Полная версия
11.2.1 БРОСИВШИЙ ВЫЗОВ
Студент биофака МГУ Юрий Милославский очень не любил свою фамилию. Ну, в самом деле – достало же, что все школьные годы его дразнили не иначе, как «князем Милославским!» Поэтому при первой возможности Юрий сделался не столь эффектно и аристократично звучащим Валовым – что не помешало ему войти в историю.
Зато весьма звучно называлась первая студенческая самодеятельная бит-группа, в состав которой он влился в 1965 году – ЧЕЛЛЕНДЖЕРС. Это - от английского «вызов, совершение какого-либо действия на спор».
Музыку он полюбил ещё в детстве, благодаря звучавшим у него дома – в типичной московской послевоенной коммуналке, трофейным патефонным пластинкам, которых у простых советских граждан в силу известных исторических обстоятельств завелось видимо-невидимо. Это была первая встреча со звуками, которых невозможно услышать в эфире советского радио, и никакие кампании борьбы с низкопоклонством перед Западом уже не могли убить интереса к джазу и зарубежной эстраде, идеально совпадавшего с ритмом времени, со светлыми надеждами на будущее, с самой юностью. А потом пришла пора битломании, и у Юрия быстро нашлись единомышленники, с которыми удалось сколотить один из первых рок-ансамблей. В состав ЧЕЛЛЕНДЖЕРС помимо него вошли Николай Воробьев (гитара, вокал), Ярослав Кеслер (бас), Александр Жестырев (ударные). Основу репертуара коллектива составляли любимые англоязычные хиты, соседствовавшие с собственными первыми сочинениями – наверное, очень наивными, хотя написанная в декабре 1965-го учившимся на химфаке Кеслером баллада «Белый Снег За Окном», уже выглядела вполне зрелым и оригинальным образцом романтической лирики.
Университетское начальство, в принципе, не было против того, чтобы в стенах их учебного заведения существовала рок-н-ролльная самодеятельность – так называемая «оттепель», создававшая если не тепличные, то более-менее сносные условия для творческого самовыражения молодёжи, хоть и подходила к концу, но пока что ещё мало кто чувствовал какие-то изменения. Единственное, что было поставлено ребятам в упрёк – иностранное название, которое следовало как можно скорее сменить на что-нибудь более родное. Немного поразмыслив, начинающие музыканты решили назваться РЕБЯТАМИ, что им же самим совершенно не понравилось, но, видимо, более умных слов в тот момент в голову не пришло.
Вместе с названием немного трансформировался и состав. В апреле 1967-го на место выбывшего Кеслера на роль ритм-гитариста был приглашён Вячеслав Малежик, учившийся с Валовым в одной школе в одно время, но в разных классах и потому лично с ним не знакомый. Первую встречу, переросшую в совместную импровизацию, Малежик в своих мемуарах много лет спустя опишет так:
«На следующий день я отправился на улицу Герцена и у неприметного входа в здание юридического факультета в 19.00 я увидел знакомую по школе физиономию Юрия Михалыча Валова, который в школе носил красивое прозвище «Князь» (Милославский же). Мы сдержано поздоровались и пошли сразу же в какое-то подвальное помещение, откуда громко доносились громкие звуки бас-гитары и барабанов. Приятный голос, усиленный ламповым аппаратом на хорошем английском языке очень прилично пел битловскую песню «Run for your life». Я ещё никогда не слышал вблизи ударной установки, живой бас-гитары и певца, поющего в микрофон. Вернее, все это я слышал, но, чтобы ТАК близко и мощно - не слышал. Меня всё это впечатлило и очень захотелось, чтобы эти парни пригласили меня играть вместе с ними.
- Знаешь, - сказал Валов, - я много о тебе знаю, но, странно, мы как-то не пересекались, и я ни разу не слышал как ты поешь.
- Вот щас и послушаешь, сказал басист-вокалист, симпатичный парень среднего роста, упакованный в вельветовые джинсы, которые на нем сидели как влитые (хотя слово «джинсы» ещё не привилось тогда даже в студенческой среде).
- Клиф, - ухмыльнулся Валов, - ты его до смерти испугаешь.
- Вот и хорошо, заодно посмотрим, как он держит удар. Расчехляй гитару. Как зовут-то тебя, гитарист?
- Вячеславом, - ответил я, расчехляя гитару. Гитара у меня была шестидесятирублевая, нарядная, но без звукоснимателей и, в общем-то, не годилась для игры в биг-бите.
- Так,- сказал тот, кого величали Клифом, - доски (гитара без акустической деки) у тебя нет, придётся удивлять нас своим вокалом.
- Ну, лучше, чем я умею, я не спою.
- Да, тебе трудно будет - тебе надо спеть не хуже, чем Кеслер. Как аранжировщик Кису ты все равно не переплюнешь, а петь - попробуй!
- А что спеть? - спросил я.
- Пожалуй, бардов и советскую песню петь не надо, - молвил басист, - а на тлетворном английском - давай, нам сказывали, что умеешь...
Я сыграл и спел «All my loving» и практически, не останавливаясь, запел «I saw her standing there». Ребята внимательно меня слушали, а барабанщик даже подхлопывал мне на вторую долю. Когда я во второй песне запел припев, Клиф запел снизу второй голос, и я был поражен насколько это было похоже на то, что я слышал у битлов.
- Очень даже складненько получается, - сказал тот, который спел партию Леннона в нашем песнопении. - А если учесть, что мы никогда вместе не пели, то просто здорово.
- А как вас зовут, парни? - спросил я, дослушав похвалу в свой адрес.
- Так, я - Николай Воробьев, а барабанщик у нас - Шура Жестырев.
- А «Клиф» - это что?
- «Клиф», - встрял в разговор Валов,- это его кличка. Он любит Клифа Ричарда больше, чем Элвиса и поёт песни Клифа лучше, чем сам Клиф.
- Не гони, Юрок… Так, - обращаясь ко мне, продолжил Воробьев - подстройся и попробуем спеть «Run for your life». Слышал такую?
- Слышать - слышал, но не вслушивался.
- У нас Шура в припеве поёт верхний голос, а ты спой терцию над моим голосом. Вот я тебе написал текст, гармония простая: единственно вступление играешь один, задавая нам всем темп.
Воробьев спел мой голос, попросил меня повторить его и, когда понял, что я запомнил его, позвал Шуру и мы спели трёхголосье.
- А с тобой звучит даже лучше, чем с Кеслером.
Я молча выслушал комплимент и ждал, что же будет дальше. А дальше ребята надели на плечи гитары, Жестырев сел за установку и мне сказали, чтобы я сыграл вступление к первой моей песне с настоящими музыкантами. Получилось сыграть вступление с третьего раза, а когда вступили все, я с трудом сдержал эмоции, чтобы не закричать от восторга. И получилось!!! Потом мы сыграли «А hard day’s night» и «Hippy shake». Я был одновременно участником группы и невольным зрителем. Может быть от музицирования большего кайфа я впоследствии не испытывал никогда.»»
Малежик отлично вписался в состав и даже получил право солировать в трёх битловских песнях – «Girl», «Boys», «I Wonna Be Your Man» . Давали ему попеть и свои первые сочинения, которые явно были слабее песен, сочиняемых соратниками, но почему-то очень нравились девушкам. Едва только РЕБЯТА обкатали программу на столичных студентах, как настало лето, и группу университетский профком отправил под Анапу в Джемете - разнообразить культурную жизнь молодёжного спортлагеря. Там музыканты стали местными суперзвёздами. Обитатели лагеря были рады, что у них на танцах звучит живьём модная бит-музыка, лагерное начальство было довольно написанным по его заказу Малежиком гимном «Встань Поутру». Квартет же успевал и наслаждаться отдыхом, и репетировать, предчувствуя, что после возвращения в Москву появится много новой работы. Увы, звездный час продолжался недолго. Валов непонятно где подхватил желтуху, слег и был срочно отправлен домой в столицу. Остаток каникул РЕБЯТА доигрывали уже с Сергеем Корякиным – приятелем, прихваченным с собой на юг в качестве технического работника, неплохо владевшим гитарой, но с ролью именно соло-гитариста не справлявшимся. Они думали, что замена будет временной, что Юрий снова вернётся к ним, но так и не дождались его возвращения. Через пару лет, вновь объединившись с Кеслером, они превратятся в легендарную МОЗАИКУ.
А у Валова между тем начиналась совсем другая жизнь. В сентябре 1967-го он познакомился с учившимся на филологическом факультете Сергеем Дюжиковым, о котором уже давно говорила вся битломанская тусовка как о чуть ли не единственном человеке, умеющем виртуозно играть на гитаре рок-н-роллы Чака Берри. Сергей был сыном офицера советской армии – лётчика, в годы войны перегонявшего американские самолёты с Аляски, с детства привык к кочевой жизни и умело преимуществами этой жизни пользовался. Когда его семья оказалась в Измаиле, он смог смотреть программы румынского телевидения, которое, не в пример нашему, бывало щедро и на показ западных исполнителей, да и творчеством профессионалов из стран «демократического» лагеря радовало не реже. Было у кого поучиться, к чему прислушаться! Поступив в университет, Дюжиков в 1966 году вместе с басистом Виктором Дегтярёвым и барабанщиком Вячеславом Донцовым - студентами биофака, создал группу СКИФЫ, стиль которой заметно отличался от всего битового мейнстрима, царившего на пока что только зарождающейся отечественной рок-сцене. Во-первых, упор делался на инструментальную музыку, что для самодеятельных команд, в большинстве своём очень плохо владевших инструментами, уже казалось чем-то из ряда вон выходящим. Во-вторых, Дюжиков тяготел сам к тяжёлому британскому белому блюзу и своих товарищей тянул в ту же сторону, превращая коллектив в местный аналог CREAM. Лидером Сергей был жёстким, требовавшим, чтобы кавер-версии ничем не отличались от западных оригиналов. Сам же он мог при полном отсутствии информации разгадывать секреты технических приёмов, применяемых его кумирами и повышал собственное мастерство такими темпами, что другие музыканты не могли угнаться следом. В результате группа постоянно испытывала проблемы с барабанщиками, менявшимися довольно часто - пока ударными не занялся Дегтярёв. Альянс с пришедшим из СЛАВЯН Александром Градским тоже не сложился – тот, будучи таким же неуживчивым эгоцентриком, решил, что лучше будет построить с нуля свой проект, в котором можно царствовать единолично и отправился собирать своих СКОМОРОХОВ.
Валова СКИФЫ позвали к себе как раз тогда, когда он, отлежав два месяца в больнице, сидел дома, бренчал на гитаре и откровенно скучал. Как оказалось, он уже давно мечтал переключиться на какую-нибудь более тяжёлую музыку, так, что приглашение подоспело весьма кстати. Популярность группы к тому моменту уже выросла настолько, что ребятам приходилось играть не только на танцах в фойе актового зала МГУ, но и в ДК различных предприятий – особенно их порадовал концерт на пивном заводе. Имелся и опыт участия в конкурсе студенческой самодеятельности, проходившем на стадионе в Лужниках в декабре 1966 года. (Любопытная подробность из эпохи ещё не до конца сдувшейся «оттепели» - на подобных вроде бы официозных мероприятиях не возбранялось исполнять композиции THE SHADOWS или THE VENTURES – особенно если одну из композиций торжественно посвятишь советским космонавтам!) Став лауреатами, СКИФЫ были приглашены на новогоднюю вечеринку, устроенную райкомом комсомола для чилийской делегации, где погуляли на славу и заявили о себе, можно сказать, уже на международном уровне. Но самый звёздный час ждал их впереди.
Вместе с Валовым группа, попавшись на глаза режиссёру Георгию Натансону, дебютировала в кинематографе – в мелодраме «Ещё Раз Про Любовь», где присутствует достаточно длинная и хорошо запоминающаяся сцена танцев в кафе. Музыканты даже утверждают, будто их появление на экране спровоцировало сумасшедшую популярность СКИФОВ, сравнимую только с битломанией. На самом деле так, наверное, показалось только им. Фильм действительно сделался лидером отечественного проката в 1968 году и вывел в разряд звёзд первой величины и автора сценария - писателя Эдварда Радзинского, и дуэт исполнителей двух главных ролей – Александра Лазарева и Татьяну Доронину, а песенка Александра Флярковского на стихи Роберта Рождественского «Солнечный Зайчик» в доронинском исполнении мгновенно превратилась в бардовский хит всех времён. А вот СКИФЫ не были указаны даже в титрах. Кроме того, на съёмках их реальный состав «усилили» несколькими статистами, только имитировавшими игру на инструментах, а в процессе озвучки ещё и вклеили в энергичный сёрф-битовый инструментал партию духовых – так, что звучание стало напоминать, скорее, оркестр Джеймса Ласта. Впрочем, сам по себе факт съёмок рок-группы в кино для того времени был неожиданным. Если собрать все подобные эпизоды, оставшиеся нам от 60-70х, вряд ли наберётся больше пятнадцати минут.
Настоящие концерты СКИФОВ, не увековеченные на киноплёнке, всегда носили скандальный характер. Музыканты первыми научились использовать фузз, и их здоровая агрессия легко передавалась залу и становилась уже нездоровой - так, что администрация ДК, в которых проходили выступления, грозилась вырубить электричество и выгнать всех вон. Грубость музыки иногда подчёркивалась и внешним видом музыкантов, по слухам иногда выходивших на сцену в звериных шкурах. (Как тебе это, «Greenpeace»?!!!) И всё же никакой эпатаж не мог отвлечь внимание слушателей от главного – от высокого профессионализма участников группы, который вскоре оказался востребован и на официальной эстраде. Сначала к СКИФАМ обратился за помощью в записи фонограмм новых песен композитор Давид Тухманов, начинавший экспериментировать с рок-музыкой, затем его примеру последовал и Полад Бюль-Бюль Оглы, с которым была записана совместная песня «Тар И Квартет Гитар». В сознании большинства советских меломанов Бюль-Бюль Оглы как будто не имеет ничего общего с рок-культурой, и даже его альянс с группой ИНТЕГРАЛ и Алексеем Дидуровым, случившийся в начале 80-х на съёмках фильма «Не Бойся, Я С Тобой!» кажется чистой случайностью. Однако в молодости популярный азербайджанский певец так же фанател от THE BEATLES, как и тысячи его английских, американских, русских ровесников, более того – задумывался, как бы отразить это увлечение в собственном творчестве. И додумался-таки, соединив твист с мугамом, а в хор электрогитар вписав популярный во многих регионах Кавказа и средней Азии струнный инструмент тар. Получилось хоть и не столь волшебно, как у Джорджа Харрисона с ситаром в альбоме «Revolver», но, по крайней мере, весело. А, главное, кажется, ещё ни одна из наших бит-групп не использовала восточные мотивы - СКИФЫ тут опередили своё время лет на десять.
Дорвавшись до звукозаписывающей аппаратуры, группа решила воспользоваться случаем и записать в студии МВТУ им. Баумана что-то вроде магнитоальбома – хотя подобных слов ещё никто не придумал. К сожалению, проект не был доведён до конца – увековеченными на плёнке остались только четыре песни: «Годы Как Птицы», «Отпусти Меня», «Первый Час» и «Давай Забудем». Сейчас фонограммы, доступные всем желающим в интернете, являются уникальным документом своего времени. От большей части московского бита первой волны не осталось вообще ничего, кроме воспоминаний седовласых очевидцев о том, как это было круто, во что верится далеко не всегда. А Валов с Дюжиковым хоть как авторы и находились ещё в стадии наивного ученичества, но как исполнители уже давно знали и умели достаточно, чтобы зарабатывать себе на жизнь музыкой.
И выгодные предложения не заставили себя ждать. В 1969 году именно Валов подсказал ВЕСЁЛЫМ РЕБЯТАМ при записи дебютного миньона, как сделать песню «Алёшкина Любовь» одновременно и похожей на битловскую лирику, и настолько простой, чтобы её могли воспроизвести в любом дворе на лавочке провинциальные пацаны, выросшие совсем не на западной музыке. Руководитель ансамбля Павел Слободкин даже позвал Юрия присоединиться официально к составу, уже и без того перенасыщенному бывшими подпольными бит-звёздами, но тогда необходимость доучиться на юрфаке показалась более важной задачей. А в 1971 году всё трио уже не задумываясь о последствиях, влилось в состав ГОЛУБЫХ ГИТАР, в которых и проработало целых четыре года, исполняя на концертах отдельным блоком зарубежные рок-н-ролльные хиты. Голос Валова стал знаком самым широким массам любителей эстрады благодаря милой, но отдававшей чуть-чуть кабацкой эстетикой песенке «Ветер Северный», разошедшейся на виниле тысячными тиражами. Официально никаких СКИФОВ уже как будто не существовало, однако несколько раз трио всё-таки выступило сольно. В 1972 году Валов, Дегтярёв и Дюжиков вместе с барабанщиком СКОМОРОХОВ Юрием Фокиным, Сергеем Грачёвым, солистом группы ЛУЧШИЕ ГОДЫ и солистом группы ОРФЕЙ Леонидом Бергером создали специально для участия в фестивале эстрадной песни в Ереване группу с характерным названием СУПЕР. Триумфальные гастроли закончились небольшим скандалом, о чем вспоминал Андрей Макаревич в интервью Николаю Добрюхе для книги «Рок Из Первых Рук»:
А. Макаревич
…Появился армянский человек по имени Рафик, осененный идеей проведения концерта суперзвезд московского рока на сцене ереванского Дворца спорта — затея, по тем временам граничащая с безумием. Рафик составлял московскую сборную. Для этого в комнате номер 8 «Энергетика» устраивались прослушивания. (На нашем аппарате, разумеется. Нет, дураками мы не были - просто очень добрыми.)
Я втайне надеялся, что может случиться чудо и меня возьмут в этот сверхсостав. Хитрый Серега Грачев грел мою надежду, как мог, так как для прослушивания и репетиций был нужен наш аппарат и барабаны, которые мы к тому моменту купили для Фокина (волшебная коробочка!).
Наивность моя, видимо, не имела предела. В состав супергруппы вошли: вокал — Серега Грачев и Леня Бергер (потрясающий по тем временам вокалист, работавший в ресторане «Сосновый бор» и имитировавший Рэя Чарльза), барабаны — естественно, Фокин; гитара — Серега Дюжиков и бас — Витя Дегтярев.
С искрометным искусством Дюжикова я столкнулся годом раньше. Тогда, завороженный садистской манерой игры Стасика Намина, я предположил, что он играет на гитаре вообще лучше всех. На что скромный Стасик сказал, что он все-таки лишь второй в мире гитарист, а первый, безусловно, Дюжиков из «Скифов».
Стоит ли говорить, что на ближайшем же сейшене «Скифов» я уже торчал у сцены. Волшебное время потрясений! Дюжиков к тому времени был уже прилично знаком с творческой манерой Элвина Ли, а я еще слыхом не слыхивал ни имени его, ни музыки. Не надо забывать, что музыкальная информация попадала в нашу страну с трудом и не ко всем.
Итак, мы, затаив дыхание, сидели на репетициях суперсостава. Рафик притащил целый рулон отпечатанных (в типографии!) афиш. Мог ли кто-нибудь вообразить себе такое? Афиша просто кричала: «Суперзвезды рока! Все из Москвы!» Дальше шли фамилии. Мы так волновались, что провожали Грачева и Фокина в аэропорт. Помню, они опоздали почему-то на самолет, и Грачев в замшевом пальто бешено матерился, стоя посреди ночного взлетного поля, овеваемый ревущими турбинами авиалайнеров.
Артисты вернулись через три дня помешанные от счастья. Они рассказывали что-то невероятное. Про колоссальный аппарат, выставленный на сцене (два комплекта «БИГа»!), про ревущую толпу ереванских поклонников московского рока, про торжественный пронос артистов на руках от Дворца до гостиницы и т.д. Потом был суд над Рафиком, и участники супергруппы то и дело летали в Ереван давать показания…»
Так судьба впервые намекнула на то, что будущее не готовит никаких приятных сюрпризов. В конце концов, продавались СКИФЫ филармонической эстраде, втайне мечтая поднакопить денег на хорошую аппаратуру и отправиться в свободное плавание. Однако даже под покровительством такого пробивного руководителя, как Игорь Гранов, оказывается, нельзя было ни записать, ни тем более протолкнуть в эфир своих сочинений. Играть в одинаковых костюмах от Зайцева на самых престижных концертных площадках, иногда выезжать за рубеж – хотя бы в соцстраны и в дружественные страны третьего мира, конечно, тоже было круто – особенно когда и гонорары получаешь приличные, но при чём тут творчество? В 1974-м Валов подаёт документы на выезд в США. Дабы не создавать проблем коллегам, он уволился из ГОЛУБЫХ ГИТАР заранее, причём Гранов отнёсся к этому решению, скорее, с пониманием. Годы спустя в интервью Владимиру Марочкину Юрий так скажет о своей эмиграции:
«Просто возникло ощущение потолка. Мне стало казаться, что дальше двигаться стало уже некуда: потолок. Ведь хотя мы играли на гитарах, к РОК-Н-РОЛЛУ ЭТО НИКАКОГО ОТНОШЕНИЯ НЕ ИМЕЛО!»
11.2.2 ЧУЖОЙ СРЕДИ ЧУЖИХ
Имя ещё одного будущего эмигранта – Леонида Бергера, уже прозвучало несколькими абзацами выше. Пришло время перелистать страницы и его личного дела, чтобы понять, почему он был просто обречён на расставание с родиной.
Итак, Бергер Леонид Адольфович родился 2 октября 1946 года в Москве, в семье известного портного – еврея польского происхождения Адольфа Иосифовича Бергера. Интерес к музыке у мальчика проявился ещё в раннем детстве, но поначалу все попытки научить его игре на хоть каком-то инструменте терпели сокрушительный провал. Скрипку, впервые взятую в руки в четыре года, малыш сразу возненавидел и при первой же возможности разломал, с освоением пианино вышло не лучше – Леонид отчаянно сопротивлялся, даже когда учительница отрабатывала с ним элементарные правила постановки рук на клавиатуре и делал всё по-своему. Всё изменилось, когда во втором классе он услышал Рахманинова и испытал настоящее потрясение: «Да! Краеугольный момент! Кто-то где-то когда-то в те годы «поставил» мне второй концерт Рахманинова. Не помню – где! Не помню – кто. Но! Помню, что это был для меня – второй музыкальный удар… Вот так – пум! И все. Готовый. Это подействовало на меня так сильно, что я воспринял его почти религиозно. И стал какое-то время слушать этот концерт почти каждый день. Особенно начиная с финала…» Несколькими годами позднее произошло открытие наследия Мусоргского, музыка которого объяснила сразу всё – и импрессионизм Дебюсси, и Равеля с его смутным предчувствием массового интереса к афроамериканским ритмам, и Гершвина, перебросившего мостик от классики к джазу. Всему этому, конечно, не учили в тогдашних музыкальных школах – до всего приходилось доходить своим умом, наугад, почти вслепую.
Кто ещё из отечественных рок-звёзд приходил к року из классики? Пожалуй, никто – ведь даже Градский свои познания в области академического искусства сможет применить на практике только во второй половине 70-х, когда примется за серию до сих пор недооценённых сюит на стихи классиков мировой и русской поэзии. Опыт Бергера оказался уникален – в том числе и в плане освоения зарубежной популярной музыки. Конечно, были в его судьбе и THE BEATLES, тоже произведшие сильное впечатление. Но куда сильнее хлестнул по всему мировоззрению услышанный однажды на какой-то вечеринке хриплый, полный тоски и первобытной мужской страсти голос Рэя Чарльза. Если в эпоху повальной моды на джаз многие его поклонники даже себя называли не иначе, как «штатниками» - то есть фанами американской культуры во всех её проявлениях, то рок-музыка оказалась милее русскому человеку, скорее, в её европейском и особенно британском варианте. Пожалуй, даже битлов у нас всегда больше любили, чем «роллингов» не за то, что последние были большими хулиганами, а нам подавай мелодичную лирику. Мик Джеггер для нас был слишком «американистым», несмотря на своё лондонское происхождение, а уж за что американцы любят группу GRATEFUL DEAD, недоумевают даже сейчас иные маститые критики. Фанк, соул и другие чисто «чёрные» стили у русской публики вообще никогда не пользовались большим спросом. А Бергер проникся творчеством Рэя настолько, что даже выгравировал именно его имя на кольце, подаренном отцом накануне женитьбы. Между прочим, большой успех у девушек-студенток из Гнесинского училища, где Леонид постигал тайны игры на кларнете, юноша добивался, имитируя пение Рэя Чарльза один в один.
