Ludi мысли. Сборник людологических сочинений (доклады и статьи)

Дадим краткую классификацию бытия в возможности:

— Первой является автоматизированное бытие в возможности. Это так называемые символы. Возможность здесь не осознается, так как является автоматически закрепленной в форме навыка. То, о чем мы говорим есть, например, слова, в которых живет наш язык.

— Вторая форма — это «образы». Здесь следует отметить несколько основных характеристик: во-первых, это оценочность, проистекающая всегда из двойственности, таковы образы хорошего и плохого, добра — зла, правильности — неправильности. Человек, сталкиваясь с чем-либо, оценивает подчас автоматически насколько для него возможно участие в той или иной форме поведения. Образы делятся на необходимо — должные, которые впитываются нашим сознанием с молоком матери и на те, которые мы формируем самостоятельно на основе взаимодействия с окружающим нас, которое по необходимости вносит свои корректировки в этот процесс. Качество и характер образа всецело зависят от среды его формирования, точнее от тех образов, которые корреспондируют ему свое содержание. Образ может быть, как прописан в рамках закона, права, так и содержаться в так называемых «общеизвестных истинах». Отметим, что в основном образ — это динамика, которая касается только человеческого.

— Модели. Модели — это такая совокупность действий, выполнение которых гарантирует определенный результат, состояние. Это и обычная привычка, и простой навык. Модели бывают абсолютно разными, как по способу реализации, так и по количеству субъектов данной реализации. Например, все христианство было примером прекрасной модели, которая гарантировала вполне реальный результат — уверенность в том, что жить можно вечно.

Отметим, что в возможности должны быть детализированы следующие положения:

— Субъект реализации.

— Результат, который показывает, что реализация завершена.

— Процесс реализации, то есть то, что существует между «возможностью» и действительностью (результатом).

Из этих трех пунктов складывается цивилизация, ибо их жесткая регламентация и соблюдение и есть знание о будущем, умение управлять жизнью, предвидение, уверенность в завтрашнем дне и прочее.

Рассмотрим это на Аристотелевском примере мрамора и статуи. Субъектом здесь является скульптор, который знает о себе как о скульпторе, то есть человеке, который в состоянии сотворить статую. Не знай он о себе как о скульпторе, он никогда бы не приступил к процессу ваяния, так как любое его действие отражалось в его сознании через антитезу «правильное — неправильное», что приводило бы к сомнению, результатом которого явились бы депрессия и остановка работы, то есть возможность (которая представлена здесь в образе статуи) так и осталась бы нереализованной. Во-вторых, он знает свой результат — это статуя. «Статуя» — это бытие в возможности (БВВ), представленное образом, то есть набором таких признаков, которые делают ее статуей. Эти признаки есть отражение однотипного чувственного восприятия, любого, кто принадлежит к классу тех, кто знает о том, что есть статуя, то есть тех, кто имеет в своей общей возможности процесс, который есть переход возможности (мысли) в действительность — статую…

Философия рассматривала только возможность человека, продуцируя множество противоречий, наука рассматривала только результаты, сумма которых образовывала новое сознание, ходившее по кругу, ибо оно видело только то, что само же и создавало. Людология рассматривает все как необходимо существующее, при этом ставит себя посредством своего метода вне человеческого, избегая ошибки сознавать только то, что понимаешь…

3. О предмете и методе людологии

Что есть предмет познания? Это то, что необходимо предполагается как существующее — познавать означает конституировать бытие чего-либо относительно самого субъекта познания. Познание предполагает наличие метода, то есть той суммы установок, орудий, которые обеспечивают получение знания из предмета познания. Здесь уместна аналогия с процессом зрения. Увидеть, значит знать о существовании, быть уверенным в том, что то, что видишь и есть этот предмет. Методом является глаз… Скажите можем ли мы видеть свой собственный глаз (А. Шопенгауэр)? Видеть его без видения зеркала, вообще чего-либо отражающего?.. Степень остроты зрения определяет горизонты человеческого, существование которого всецело и полностью зависит от метода познания, от устройства глаза… За историю человечества можно по пальцам пересчитать тех, кто вырвал у себя глаза общества, создав свое видение, свой мир…

Вопрос пользы и вреда сводится к тому, какой глаз себе вырвать у окулиста — Истории; кто-то становится ницшеанцем, кто-то христианином, кто-то вообще выбирает популярное, общедоступное зрение — профессию, образование и прочее, многие же страдают близорукостью всю жизнь…

Для того, чтобы не впасть в зазеркалье необходим метод, применение которого не связано с самоизучением. Иными словами, для анализа человеческого необходимо знать, что есть не — человеческое, потому, что анализировать человека из самого человека невозможно. Точкой опоры для людологии здесь является игра, которая рассматривается именно как формообразующее начало любого явления. Игра есть единственное, что было до человека, она есть то, на основе чего мы можем установить подобие между собою и животными. Итак, предметом людологии (ludo — играю, logos — знание) является мир как универсум, а методом — анализ любого явления как игровой формы бытия. Причем игра понимается как форма реализации потенциального в действительное.

4. Сущность игры

Понимание игры как нечто, что противостоит неигровому вообще не выдерживает даже простейшей критики14. Й. Хейзинга так и не дал дефиниции игры по той простой причине, что игра и есть человеческое. Посмотрите на играющих детей, что вы видите? Игру? Нет, вы видите людей, чье бытие в данное время представляет собой процесс реализации «возможности» в действительность, где «возможность» — это маска, то есть детерминированный (правилами) набор признаков, реализация которых влечет за собой структурирование психического состояния, как самого субъекта (человека), так и внешней среды, посредством взаимодействия с ней. Действительность — весь тот комплекс окружающей среды, который вовлечен в игру, причем значение предметов зависит здесь и всецело определяется «возможностью» игры, представленной в виде символов. Так, если ваши дети играют в мушкетеров, то любой предмет, имеющий неправильную цилиндрическую форму на время игры для них будет шпагой. Детские игры реализуют те образы, нормы, принципы, которые впитывает в себя ребенок на той стадии, когда сам еще является только объектом игры, то есть тогда, когда вы с ним играете.

Здесь, чуть забегая вперед, дадим понятие алеантности игры. Алеантность (alea — жребий, игральная кость) — это степень того чувственного, что принято называть удовольствием, радостью… Игры можно разделять по степени алеантности, которая зависит от:

— Количества участников с одинаковым бытием в возможности. Здесь налицо следующая тенденция — чем больше человек принимает участие в той или иной игре, тем дифференцированнее «возможность» каждого из них, что с необходимостью приводит к различному стилю игры (внешнее выражение «возможности»), образующему в рамках одной и той же игры антагонизм, формой снятия которого является насилие. Субъект реализующий власть (детализированная зеркальная энтелехия «возможности») обладает большей степенью алеантности, нежели подчиняющийся.

— Того, насколько «возможность» лично сформирована. Все то, к чему мы приходим самостоятельно необходимо находит свое выражение в нашем поведении. Самая высокая степень алеантности наблюдается там, где человек вовлечен в игры, потенциальное бытие которых сформировано им на основе отрицания должного общественного бытия: преступление, творчество, любовь, предпринимательская деятельность, война (только в отношении таких личностей как Цезарь).

— Причины игры. Игра самодвижущаяся константа, выражающая себя в том, что возможное необходимо реализуется в действительное (вне зависимости от формы реализации). Заметим, что игры животных всегда приносят субъектам радость, за исключением тех случаев, когда их причина связана с необходимостью, выраженной в обстоятельствах, находящихся за пределами игрового — пожар, наводнение, засуха, миграции, фазы луны и прочее. Тоже обнаруживается и у человека: любая необходимость, продуцированная «возможностью» игры осознается как желательная, в то время, как необходимость, возникающая извне воспринимается резко негативно как вмешательство в суверенную сферу игры. Примером могут послужить ситуации от прерывания игры детей окриком о том, что пора обедать и до ноты протеста одного государства другому.

Существует множество других немаловажных факторов, на которых мы останавливаться пока здесь не будем; в целом же необходимо отметить, что самой высокой степенью алеантности обладают детские игры, так как в них личность ребенка составляет ту возможность, которую он воспринял через систему подражания. Разница между игрой детей и «деятельностью» взрослого человека состоит в том, что «возможность» последнего формируется не им самим, он одновременно играет в несколько игр (отец, начальник, гражданин, налогоплательщик и прочее), и та игра, в которой он участвует есть лишь малая часть общей возможности, форма игры не регулируется им самим, то есть является продуктом не -личного бытия в возможности.

Таким образом, не существует игры и не -игры. Существуют лишь игры с различной степенью алеантности.

Игра есть то, что снимает противоречия мысли, ибо именно в ней живет истина. Игра есть то, благодаря чему стабилизируется многообразное. Игра -это форма бытия всего биологически живого. Причем то, что нами сейчас не воспринимается как игра (например, навык) ранее обладало именно игровой природой. Так, например, письменность, которая сейчас стала обязательным атрибутом человеческого и воспринимается нами как должное и обыденное явление раньше была признаком принадлежности к высшей касте, которая окружала себя церемониалом (игрой с высокой степенью алеантности) — например, профессия писца в Восточных Деспотиях.

Существует четыре ступени алеантности:

— Самая первая реализация потенциального бытия, связана с повышенным эмоциональным фоном. Это знакомо каждому, кто делал что-то в первый раз. Здесь каждый без труда усмотрит игровой дух. Здесь же впервые снимаются противоречия возможности.

— Закрепление результата, использование формы игры.

— «Обычность», форма выражения труд.

— Навык. Характерная черта — отсутствие сознания возможности, интерпретация своих действий на уровне констатирующего самоконтроля.

Таким образом, сущность игры заключается в том, что игра является способом реализации бытия в возможности в действительность (формообразующей константой бытия).

Сочинение №4. О предмете людологии. Краткий очерк15

1

Современный XX век, так бережно прогоняемый системой восприятия времени, подарил нам самое большое чудовище, самого злобного и кровожадного Минотавра — младенца, речь идет о сомнении в его результативности — современный человек уже отказался от права на познание, на достоверное познание. Сегодня мы, люди технократического толка приписали себе функции Человека — действующего, существа отвечающего за самое себя как за субъекта действительного, изгнав фактор т.н. «духовности» к остаткам богословов и простых неудачников. Сегодняшний носитель разумности чуждается вопросов существа и сущности проблем так, как будто бы их наличие есть нечто аморально — гнусное по отношению к их обладателю. Увы, барьеры личного познания сегодня почти для всех — норма жизни, стена за которой спокойно и безмятежно, а не то, что должно превзойти для самое себя… как для Homo Sapiens.

Иногда, конечно, некоторого «сапожника», вдруг, да и осенит мысль о том, что у Наполеона тоже было всего лишь 24 часа в сутки для достижения собственной истории и предназначенности, но эта мысль нечто отвлеченное и никак уж не побудитель действия.

Нам уже трудно себе представить, что есть идеология в действии и почему интересно Гитлера слушали часами? Не потому ли, что он снимал сливки тяги к философии люмпенов и пролетариата? Но опять же XX век отбил всякую охоту обывателя к мысли через действие; и действия только на основе собственно — приобретенной достоверности критического анализа. Только действие, которое укладывается в представление целесообразности, в представление необходимости и это называется полезностью и отсутствием нездорового, не победоносного взгляда на эту жизнь… само понятие жизни в прикосновении к его пределу бесконечности вызывает чувство страха и желание спрятаться подальше в кругу известности и привычности, экономика почти вся основана на этом…

К чему можно призвать сегодня? Призвать так, чтобы не быть похожим на Матушку церковь, пропедевтику всего отчаянно философского? Нельзя требовать от каждого уединения мысли настолько, чтобы он думал только за самое себя в противостоянии всему тому, что в самое себя не входит по определению собственной воли, предшествующей по обыкновению, у сильного, действию.

Но именно неспособность сегодня мыслить так, чтобы в своем мышлении предопределять историцизм собственной судьбы рождает тоталитарность государственного, общественного по отношению к личностному.

Иммануил Кант, властитель дум, прежде всего своих дум, забыл указать в своем императиве на необходимость мыслить так, чтобы максима мысли могла быть всеобщим законом для всех, для него это, наверное, было, как процесс дыхания, — естественно и невозможно в своем отсутствии, но об этом не знали «полит-технологи» Нового времени, активно насаждавшие формы «лучшего» в умы нашего времени.

Наше предложение коротко по сути и достаточно безумно по своему содержанию. Необходимо сформировать форму познания, которая синтезировала бы в себе личностные и внеличностные моменты познания таким образом, что на основе самое себя как метода познания позволяла бы индивидууму определяться в своем отношении к универсуму явлений, доступных ему для восприятия таким образом, чтобы только он мог определять свое отношение к ним и управлять ими в отношении самое себя в области мысли. В перспективе своего развития это позволит снимать противоречия между эмпирическим знанием (не детерминированным по качеству, например, научность) и общедогматическими положениями среды, с которой индивидууму приходится сталкиваться как животному общественному.

Для чего это необходимо? Если говорить о гносеологическом аспекте, это позволит «упразднить», например, такое учение как «вещь в себе», ибо можно будет унифицировать и стандартизировать формы восприятия тех или иных объектов. Если же обратиться к форме социализации, то следует отметить, что именно таковы сегодня требования гражданской свободы, которые, к сожалению, не могут быть реализованы на основе современных представлений о человеке, месте человека, особенности тех способах и формах развития, которыми он должен руководствоваться при принятии политически ответственных решений. Сегодня мы с вами не можем сбежать от государства, от сферы публичного, формализованного идеального. Если раньше существовала ночь и свечи, и замирание жизни было действительно естественным, а коммуникация выглядела как следствие достижения согласия, церковь всегда оставалась последним форпостом обороны ослабевшего духа, то сегодня мы — продукт времени, которое куется так быстро и изменяется на таком уровне абстрагирования, что мы обязаны быть включенными в его ритм и динамику. Государство сегодня — это уже не интерес публичности, реализуемый в действительности каким-нибудь «приставом», это абстрагированность процессов до наивысших пределов, это таинство власти, это то, что пронзительно точно определил Гегель, это бытие Бога на земле. И этот Бог живет по правилам, которые вынесены за пределы каждодневного восприятия, лишены чувственного и представляют собой форму внеличностной необходимости, по своей силе сравнимой с законами неживой природы, фактически, непреодолимая сила.

Надо понимать, что государство — это всегда враг личности. Действительной личности, которая всегда сугубо индивидуальна и только самопознаваема; государство ценит выхолощенность и норму ненормальности, но никак не способность быть хозяином своей судьбы. Это не для него и не по его костюму.

Жить, будучи заложником тех представлений, которые специально потребляемы именно в таком виде большинством масс — глупо и необоснованно. Жить тюремщиком собственных помыслов, принося в жертву свое бытие в действительности во имя спокойствия мысленного — так же недостойно. Страшно оказаться перед лицом невозможности чувствования, осознавать, что это смерть, конец и не понять, что жизнь (еще одна общая персонификация внечувственного) прошла вне зависимости от собственной воли, потому, что собственности в этой воле никогда не было.

2

Каждый человек живет в области чувственного и внечувственного. Философия называет это сенсуалистическими перцепциями и рассудком, психоанализ — желаниями и мотивациями внеличного характера, обывательский разум — желанием и необходимостью. По-разному строятся формулы личных отношений к этим двум сферам, начиная от христианского универсализма преодоления плотских желаний и заканчивая ницшеанским «я хочу — значит, я должен». Декарт вообще первым уловил связь чувствуемого (как некоторой вторичности) по отношению к мыслимому. Cogito ergo sum отражает, помимо всего прочего, форму удостоверенности субъекта в мысли при наличии сомнения относительно чувственного: сначала внеличностное «мыслю», затем универсум чувственного — «существую» в его балансе рассудочного и чувствительного.

Чувства одноразовы по потреблению и отражаемы сознанием как помять по восприятию, мысль всегда независима и почти не поддается притяжению натурализма, всегда холодна в своем воспоминании и всегда будоражит в своем формообразовании.

Представляете, как было бы прекрасно, если бы ваши мысли были всегда адекватны желаниям в такой степени, чтобы можно было создавать свои желания на основе своих мыслей? Некоторые достаточно сильны, чтобы изучать традиции восточной медитации для приближения к таковой властности.

Персонификация единоличной властности свойственна всем субъектам творческого познания, каждый, кто хоть раз прикасался к священной форме индивидуальной уверенности в правоте своего «Я», только своего, знаком со сладостным чувством хранения тайны силы, ибо знание — сила уже личного духа. И каждый из нас, наверняка, обнаруживал, что, то самое лично — свое, персонифицированное в жгучей уверенности где-нибудь (если не повсеместно), составляет уверенность и основу суждения множества подобных тебе Homo Sapiens.

И тогда чувственная идеальной формы этого мира, воплощенная в вашей уверенности, восстает против того, что вы — не самое сокровенное и индивидуальное в этом мире, ведающее секретами жизни и устройства бытия. Тогда, может быть, чувственное говорит нам о том, что существует гордость познания. Каждый по — разному реагирует на обнаружение своей не уникальности и не способности быть богом и властелином самого сокровенного в человеке (мысли), но большинство из нас непременно апеллирует к авторитетности и к прошлому, задействуя прекрасный принцип «Знание — есть припоминание» (Платон). «Покойники» всегда внечувственны для познания и поэтому они есть средоточие именно рассудочного, зацикленного на универсальную подробность субъекту познания (и Гегель, и Кант, и Аристотель, и все, все, все были людьми, т.е. в категории рода полностью подобными каждому из нас). Смерть обезличивает и обесчувствывает содержание результата познания. Не менее действенный способ — поставить подобие результата познания как цель в качестве подобия. Такова идеология и политика Христианства. Субъект высказывания впервые предстает как возможно — подобный, но требующий присоединения к себе (абсолютная причастность — форма абсолютного подобия) не через форму присоединения мысли (это только один элемент), но через реализацию идеального начала (заповеди учения, идеальная рассудочная форма бытия возможного) в действительное в рамках восприятия одного индивидуума (верующего), т.е. конечная цель — полнейшее воплощение в чувственном первично идеального начала. При этом для того, чтобы не происходило естественного процесса «коррозии» при прохождении идеального в чувственное создается институт сторонних наблюдателей, бытие которых никоим образом не может быть связано чувственными рамками с теми, кто проводит в свою жизнь, в свое чувственное, идеальное начало, — иначе была бы возможна синхронизация процессов, а, следовательно, само идеальное начало было бы размыто относительно пределов самое себя в отражении личного сознания. Институтом таких сторонних наблюдателей становится церковь, задача которой именно в сохранении стандартов идеального и формы их воплощения в действительном в отношении неопределенного круга лиц.

Христианство впервые подарило истории познания систематичность массового равновесия идеального и реального при том, что сам процесс носил характер зависимости от формы своего протекания…

Необходимо понимать, что недооценивать роль чувственного и идеального становления общественной материи — совершено недопустимо.

Данная проблема всегда является решающей. И современность государственности с успехом демонстрирует нам, что сочетание баланса элементов чувственного и внечувственного может определять ход развития истории.

Для исторической безопасности совершенно недостаточно находиться в плену точек зрения, сформированных в те периоды, когда происходило становление того, что сегодня является формой бытия в действительности неперсонифицированного круга лиц на территории всего земного шара.

Боле того, мы не уверены в том, что данные вопросы можно давать на откуп так называемым «профессионалам» мышления, которые, изобретя систему ценностей или же методологию познания, могли бы в отрыве от самого широкого круга лиц использовать выводы для указания на те или иные формы развития. С другой стороны, предоставлять системам общества развиваться так, как они сами по себе развиваются — так же неразумно. Жить в плену представлений о благоденствии прошлого — удел либо глупцов, либо слабых. С другой стороны, для определенного государства, общества прошлое какого-либо другого государства (даже соседа) может быть воспринимаемо лишь как светлейшее будущее в силу специфики развития по тем или иным причинам (как известно, в области объективности государственного законы линейности времени действуют с большой натяжкой), но логично и действительно было бы предположить, что существует абсолютный лидер «переднего края», для которого вопрос хорошего формообразования нового необходимо трансформируется в поддержание всего хорошего старого. При этом критерием оценки опять же может выступать только чувственное начало массы усредненности, которая выражается в терминах прав человека, уровне жизни личности и прочее, и прочее. Возможно, что государство находится в жесточайшем кризисе политического развития, общее идеальное данного государства критически по своему развитию, но при этом частный уровень демонстрирует вполне приемлемую картину социума, которая кажется идеальной. И все равно рано или поздно приходится осматриваться оком полнейшей внечувственности, оком Вечной Осторожности, — появляются индивидуумы, личностное начало которых устроено таким образом, что проблемы идеального универсума воспринимаются ими как глубоко личные проблемы, чувственное начало данных субъектов лишено возможности чувствовать вне поля истины, а modus vivendi предполагает стабильность только в случае решения проблем универсума. При такой ситуации рождаются новые философские системы, новые формы познания, новые когнитивные системы построения достоверности. Обычно это связывается с философией, сегодня некоторые склонны видеть в данном уже несколько даже политическую оценку, ибо сама политика выступает краткосрочной формой создания содержания суждений неперсонифицированного круга лиц.

Кому вероятно то, что Шарль Монтескье подозревал об успехе своей теории разделения властей? Но, тем не менее, плод мысли существа чувствующего, страдающего определил форму суждения о вещах внечувственных сотен миллионов человек и определяет по сей день. Но так же было с уверенностью святой инквизиции, с верой фашистов, фанатизмом русских при Сталине, так было со всеми пленниками удачно сбалансированных когнитивных систем, воплощенных в действительность. Индивидуум каждый день определяет свой выбор присоединением к той или иной форме внеличной персонификации своего «Я». Иногда это происходит только в форме вне действительного, поскольку никак не связано с действием и тогда, только тогда, действенен становится, к примеру, психоанализ, который превращает в работу саму форму мышления, мысли, то, что всегда необходимо предшествует действительности действия масс. Это одна из форм личной подстраховки человека в мире сложнейших форм равновесия идеального и реального.