Пристанище Ноль. Первая крутка

Ребро на вдохе снова полыхнуло белым.

— А, — сказал я, — в конце концов, испытания на людях когда-то надо начинать.

И выпил.

На вкус это было как холодный чай с мёдом, если бы мёд собирали пчёлы, никогда не видевшие цветов, — сладость была правильная, но нездешняя. Три секунды не происходило ничего.

Потом меня выключили и включили заново.

Не больно. Вот что странно — не больно. Просто по телу сверху вниз прошла волна, как будто кто-то провёл ладонью по мокрому стеклу, стирая налёт. Ребро в боку шевельнулось, встало на место и замолчало. Спина хрустнула всеми этажами сразу и — перестала быть спиной, о которой думаешь. Колени... про колени я понял только через минуту, когда встал: я встал и не услышал ни звука. Двадцать лет мои колени комментировали каждый подъём. Тишина оглушала.

В зубе слева, где с тридцати лет стояла пломба, что-то щёлкнуло. Я потрогал языком: пломбы не было. Зуба, который был под пломбой, тоже не было. Был новый зуб.

— Хозяин, — сказал Млякс странным голосом. — Посмотри на руки.

Я посмотрел. Руки были мои — и не мои. С них исчезла вся мелкая история: шрам от колбы на левом запястье, пигментное пятно, о котором я старался не думать, сетка первых стариковских морщин, которую я старательно называл «мимической». Кожа лежала гладко и нагло, как у аспиранта.

В углу гаража стояло старое зеркало — треснутое, в раме, кто-то хранил его тут вместе с резиной. Я подошёл.

Из зеркала на меня смотрел я образца две тысячи лохматого года. Двадцать пять, может, двадцать шесть. Тёмные волосы без единой седой нитки — а седина у меня, между прочим, была заслуженная, я каждую прядь мог соотнести с конкретной комиссией. Лицо без складок у рта. Шея без предательства.

— Мля, — сказал я.

— Звал? — отозвался Млякс.

— Нет. Это было междометие.

— У нас с тобой это уже было. Так рождаются имена.

Я стоял и смотрел. Смешно: за сорок пять лет я ни разу не пожалел о возрасте — некогда было. А сейчас, глядя на эту наглую молодую рожу, почувствовал что-то среднее между восторгом и злостью. Двадцать лет стажа, три докторских, две грыжи и вся седина — списаны одним пузырьком из мусорной лотереи.

— Знаешь, что самое обидное? — сказал я зеркалу. — Мне теперь никто не поверит, что я трижды доктор наук.

— Тебе и раньше никто не верил, — утешил Млякс.

— Раньше не верили из зависти. Теперь будут не верить из логики.

Млякс подошёл, обнюхал мою штанину и сморщился.

— И пахнешь теперь по-другому. Моложе. Свежее.

— Спасибо.

— Это не комплимент. Молодых едят первыми. У вас мясо мягче.

— Млякс.

— Я делюсь культурным контекстом!

[Пристанище: вход доступен через 00:41:07.]

Оставшиеся сорок минут я потратил с пользой: во дворе за гаражами нашлись разбитые ящики, и я разобрал их на доски. Молодое тело работало как чужое — в хорошем смысле: я таскал, ломал, выдёргивал гвозди голыми пальцами и всё ждал, когда организм выставит привычный счёт. Организм молчал. Организму было двадцать пять, и он искренне не понимал, о чём я.

— Может, ещё ту дверь возьмём? — Млякс сидел на заборе и руководил. — Хорошая дверь. Дубовая.

— Она весит килограммов тридцать.

— А ты по частям.

— Дверь. По частям.

— Ты же учёный. Распили наукой.

К моменту, когда таймер дошёл до нуля, у меня была вязанка досок, перетянутая бельевой верёвкой с того самого турника. Верёвку я, каюсь, взял без спроса — вместе с прищепками. Если хозяин белья выжил, я должен ему верёвку, прищепки и объяснение, которому он не поверит.

[Вход в Пристанище доступен.]

[Открыть?]

— Да.

На стене гаража проступил контур двери — рыжим, тонко, как будто кто-то с той стороны вёл раскалённой проволокой. Дверь открылась в темноту, из темноты потянуло знакомой сыростью и серой. Я подхватил вязанку и шагнул.

[Перенос ресурсов: 5,0 кг из 5,0 кг. Принято: доски, 5,0 кг.]

[Отклонено: 11,3 кг.]

За спиной глухо стукнуло: две трети моей вязанки аккуратно легли на пол гаража, отрезанные, как ножом. В руках осталась жалкая охапочка.

— Пять кило, — сказал я, стоя в тёмном зале Пристанища с охапкой дощечек, как первоклассник с гербарием. — Четыреста нужно. Я бобёр. Я официально бобёр с ипотекой.

— Бобры — уважаемые звери, — сказал Млякс, просачиваясь следом. — Строят, копят, не крутят. Тебе есть чему у них поучиться.

Зал встретил нас, как в прошлый раз: рёбра свода, тусклые рыжие светильники — каждый пятый, — терминал-стела с рычагом в дальнем конце. Кусок падальщика, стартовый паёк, лежал у стены, где я его оставил, и уже начал осыпаться пеплом.

— О, — оживился Млякс. — Дозревает.

— Что значит «дозревает»?

— Полежит ещё сутки — весь в пепел уйдёт. Мясо молодое было.

— Ты говорил, это еда.

— Это и еда, и вклад. Редкое сочетание. У вас такого нет.

Я на всякий случай собрал, что насыпалось: [Получено: пепел — 4]. Не хватало ещё, чтобы паёк пропадал.

Пятьдесят восемь пепла. Я подошёл к терминалу, и меню развернулось само — узнало хозяина.

[Постройка: Дом (базовый). Сборка: древесина — 400 кг (внесено: 5), металл — 60 кг, пепел — 500.]

[Или: портальная крутка — 200 пепла. Шанс выпадения Дома: есть.]

— «Шанс есть», — сказал я. — А процент?

— Проценты пишут там, где хотят, чтобы ты посчитал и ушёл, — сказал Млякс. — У нас пишут «шанс есть». Это честнее: сразу ясно, что тебя разводят, но сердце всё равно верит.

— Двести пепла. Двадцать падальщиков.

— Или два хороших демона. Или один рейд. Или...

Он не договорил. Его согнуло.

Не так, как обычно. Обычно выдача выглядела как короткий приступ кашля с призом в конце. Сейчас Млякса сложило пополам, шерсть на загривке встала дыбом, хвост вытянулся струной, и звук он издал такой, будто из него выходило что-то, с чем он был категорически не согласен.

На чёрный пол Пристанища выкатился шар.

Чёрный. Не тёмный, не графитовый — чёрный, как дыра в мире. Швы на нём светились тусклым багровым, и свет этот не освещал ничего вокруг, даже пол под шаром.

Млякс отполз от него на всех четырёх — быстро, не отрывая взгляда, — и упёрся спиной в мою ногу.

— Млякс. Что это?

— Чёрная. — Голос у него был тонкий и трезвый, безо всякого ларька. — Хозяин, я её не выдавал.

— В смысле? Она из тебя выпала.

— Я. Её. Не выдавал. Чёрные не заказывают. Чёрные приходят сами. К тому, кого выбрали.

Шар качнулся — сам, без причины, на ровном полу — и замер швами ко мне. В воздухе над ним проступили строки. Багровые.

[Чёрная капсула.]

[Адресат: Артём Ильин, первый пользователь Земли.]

[Отказ: невозможен.]

[Самовскрытие через: 01:00.]

[00:59.]

— Млякс, — сказал я, не отводя глаз от шара. — Быстро и по делу. Что бывает в чёрных?

— Сильное. — Он сглотнул. — Сильное и с ценой. Всегда с ценой.

— С какой?

— Узнаешь, когда заплатишь.

[00:54.]

[00:53.]

Я смотрел, как тают секунды над шаром, который нельзя не вскрыть, в базе, из которой меня через двадцать пять минут выбросит неизвестно куда, — и единственный вопрос, который имел сейчас значение, звучал просто:

что эта штука попросит взамен?

Глава 4

— Отойди от неё! — Млякс тянул меня за штанину обеими лапами, упираясь всеми когтями в пол, и волок с такой силой, что я реально ехал по камню. — Дальше! Ещё дальше!

[00:03.]

— Ты сказал, отказ невозможен!

— Отказ невозможен! А стоять рядом — добровольно!

[00:02.]

— Если она сейчас рванёт...

— Она не рванёт! Чёрные не взрываются! Наверное! Я их два раза в жизни видел, оба раза — убегая!

[00:01.]

[Самовскрытие.]

Чёрный шар не взорвался. Он сделал хуже: раскрылся беззвучно, как зрачок, и из него вверх потянуло тонкую струю багрового дыма. Дым не рассеивался. Дым встал в воздухе столбом, развернулся плоскостью, и на плоскости, строка за строкой, начал проступать текст. Красивым шрифтом. С завитушками.

Я такой шрифт видел один раз в жизни — на грамоте «За вклад в развитие отечественной науки», которую мне вручили вместо обещанной надбавки.

[Персональное предложение.]

[Только для первого пользователя Земли.]

[Кредитная линия «Первый шаг».]

— Кредитная... — начал я.

— Нет, — сказал Млякс.

[Сумма: 1000 пепла. Немедленно.]

[К возврату: 2500 пепла.]

[Срок: 7 суток.]

[Взыскание: неотвратимо.]

— Млякс.

— Нет. Нет, нет и нет. — Он выпустил мою штанину, обежал дымную плоскость по дуге и встал между мной и текстом, что при его росте выглядело как попытка заслонить собой рекламный щит. — Хозяин. Послушай меня один раз в жизни. У нас этим детей пугают. Не темнотой, не охотниками — этим. «Будешь плохо себя вести — подпишешь кредит».

— Процент грабительский, — согласился я. — Сто пятьдесят за неделю.

— Причём тут процент?! Ты слово «взыскание» видел?

— Видел. А кто взыскивает?

— Взыскатель.

— Какой взыскатель?

— Неотвратимый.

— Это эпитет?

— Это должность!

Дымный текст терпеливо висел. Я подошёл ближе — Млякс издал звук умирающего чайника — и посмотрел под основные условия. Правильно посмотрел: там, внизу, бледнее основного текста, шёл мелкий шрифт. Мелкий шрифт есть везде, где есть деньги. Это константа поустойчивее гравитационной.

[П. 4. Досрочное погашение: разрешено. Без снижения суммы возврата.]

— Ну естественно.

[П. 7. Частичная оплата не приостанавливает взыскание.]

— Кто бы сомневался.

[П. 11. При невозможности взыскания пеплом взыскание производится иным имуществом должника.]

— Млякс. Что у меня есть из имущества?

— Ложка, — начал загибать когти Млякс. — Носок. Халат. Табурет остался в лаборатории, спишем. Пристанище...

— Пристанище?!

— А ты думал. Оно записано на тебя. Всё, что записано, — то и имущество. У нас один так базу проиграл. Целую базу, хозяин, с гарнизоном. Гарнизон, кстати, до сих пор служит — просто уже другому. Им, говорят, даже больше нравится: кормить стали по графику.

[П. 14. Взыскатель при исполнении имеет право на вежливое обращение.]

— Это как понимать?

— Буквально. Один должник обозвал Взыскателя. Не заплатил за это ничего дополнительно, но Взыскатель теперь рассказывает эту историю на каждом взыскании. Сорок минут. С паузами. Все просят: лучше заберите что-нибудь.

Под пунктами проступила строка помельче:

[Предложение действительно: 09:41.]

[Решение о подписании — добровольное.]

А в углу зрения, наискосок от кредитных завитушек, висело моё расписание на ближайшую жизнь:

[До выброса: 19:12.]

И вот тут я почувствовал, как две системные строки складываются в клещи. Через девятнадцать минут меня выбросит из Пристанища в случайную точку в радиусе десяти километров. Точку, где сейчас ночь, пожары и твари с шеями-локаторами. Аварийного полога больше нет — его труху я вытряхнул из кулака ещё во дворе. Если выбросит в небо — всё, финита, некролог: «трижды доктор наук, разбился, помолодев».

Выброс отменяется, если есть Дом. Дом — это портальная крутка, двести пепла. У меня пятьдесят восемь.

— Млякс. Посчитай мне вероятность выброса в открытое небо.

— Никто её не считал...

— Ты демон или где? Прикинь.

Млякс страдальчески пошевелил ушами.

— Город плотный. Дворы, крыши, улицы... Ну, одна из двадцати. Может, из пятнадцати.

— То есть я бессмертен девятнадцать раз из двадцати.

— Приятная формулировка. На надгробиях хорошо смотрится.

Я ещё раз перечитал условия. Тысяча сейчас. Две с половиной через неделю. Взыскание неотвратимо. Классика: банк всегда выигрывает, казино всегда выигрывает, а демоническая система, судя по всему, объединила лучшие практики обеих индустрий.

С другой стороны, за сегодняшнюю ночь я заработал шестьдесят с лишним пепла, почти не выходя из состояния паники. Гончая — двадцать шесть. Охотники ходят с гончими, значит, где охотник — там полтинник минимум. Порталы, по словам Млякса, дают ещё больше. Две с половиной тысячи за семь суток — это не подвиг. Это план продаж.

— Хозяин. — Млякс смотрел на меня снизу, и голос у него был непривычно тихий. — Я серьёзно. Я видел одного, который подписал. Давно, ещё в Пределе. Мелкий счетовод, хотел выкупить себе хвост длиннее.

— И что с ним стало?

— Ничего. Он выплатил.

— Так а страшное-то что?

— Страшное — как он выплачивал. Он за шесть суток сделал то, на что у него ушла бы вечность. Он спал стоя. Он грыз всех. Он стал лучшим счетоводом трёх колец. — Млякс поёжился. — Кредит не наказывает, хозяин. Кредит выясняет, кто ты, когда у тебя нет выбора. У нас говорят: хочешь узнать демона — дай ему в долг.

— У нас тоже так говорят.

— Вот. А теперь подумай: эта штука пришла к тебе сама. Через час после того, как система подарила тебе молодость. Тебе не кажется, что тебя ведут по этапам? И ещё одно, бесплатно, как другу: чёрные не приходят к нищим новичкам. Чёрные присылают тем, за кем смотрят. Кто-то решил, что ты дозрел до кредита, хозяин. Я бы на твоём месте думал не «подписывать или нет». Я бы думал — кто решил.

Кажется, подумал я. Ещё как кажется. Сначала бесплатный выигрыш, потом выигрыш побольше, потом первый кредит — я читал про эту воронку в статьях по аддиктологии, я сам показывал эти графики студентам. Дофаминовая лесенка, по которой клиента заводят наверх, где уже ждёт касса.

Проблема была в том, что лесенку строили под меня, а выброс — через восемнадцать минут. Иногда понимать, что тобой манипулируют, и иметь альтернативу — это два разных удовольствия.

— Подписываю, — сказал я.

— Ну конечно, — сказал Млякс.

[Подтвердите подписание.]

[Требуется: капля крови.]

— Серьёзно? Кровь? У вас там что, нотариусы девятнадцатого века?

— Кровь — это подпись, которую нельзя подделать, — с достоинством ответил Млякс. — Ваши закорючки на бумаге — вот это несерьёзно.

Я поискал глазами, обо что уколоться, вспомнил, что стою в пустом зале, и решил вопрос по-простому: прикусил костяшку пальца. Больно, негигиенично, зато в полевых условиях. Капля сорвалась и, не долетев до пола, втянулась в дымную плоскость.

Текст вспыхнул, свернулся в точку и исчез. Чёрный шар рассыпался пылью — даже пепла не оставил, жмот.

[Кредит «Первый шаг» оформлен.]

[Зачислено: пепел — 1000.]

[Долг: 2500. Осталось: 6 суток 23:59:51.]

Счётчик долга не погас. Он отъехал в угол зрения — в противоположный от таймера выброса — и остался там. Висеть. Тикать. Я моргнул: висит. Закрыл глаза: сквозь веки, конечно, не видно, но я его чувствовал, как чувствуешь незакрытую дверь за спиной.

— Он теперь всегда тут?

— Всегда, — подтвердил Млякс. — До последней монеты. Это называется «напоминание о взятых обязательствах».

— Это называется «коллекторские звонки в мозг».

— О, тебе понравится вторая функция. Он умеет вздыхать.

— Что?

Счётчик долга вздохнул. Тихо, укоризненно, прямо в середину головы — так вздыхает бухгалтерия, когда приносишь авансовый отчёт за прошлый квартал. У нас в институте так вздыхала Тамара Павловна. Тамару Павловну боялся даже ректор. Ректора боялась даже комиссия. Пищевая цепочка страха, и на вершине её — вот этот звук.

— Ненавижу, — сказал я.

— Привыкнешь. К третьим суткам должники начинают с ним разговаривать.

— А он отвечает?

— Вздыхает.

[До выброса: 16:40.]

Так. Работаем. Тысяча пятьдесят восемь пепла на счету. Портальная крутка — двести. Я подошёл к терминалу, и меню развернулось навстречу — уже почти по-свойски.

[Портальная крутка: 200 пепла.]

[Возможные награды: базовые постройки, якоря, зоны, проходы.]

[Шанс выпадения Дома: есть.]

— «Есть», — повторил я. — Ну что, Млякс. Момент истины.

— Дёргай сам. — Он отошёл к стене и сел там с видом родственника у операционной. — Распределитель не должен касаться круток клиента. Конфликт интересов.

— У тебя есть этика?

— У меня есть инструкция. Этика — это её человеческое название.

Я взялся за рычаг. Рычаг был тёплый и лёг в ладонь так удобно, что это само по себе следовало считать предупреждением. Я потянул.

Терминал зажужжал. Внутри стелы что-то завращалось, разгоняясь, — с тем самым нарастающим стрекотом, на который у половины млекопитающих завязан ориентировочный рефлекс, а у людей ещё и кошелёк. Стрекот дошёл до верхней ноты, оборвался, и в лоток у подножия стелы выкатилась капсула. Большая, с арбуз, полосатая — рыжее с чёрным.

[Минус 200. Баланс: 858.]

Швы разошлись.

Посреди зала, с глухим стуком встав на все четыре опоры, материализовалась будка. Обычная будка охранника — метр на метр, окошко, дверца, козырёк, облупленная синяя краска и след от сорванной таблички. Внутри виднелся табурет.

[Получено: Будка охранная, 1 шт.]

[Описание: будка. Охранная. Пустая.]

Мы помолчали.

— Это не Дом, — сказал я.

— Это будка, — согласился Млякс.

— Мне нужен Дом.

— А выпала будка. В этом суть жанра, хозяин: нужен Дом — выпадает будка. Зато смотри, какой козырёк.

— Зачем мне будка, Млякс?

— Поставишь охранника.

— У меня нет охранника!

— Уже есть будка. Полдела сделано.

Я обошёл будку кругом. Заглянул в окошко. Внутри, кроме табурета, обнаружился гвоздь в стене и на гвозде — журнал. Настоящий, в картонной обложке, разбухший от времени. Я вытащил его через окошко и открыл. Страницы были расчерчены на графы, и в графах, столбиком, шли записи на демоническом — угловатые значки, похожие на следы птицы, которая сильно нервничала.

— Что тут написано?

Млякс вскарабкался мне на плечо и заглянул.

— «Смена сдана. Происшествий нет». — Он полистал когтем. — «Смена сдана. Происшествий нет». «Смена сдана. Происшествий...» — о, вот: «происшествие: приходил неизвестный, спрашивал дорогу. Дорогу не показал. Бдительность проявил».

— Сколько лет записям?

Млякс понюхал страницу, чихнул, понюхал ещё.

— Четыреста. Плюс-минус. По чернилам — из желчи мокрицепса, такими уже лет триста не пишут, дорого стало.

— И где сам охранник?

— Судя по последней записи... — он перевернул журнал к свету. — «Смена сдана». И всё. Принята не была.

Мы оба посмотрели на пустой табурет. Есть в казённой мебели особый талант: она умеет стоять так, что понятно — человек вышел на минутку. Или демон. Четыреста лет назад.

— Журнал оставь, — сказал Млякс. — Хорошая вещь. Дисциплинирующая.

[До выброса: 12:05.]

Я посмотрел на счётчик, на будку, на рычаг. Внутри, в том самом отделе «ну вдруг», уже вовсю работал маленький злой бухгалтер: восемьсот пятьдесят восемь минус двести — шестьсот пятьдесят восемь, на долг это не влияет, долг всё равно две с половиной, а ночевать в небе — влияет на всё...

Я дёрнул второй раз.

Стрекот. Разгон. Верхняя нота — я поймал себя на том, что не дышу, и мысленно отметил себе на будущее: вот так, Артём Ильич, это и работает, поздравляю, у тебя все симптомы по учебнику, страница сорок семь.

Капсула выкатилась. Большая. Не полосатая — коричневая, в цвет хорошей глины.

[Минус 200. Баланс: 658.]

Швы разошлись, полыхнуло тёплым, и дальний угол зала занялся стройкой. Именно занялся: из ничего, слой за слоем, как на ускоренной съёмке, собрался фундамент из тёмного камня, на нём — стены из бруса, крыша, труба, крыльцо в две ступени, дверь с косым окошком. Пахнуло свежей стружкой. Что-то щёлкнуло, в окнах затеплился жёлтый свет.

Посреди демонического зала, под сводом из рёбер, стояла изба. Обыкновенная деревенская изба — у бабки в Вязниках такая была, только у бабкиной наличники резные, а тут голые косяки. Базовая комплектация. Наличники, надо полагать, шли отдельной круткой.

[Получено: Дом (базовый), 1 шт.]

[Жилая постройка установлена.]

[Лимит пребывания: снят.]

[Плановый выброс: отменён.]

Таймер в углу зрения мигнул и погас. Просто погас. Я стоял и смотрел на пустое место, где он тикал, и чувствовал, как разжимается что-то между лопаток — мышца, о которой я до этой секунды не знал.

— Дом, — сказал Млякс с непонятной интонацией.

— Дом, — подтвердил я.

— Со второй крутки. Дом со второй портальной крутки. — Он подошёл к крыльцу, потрогал лапой ступеньку, отдёрнул. — Настоящий. Хозяин, я тебе как специалист скажу: люди в среднем выбивают Дом с двадцатой. Есть статистика. Грустная, как всё у нас.

— Система вкладывается, — напомнил я.

— Вот это меня и греет. И пугает. Одновременно. Как твоя изба.

Изба внутри оказалась честной: одна комната, печь — холодная, но настоящая, — стол, лавка, топчан с тюфяком, полка. Я первым делом сунул в печь свои пять килограммов досок — все, что накопил на четырёхсоткилограммовый дом, который мне больше не был нужен, — и понял, что поджечь их нечем. Спичек в базовой комплектации не значилось.

— Млякс. Ты огнём дышишь?

— Я похож на печку?

— Ты демон.

— Я демон-распределитель! Мы дышим входящей корреспонденцией! — Он подумал и добавил с достоинством: — Могу искру когтем о камень. Но за это обычно благодарят.

Искру он высек с третьего раза, стружка занялась, и через пять минут в печи горели мои строительные накопления, а по избе пошло живое тепло. Горели, между прочим, отлично. Никогда ещё несостоявшаяся ипотека не приносила столько простой человеческой радости.

На полке стояла кружка. Одна. Глиняная. Я взял её в руки и почувствовал странное: это была первая вещь за всю ночь, которая ничего от меня не хотела. Не тикала, не светилась, не предлагала кредит. Кружка. Просто кружка.

Я поставил на полку рядом ложку из серой капсулы. Натюрморт «Начало империи».

— Носок туда же положи, — посоветовал Млякс от двери. — Для полноты хозяйства.

— Носок — это текстиль. Текстилю на полке не место.

— О, обживаешься. Быстро вы, люди.

Я сел на лавку. Лавка скрипнула — по-настоящему, деревом. Снаружи, за стенами избы, был чёрный зал с рёбрами, за залом — межмировая тьма, в тьме — долг на две с половиной тысячи, город в огне, охотник, у которого я в списке невыполненных задач, и Вельфей, у которого я в списке личных оскорблений. Внутри была лавка, кружка и тюфяк.

— Млякс. А еда в этой лотерее бывает?

— В серых — бывает. Консервы, сухари, крупа. Ваша, человеческая, со складов затянутая.

— А вода?

— Колодец надо. Модуль такой, «Колодец», в портальных попадается... — он увидел моё лицо и вскинул лапы: — Не сегодня! Даже не думай! Баланс береги, должник!

Счётчик долга одобрительно вздохнул.

— И вот так теперь всегда? — спросил я.

— Шесть суток, двадцать три часа, — подтвердил Млякс. — Но у меня хорошая новость: я знаю, где брать пепел. Плохая: там, где его берут, обычно кто-то уже стоит и тоже его берёт.

Он не договорил, потому что терминал в зале коротко взвыл — я такого звука у него ещё не слышал, — и по стенам, по всем сразу, пробежала рыжая рябь, как по воде от брошенного камня.

[Внимание.]

[К точке привязки входа приближается существо.]

[Ранг: B.]

[Идентификация: демон-охотник.]

[Цель существа: точка входа.]

Мы с Мляксом посмотрели друг на друга.

— Дверь на стене гаража, — сказал я. — Он нашёл дверь.

— Нашёл, — согласился Млякс. Уши у него легли назад. — Учуял привязку. Я же говорил: охотники не любят упускать.

— Он может войти?

— Дверь владельца чужим закрыта. Но дверь — это привязка, а привязку можно выгрызть. Не зубами — терпением. Сутки, двое — выгрызет, и тогда у тебя в прихожей будет двести килограммов обиды с руками-скальпелями.

— А дверь? Дверь можно... перевесить? Открыть в другом месте, а эту бросить?

— Раньше — можно было: пока лимита не снял, вход открывался там, где ты стоишь. Помнишь, на стене гаража? Ты там СТОЯЛ, вот она там и прорисовалась. А теперь у тебя Дом, хозяин. Жилая привязка. Дверь зафиксирована к месту последнего входа намертво — это и есть твой адрес.

— И что, никак?

— Ритуал переноса привязки. Пять тысяч пепла и сутки без двери вообще.

— У меня шестьсот.

— Вот поэтому во всех мирах недвижимость начинается с одного и того же вопроса: «а что у нас с районом». А у тебя с районом теперь двести килограммов с руками-скальпелями.

— А выйти мы можем?

— Можем. Прямо в него.

Я встал с лавки. В новом доме, в котором я не успел посидеть и пяти минут, стало тихо-тихо — только счётчик долга тикал в углу зрения, и где-то там, за межмировой прослойкой, в ночном гараже, кто-то большой и терпеливый начал скрести когтем по рыжему контуру моей двери.

Скрежет я не слышал. Я его чувствовал — как чувствуешь бормашину через два кабинета.

— Млякс, — сказал я. — Сколько, говоришь, пепла дают за охотника?

Млякс медленно повернул ко мне голову.