Русская сталь том 4

Император Рюрик, который тоже не спал, подошёл к нему и, сев рядом, тихо спросил:

— Ты веришь, что они справятся?

— Должны, — ответил Филатов. — Иначе зачем всё это?

— А если нет?

— Тогда мы умрём. Но не сдадимся.

Первая весть пришла на рассвете. Взрывы, которые раздались в тылу врага, были такими сильными, что даже на их позициях дрожала земля. Филатов выскочил из блиндажа и, глядя на запад, где небо полыхало багровым заревом, прошептал: «Молодцы. Молодцы, ребята».

Через час вернулись первые — двое, раненые, обожжённые, но живые. Они рассказали, что склады взорваны, связь уничтожена, командование выведено из строя, и что враг в панике, не знает, что делать, мечется, не может организовать новую атаку.

— А Белов? — спросил Филатов.

— Белов остался прикрывать отход, — ответил один из них. — Сказал, что догонит. Не знаем, догнал ли.

Филатов молчал. Он знал, что Белов не догонит, что он остался там, чтобы дать другим уйти, и что это — его последний бой, последняя жертва, последний долг.

— Боже, — прошептал он, — храни его.

Белов вернулся через три дня. Он пришёл пешком, опираясь на автомат, с лицом, изрезанным осколками, с простреленным плечом, с глазами, которые видели столько смерти, что, казалось, уже не могли смотреть на живых. Филатов, увидев его, не сказал ничего — только обнял, прижал к груди и долго стоял так, чувствуя, как дрожит тело старого друга, как бьётся его сердце, как он дышит, жив, выжил, вернулся.

— Ты дурак, — сказал Филатов, отстраняясь. — Зачем вернулся?

— А куда мне? — усмехнулся Белов, и в этой усмешке было что-то от прежнего, довоенного Белова, которого Филатов знал и любил. — Вы же без меня пропадёте.

— Пропали бы, — согласился Филатов.

Они рассмеялись, и этот смех, хриплый, надорванный, но искренний, разнёсся по позициям, и солдаты, услышав его, тоже начали улыбаться, потому что поняли: командир жив, враг отброшен, надежда есть.

— Ложись! — орал он на молодых парней, которые только вчера держали в руках вилы и топоры, а сегодня уже сжимали старые, видавшие виды винтовки. — Прижимайся к земле! Она тебя не съест, а пуля съест! Целься в живот! В броню не бери — не пробьёшь! Бей туда, где брони нет: в лицо, в шею, в пах! Понял?

— Понял, товарищ полковник! — отвечал ему строй, и в этих голосах было не только послушание, но и страх, и надежда, и та самая, древняя, въевшаяся в кровь вера, что если слушать командира, то, может быть, выживешь.

Филатов, вернувшись из очередной поездки, привёз с собой не только пополнение — человек восемьдесят, в основном староверов и лесников, — но и удивительную весть: на востоке, за Байкалом, ещё держатся заводы. Не те гиганты, что были в Петрограде или на Урале, а маленькие, кустарные мастерские, где кузнецы и механики умели делать оружие не хуже, чем на больших предприятиях, а может, и лучше, потому что в каждую винтовку, в каждый нож, в каждую гранату они вкладывали не просто металл, а душу, и эта душа, помноженная на ненависть к врагу, могла творить чудеса.

— Фёдор Александрович, — сказал ему один из прибывших, молодой парень с чёрными, въевшимися в кожу масляными пятнами на руках, — мы слышали, что вы новое оружие задумали. Что-то такое, чтобы из окопа бить, не высовываясь, и врага на километр доставать. Так мы можем помочь. У нас станки есть, у нас металл есть, у нас люди есть. Скажите только, что делать.

— Пока рано, — ответил Филатов, хотя в душе у него всё замерло — это был тот самый шанс, о котором он мечтал. — Сначала надо выжить. Потом — воевать. Потом — побеждать. А потом — изобретать.

— А если мы не выживем? — спросил парень.

— Тогда изобретать будет некому, — жёстко сказал Филатов. — Поэтому будем выживать.

Он не стал говорить парню, что уже думал о новой винтовке, что уже рисовал в голове чертежи, что уже представлял, как его солдаты, лежа в окопах, будут косить врага, даже не поднимая головы, и что эта винтовка должна быть простой, надёжной, как лопата, и смертоносной, как чума. Но сначала нужно было отбить атаку, которая, по данным разведки, должна была начаться со дня на день.

Враг не заставил себя ждать. Через два дня после возвращения Филатова в лагерь разведчики донесли: колонны танков и бронетранспортёров движутся к их позициям с трёх сторон, стремясь окружить и уничтожить армию одним ударом.

— Князь, — сказал Филатов императору, — нам нужно отходить. Недалеко, километров на двадцать, к болотам. Там их техника увязнет, и мы сможем драться на равных.

— А люди? — спросил император. — Они выдержат ещё один марш?

— Выдержат, — ответил Филатов. — Или умрут. Но умрут не в окопах, а в грязи. Врагу будет труднее.

Император кивнул.

Отступление началось в ночь. Солдаты, уставшие, измождённые, но дисциплинированные, грузились в кузова грузовиков, цеплялись за подножки, шли пешком, поддерживая друг друга, и Филатов, глядя на них, чувствовал, как гордость и боль смешиваются в его сердце в один горький, солёный комок, который невозможно проглотить, но и невозможно выплюнуть.

Белов командовал арьергардом, и его «тени» прикрывали отход, отстреливаясь от вражеских разведчиков, которые пытались прощупать их оборону. Несколько раз завязывались короткие, ожесточённые перестрелки, и каждый раз «тени» выходили из них победителями, но потери росли, и Филатов знал, что скоро они достигнут того предела, за которым армия перестанет быть армией.

К утру они добрались до болот. Место было выбрано не случайно: топь, кочки, редкие островки твёрдой земли, поросшие корявыми соснами, и бескрайнее, низкое небо, которое, казалось, давило на плечи, напоминая о том, что здесь, на краю земли, никто не услышит их криков, никто не придёт на помощь, и только Бог будет свидетелем их последнего боя.

— Окапываемся! — скомандовал Белов, и солдаты, падая с ног от усталости, начали рыть окопы в мёрзлой, жидкой грязи.

Филатов, обходя позиции, говорил с каждым, кому мог сказать хоть слово, и это слово было не приказом, не угрозой, а молитвой, просьбой, надеждой.

— Держись, брат, — говорил он молодому парню, который трясущимися руками пытался зарядить винтовку. — Держись. Мы выстоим.

— Вы верите? — спросил парень, и в глазах его был тот самый, первобытный страх, который не могут победить ни приказы, ни угрозы, ни даже страх смерти.

— Верю, — сказал Филатов. — Клянусь Богом.

Первый бой на болотах начался не с артподготовки — враг, наученный горьким опытом предыдущих атак, решил, что лучше послать пехоту без предварительного обстрела, надеясь застать русских врасплох, и эта надежда была не лишена оснований, потому что многие ополченцы, не спавшие третьи сутки, клевали носом в окопах, и даже «тени», привыкшие к бесконечным нагрузкам, чувствовали, как силы покидают их, утекая в холодную, липкую грязь, которая засасывала сапоги, мешала двигаться, напоминала о том, что зима здесь будет лютой, и что многие не доживут до неё, не увидят первого снега, не услышат, как трещат морозы, не почувствуют, как горят щёки от ветра.

Но часовые не спали. Часовые, которых Белов поставил на самых опасных направлениях, заметили движение в тумане первыми и дали сигнал тревоги — три коротких, резких свистка, которые разнеслись по позициям, как крик раненой птицы, и в ту же секунду окопы ожили, зашевелились, задышали. Солдаты хватали оружие, занимали места, и Филатов, стоя на бруствере, видел, как из серой, непроглядной пелены выступают фигуры — сначала редкие, потом всё чаще и чаще, а потом уже стеной, идущей на них, давящей числом, давящей массой, давящей страхом.

— Огонь! — скомандовал он, и винтовки заговорили.

Первые выстрелы были нестройными, беспорядочными — сказывалась неопытность ополченцев, которые ещё не привыкли стрелять по движущимся целям, не научились держать дыхание, плавно нажимать на спуск, не паниковать, когда свистят пули и рядом падают свои. Но Белов, который находился на правом фланге, быстро навёл порядок, и его «тени», стреляя короткими, точными очередями, начали косить врага, как траву, и враг, не выдержав этого огня, залёг, но не отступил, а залёг, и из его рядов застрочили пулемёты, и пули, свистя над головами, заставляли пригибаться, вжиматься в землю, молиться всем Богам, которых только знали.

— Не поднимать головы! — кричал Филатов, перебегая от окопа к окопу. — Лежать! Отвечайте только наверняка! Каждый патрон на счету!

Сражение длилось уже час, а враг всё не отступал, и Филатов понял, что это не разведка, не прощупывание обороны, а полноценная атака, в которой участвуют тысячи солдат, и что если они не выдержат, если дрогнут, если побегут, то за ними будет только болото, лес и смерть.

Император Рюрик находился в центре, среди ополченцев, и стрелял из винтовки, которую ему дал Филатов — старой, потрёпанной, но надёжной, как всё, что делалось в России когда-то, до войны, до революции, до этого бесконечного, кровавого кошмара. Он не прятался за спины солдат, не укрывался в бункере, а был рядом, и это придавало людям сил, заставляло их держаться, стрелять, не отступать.

— Царь с нами! — крикнул кто-то, и этот крик подхватили другие, и в этом крике, в этой вере, в этой надежде было что-то древнее, первобытное, то, что помогало русским выживать в самые страшные времена, когда казалось, что уже ничего не поможет, что конец близок, что спастись невозможно.

К полудню враг начал отходить. Он оставил на поле боя сотни убитых, несколько подбитых бронетранспортёров и десятки раненых, которых не успел вытащить. Филатов приказал не преследовать — не было сил, не было резервов, не было патронов, чтобы тратить их на бегущих.

— Окапываться! — скомандовал он. — Готовиться к следующей атаке. Они вернутся.

— Когда? — спросил Белов, подходя к нему с перевязанной головой — новая царапина, не опасная, но кровоточащая.

— Сегодня, — ответил Филатов. — Или завтра. Или послезавтра. Но вернутся.

Белов сидел у костра, перевязывал простреленное плечо, и лицо его, осунувшееся, с глубокими тенями под глазами, было похоже на лицо покойника, но он был жив, и это было главное.

— Фёдор Александрович, — сказал он, когда Филатов подошёл к нему, — я подумал: нам нужны мобильные группы. Небольшие отряды, которые будут выскакивать из леса, бить врага в фланг и уходить. Чтобы они не знали, откуда ждать удара.

— Хорошая мысль, — ответил Филатов, садясь рядом. — Но кого поставим?

— Я сам пойду, — сказал Белов. — И «теней» возьму, кто остался.

— Ты уже ранен, — заметил Филатов.

— А вы — стары, — усмехнулся Белов, и в этой усмешке было что-то от прежнего, довоенного Белова, которого Филатов знал и любил. — Но мы оба здесь. И оба будем драться, пока можем.