прежде чем хлопнуть дверью машины. Его выражение вмиг переменилось — застыло, заледенело, лишилось игривости, которой сопровождался их диалог. Он не ответил на выпад. Всего лишь вежливо попрощался.

Теперь приходилось жалеть о выбранных словах. Собиралась задеть злой шуткой — и без сомнения задела. Указала на место в самой грязной форме, какую только смог придумать затуманенный обидой на мир мозг. Хэйвуд, по сути, не сделал ничего плохого. Вёл себя не лучше и не хуже обычного, и эта его стабильность странным образом влияла на неё терапевтически. А она взамен на попытку расшевелить исхитрилась ткнуть побольнее. Ничего не скажешь, думала она в приступе самоуничижения, — типичная Алиса Линтон, язва в красивой упаковке. Копия бабушки Кэролайн.

Не он виноват в её плохом настроении. И под горячую руку следовало попадать не ему.

«Хорошо бы перед ним извиниться».

Это открытие поразило её внезапно. Она даже не поверила, что такое пришло ей на ум. Извиняться перед господином несравненным солиситором! Либо послезавтра Земля сойдёт с орбиты, либо гормоны вовсю разыгрались на фоне сбившегося цикла.

Она бросила мокрый зонт в сумку. Потом решит, что делать. Вдруг она накручивает, и на самом деле в тот момент он всего-навсего переключился в рабочий режим — прокручивал какую-нибудь встречу или проблемный пункт в договоре. Кто их, одержимых работой юристов, знает.

Через минуту они с подругой оказались в шумном корпусе. До начала занятий оставалось недолго, и студенты торопились в аудитории. Дженна весело рассказывала о новом деловом партнёре её матери, его влюблённости в неё и предложении перебраться в Ирландию после университета.

— Миссис Куинн предложила или партнёр? — на всякий случай уточнила Алиса, выискивая среди лекториев нужный.

— Конечно Лиам! Матери такое и в кошмаре не привидится. Без понятия, какая катастрофа заставит её променять Лондон на Дублин или ещё какой-нибудь город поменьше.

— А ты бы уехала?

— Почему бы и нет, — пожала плечами подруга, улыбнувшись. — Красивая природа, свежий воздух, милые люди. Звучит как сказка, скажи? Будем считать, меня кровь зовёт.

— Да-да, кровь, — улыбнулась в ответ Алиса, — мускулы Лиама ни при чём.

— Он — приятное дополнение, а не основной пакет, — подмигнула та и, проведя языком по нижней губе, добавила: — Но тело у него круче, чем у греческого бога. От макушки до пяток. И, давай откровенно, посередине природа постаралась над ним как следует.

Алиса засмеялась. Довольный вид подруги недвусмысленно намекал, что визуальное оценивание быстро переросло в практическое использование.

Оливия Куинн, знаменитая владелица юридической компании и по совместительству — никак иначе — мать Джен, устроила бы скандал, узнай она об отношениях дочери с мужчиной старше на десяток лет. Тем более с её же собственным деловым партнёром! После знакомства с миссис Куинн Алиса окрестила её «Йеном Линтоном в юбке». Правда, миссис Куинн, ко всему прочему, принадлежала к числу убеждённых, если не сказать фанатичных, католиков, поэтому отец выгодно выделялся на её фоне. Он хотя бы не заставлял дочь посещать воскресные службы, держать пост и хранить девственность для мужа. К причудам матери Дженна относилась просто — настолько просто, что демонстративно не соблюдала большую часть пунктов в своде правил семьи Куинн, а оставшихся придерживалась с оговорками. Её не трогали ссоры. Твёрдую хватку матери она постаралась стряхнуть в шестнадцать, но иногда шла на уступки — например, поступила на юридический. Работать по профессии она не собиралась ни дня. Жаркой мечтой подруги оставалась журналистика. Она откладывала деньги, прикидываясь паинькой где-то полгода, чтобы не лишиться доступа к карточке. «Побег» в Ирландию с малознакомым мужчиной вполне сочетался с её планами на жизнь.

В некотором роде Алиса ей завидовала. Дженна умела хитрить и при этом не изменяла себе. Грозная фигура матери её не пугала — скорее, воспринималась как финальный босс в компьютерной игре.

У Алисы же не хватало духа пойти против отца. Она боялась. Нет, не просто Йена Линтона. Он, несомненно, обладал подавляющей аурой, великолепно манипулировал людьми и блестяще прижимал к ногтю, стоило невовремя подать голос. Однако годы научили видеть ситуацию глубже. Описывалась она всего одним предложением.

«Я зависима от клетки, в которой привыкла обитать».

И это уже держало покрепче обычного детского трепета перед строгим родителем. Чем-то оно напоминало сложный механизм из множества взаимосвязанных деталей, в итоге образовавших цепь. Звенья дребезжали всякий раз, когда девушка натягивала ей посильнее, и звук складывался в слова.

Страшно различить осуждение в тоне отца.

Страшно обидеть его.

Страшно лишиться поддержки единственного родного человека.

Разочаровать по-настоящему — тоже страшно.

В сущности, больше всего страшно потерять опору, вывалиться мешком дерьма в огромный мир и пытаться самостоятельно грести в нём неподготовленными лапками.

От отчаяния хотелось биться лбом о стену. Или сесть посреди коридора, обняв колени, чтобы как следует поплакать.

Она признавала проблему. Глупо было бы отрицать её наличие. Правда, решить её абсолютно не получалось. Как бы Алиса ни рвалась прочь, демонстрируя характер, с мёртвой точки она не двигалась. Отец продолжал смотреть снисходительно: «Ну-ну, балуйся, но не заигрывайся», — а внутри после споров и ссор будто кошки гадили.

По этой причине Джен казалась ей кем-то вроде Небожителя. Мысли о чувствах матери её совсем не тяготили: она не испытывала к ней глубокой привязанности.

— Чего приуныла? — приобняла подруга. Пушистые волосы тут же полезли Алисе в рот, и она отклонилась, отфыркиваясь. — Забрать тебя с собой? Можем рвануть куда угодно. Представляешь: я за рулём розового кабриолета, ты с бутылкой вина рядом. Романтика!

— Телефоны предлагаю утопить в ближайшем болоте, — с азартом подхватила девушка.

— Всё, чего ты пожелаешь, красотка! Бренди, мартини, жирные пончики из «Bread Ahead Bakery», песни The Neighborhood на полную громкость, — одобрила Дженна, крепче стискивая объятия. — И никаких парней!

Засмеявшись, Алиса чмокнула подругу в щёку. Под лучами её обаяния хандрить выходило из ряда вон плохо.

— А как же Леон с его достоинствами?

— Леона мы отправим следующим рейсом, — на секунду задумавшись, авторитетно резюмировала та. — И тебе найдём кого-нибудь приличного. Как представитель вашего здравого смысла, мисс Линтон, я продолжаю настаивать на сообщении твоему придурку следующего содержания: «Мы расстаёмся. Не смей звонить мне, козлиная морда! Пог ма хон9[6]». И сразу в бан в мессенджерах по списку.

Со вчерашнего вечера Пол не подавал признаков жизни. Он не удосужился ни зайти в сеть, ни проверить пропущенные. Телефон был выключен, и, не знай Алиса своего парня, она бы забеспокоилась. Для Пола Шелли внезапное исчезновение являлось чем-то вроде маленькой вредной привычки. Он позволял себе не отвечать дня по два, а потом нарисовывался в её жизни с охапкой цветов, дешёвым вином и билетами в кинотеатр под открытым небом. Через час они по очереди пили из бутылки, полулёжа на заднем сидении его «Форда», и целовались как ни в чём не бывало. Вопросы он терпеть не мог. Настойчивые попытки выяснить заканчивались грубой близостью, от которой дыхание выбивало отнюдь не в эйфорическом смысле; обиды превращались в громкий скандал с красными следами на запястьях от крепкого захвата. Она ненавидела обнажать слабость: проще отрубить палец, чем заплакать перед другим человеком, — но Пол постоянно катал её на эмоциональных качелях. Она упрямо глотала слёзы после особенно гадких ссор, пока он прижимался к её ногам с извинениями. Как правило, этому предшествовало несколько выкуренных им сигарет и оглушительный хлопок двери на прощание — весь дом слышал, как уходила Алиса Линтон. Штукатурка сыпалась и стёкла дребезжали в старых рамах. Глуховатая соседка и та высовывала нос на лестничную площадку. Зрелища народ обожал.

За пять месяцев они расставались четыре раза. Каждый — навсегда. Она обещала себе не связываться с ним. Он кричал вслед, что она вымотала ему последние нервы.

«Навсегда», — твердила Алиса, глядя на телефон со сжимающимся желудком. Разум, говоривший почему-то голосом Дженны, приказывал удалить контакт, принять пару-тройку успокоительных шотов в баре и набрать номер Того-чьё-имя-нельзя-называть, чтобы он отвёз домой. Несмотря на предательскую натуру, он водил знакомство с понятием рыцарской чести и ни за что бы не осудил. Лучше — заказал бы обоим новую порцию выпивки, затем организовал такси. За его счёт.

Однако сердце мечтало увидеть загоравшийся экран с заветным: «Прости, принцесса». Или услышать окрик на улице. Ощутить объятия знакомых рук, дыхание на шее под всё то же банальное: «Не обижайся, я дурак».

Уходила, да. И возвращалась. Прощение он выпрашивал бесподобно.

Он чрезмерно вспыльчивый, у неё скверный характер, способный довести любого. На том и останавливались.

Дженна Пола на дух не переносила. Для неё проблема заключалась не в подруге («Сложный характер, красотка? Твой патлатый кусок дерьма не встречался со мной. Он бы потом в службу защиты животных, вроде него, обращался!») — она считала Шелли исключительным засранцем и абьюзером. У неё имелся список с его недостатками, а ещё, очевидно, лицензия психотерапевта, потому что иначе объяснить любовь к психоанализу не получалось. В её многочасовых разборах выводы сводились в одну точку: Алиса влипла в нездоровые отношения, и, как большинству жертв, ей сложно их разорвать.

Сама девушка смотрела на ситуацию проще. Свободолюбивый, дерзкий Пол ей нравился. Наверное, она испытывала к нему нечто, вроде влюблённости. Бросить его по-настоящему — значит, потерять. Значит, будет больно. А страданий она старалась избегать. Да и терять как-то не хотелось.